Первое начало термодинамики

Айфон Тодороки нашелся к полудню, причем полиция Мусутафу имела к этому весьма посредственное отношение. Ей удалось получить от оператора связи последнюю геолокацию – совсем недалеко от места убийства, – но айфона там не оказалось. Чуть позже какая-то старушка принесла его в участок соседнего района, объяснив, что нашла у дороги. Она думала, кто-то случайно его обронил. Никаких случайностей: айфон сплющило в лепешку, будто сверху по нему проехал танк. Чип флеш-памяти раздробило; получить с него информацию было уже нельзя. Кроме того, старушка оставила на корпусе целую кучу своих отпечатков. Кацуки и без того не ставил на бытовое ограбление, но теперь эта версия отвалилась окончательно. Грабители зачастую пытались избавиться от улик бездумно и как можно быстрее. Обчистив украденные сумки, их выкидывали где-нибудь поблизости. А смартфоны в принципе никто не выкидывал, их перепрошивали и продавали. Тут налицо было другое: телефон Тодороки забрали, потому что в нем хранилась – или могла храниться, по мнению злоумышленника, – некая информация. И разбили его по той же причине. Что ж, тогда следовало сосредоточиться на месте, где убили Тодороки, а случилось это в четырех кварталах от порта и в трех – от дома «пропавшего придурка», но Кацуки пока не видел здесь явной связи. Кстати, согласно анализу видео с дорожных камер, грузовик с тротилом, задержанный Шото, выехал из порта и направлялся на противоположный конец города. Иными словами, на порт указывало все без исключения. Под вечер Кацуки позвонила Исцеляющая девочка. Он обрадовался, решив, что ей начали приходить результаты анализов, и в них крылось что-то мозговыносящее. В его приветственном «Бакуго, слушаю» можно было различить нотки энтузиазма. – Здесь только что был Тодороки Энджи. Хотел забрать тело сына, – поведала Исцеляющая девочка. Погрешностям мобильной связи не удавалось скрыть ее недовольный тон. Кацуки буквально видел, как она хмурится и поджимает губы. – Я сказала ему, что отдам тело Шото после того, как придут последние результаты анализов – если они меня устроят. А придут они завтра утром. – Какого хуя?! – возмутился Кацуки. Надо было сдержаться и выразить мысль как-нибудь поизящней, вроде «Это неслыханно!», но к тому моменту он слишком заебался. – А меня вы не захотели спросить? Расследование еще не окончено! – Мы провели вскрытие, сделали все тесты. В крови Шото нет наркотиков, он не принимал никаких препаратов, в его желудке лишь рис и скумбрия. У меня нет поводов сомневаться в посмертном диагнозе, который я озвучила утром. Тело Шото уже все мне рассказало, поэтому я собираюсь вернуть его семье и подписать разрешение на кремацию. – Вы издеваетесь? Это же главная улика! – Для твоего успокоения я отправлю тебе отчет о состоянии Шото на триста двенадцать страниц, включающий фотографии, данные его медкарты и результаты химико-токсикологического исследования. Повторюсь: в смерти Тодороки нет загадки. Кацуки набрал полные легкие воздуха и медленно его выдохнул, пытаясь успокоиться. Исцеляющая девочка была в чем-то права. Аутопсия выполнена, биоматериал забран. Что еще они могли сделать? Вероятно, Исцеляющая девочка не ошибалась и в том, что смерть Тодороки была абсолютно понятна и объяснима с научной точки зрения: в ней не фигурировало ни волшебной саморассасывающейся пули, ни неизвестного науке яда. Кацуки следовало смириться. – Ладно, – с неохотой уступил он. – Спасибо, что предупредили. – Не за что, мой мальчик. Доброго вечера. Стоило звонку оборваться, как в голове у Кацуки что-то щелкнуло. Старатель так спешил кремировать собственного сына, словно пытался что-то скрыть. У убийцы Шото были огромные руки, а его собственный отец в два раза превышал размерами среднестатистического мужчину… Во всем этом мог быть смысл, да? Поковырявшись в базе биометрических данных, Кацуки выудил оттуда отпечатки Тодороки Энджи и сравнил их с отпечатком неизвестного, оставленным на виске Шото. Алгоритм не нашел совпадений: более разные папиллярные узоры сложно было вообразить. Кацуки зарылся пальцами в волосы. Нормальная была идея, жаль, что не подтвердилась. Когда он добрался домой и наконец лег спать, ему снилось собственное тело, валяющееся на тротуаре со свернутой шеей, одинокое и несуразное. Стояла ночь, температура воздуха падала, а вместе с ней остывал и Кацуки. И никто не спешил найти его, чтобы вызвать полицию, потому что никому во всем мире не было до него никакого дела. Утром в пятницу, когда смерть Тодороки была уже во всех новостях, Кацуки все-таки отправился в порт, прихватив с собой Каминари. Они поехали на одной машине, поэтому тот без устали тянул свой кофе и бубнил: – Отдел организованной преступности считает, что за транспортировкой взрывчатки стоит «Фронт освобождения». Думаешь, к убийству Тодороки тоже причастны они? – Не уверен. Они идейные... Может, не богатая верхушка, но основная часть... Если б кто-то из них убил Тодороки, это бы уже увековечили во всех доступных формах, а убийцу канонизировали. Тодороки убил кто-то очень тупой... – Тупой – потому что не попытался избавиться от тела? – Да. Другой вариант – ему похуй, что тело нашли. Он ебически богат или ебически болен. Либо и то, и другое. Этот человек может быть связан с «Фронтом освобождения», но… Я все еще не уверен. – Понятно, – сказал Каминари и уткнулся в свой кофе. – Странно без Шото, правда? Вот тебе верится, что он умер? – Нет. Не верится. Кацуки правда не верилось. Мозг любил поиграть в странные игры. Он почему-то снова и снова возвращал Кацуки к мысли, что Тодороки не мог так легко умереть. Богатство и успех плохо вязались с финальностью бытия. Тодороки как будто должен был с минуты на минуту появиться, недоумевая, зачем кого-то отправили расследовать его убийство. Особенно сильный когнитивный диссонанс вызывали воспоминания о вскрытии – они ощущались придуманными, хотя Кацуки видел все собственными глазами. – И мне не верится. Добравшись до порта, они надолго застряли на проходной у главного въезда. Как только Кацуки заявил охранникам о своем намерении поговорить с их руководством, те начали перешептываться, делать таинственные звонки туда и сюда, и невыразительно извиняться за ожидание. Спустя пятнадцать минут Кацуки окончательно укрепился во мнении, что начальник порта делает все, лишь бы не беседовать с ними, но им все-таки дали добро на вход. Один из охранников вызвался сопровождающим. Как оказалось, на аудиенцию даже не нужно было идти: Кацуки и Каминари усадили в компактный, как гольфкар, электромобиль и повезли к главному зданию по специально выделенной полосе. Справа, где виднелась береговая линия, расположился грузовой терминал: ряды кранов и площадки с контейнерами, издалека напоминавшие разноцветные детальки Лего. Слева тянулись административные здания. Между ними сновали портовые работники в одежде со светоотражающими полосами. В одной из групп рабочих Каминари углядел здоровяка с волосами, выкрашенными в цвет фуксии, и не преминул пихнуть Кацуки в бок: – Зацени-ка того чувака! А говорили, если я покрашусь в розовый, никто не возьмёт меня на работу. – В государственном секторе – не возьмёт. Точно не детективом. – Это несправедливо! – Жизнь вообще несправедлива. Кричали чайки. Наблюдая за окружающей суетой, Кацуки понимал одно: порт – это город в городе, и он нихуя не знает о его организации, ни о территориальной, ни о социальной. Однако и с абсолютным нулем знаний удавалось вывести, что здесь безумно легко что-то спрятать. У полиции Мусутафу нет столько мощностей, чтобы хорошенько изолировать каждый проезд, каждый склад, каждый причал и каждый док. Даже у полиции префектуры в сумме не набралось бы столько мощностей. Значит, у злоумышленников всегда останутся лазейки, чтобы скрыть запрещённый груз. Охранник высадил их перед главным зданием, запустил внутрь, отсканировав свою ключ-карту, и повел к лифту. Кацуки и Каминари следовали за ним, время от времени переглядываясь «со значением». Было ясно: никто тут не желал их присутствия, и никто не собирался оставлять их без надзора. Неудивительно. Кацуки изначально сомневался, что провозить тротил через порт возможно без содействия – как минимум, молчания – со стороны руководства. Речь ведь шла не о десяти и не о ста граммах, а сто пятьдесят килограммов занимали место. Место, подотчетное администрации порта, так?.. На самом деле, цель сегодняшнего визита заключалась не столько в поисках способа, которым тротил доставили в порт, и не в розыске человека, который покрывал доставку. Этим по-прежнему занимался отдел организованной преступности. Кацуки больше волновало, кто в порту мог быть причастен к убийству Тодороки. Его вопрос немного сужал зону поисков: Тодороки бывал здесь (как и другие полицейские, задействованные в расследовании), допрашивал определенный список лиц… Вероятно, кто-то из них был замешан в тротиловом деле, и вопросы Тодороки заставили его занервничать. Этот человек мог сболтнуть что-то по неосторожности – то самое, что привело Тодороки туда, где он встретил свою смерть. В теории выглядело складно, а вот на стадии проверки все начало разваливаться. Кацуки заранее составил список тех, кого опросил Тодороки, и проверил их по базе. Ничего. Ни судимостей, ни правонарушений, кроме штрафов за превышение скорости. Рост и вес у всех находились в среднем диапазоне, то есть, под описание убийцы они не подходили. Однако в порту было достаточно других здоровяков. Работа докеров, грузчиков и стропальщиков требовала отличной физической формы. Мог ли один коллега упросить другого свернуть шею копу? Гипотетически, да, если их связывали общие грязные делишки. Начальник порта Танака Кента уже ждал. Это был немолодой сухощавый человек с неприятным лицом и сильной проседью на висках. Он сам впустил Кацуки и Каминари в свой кабинет и представился по канонам делового этикета, при этом отталкивающая мина не покинула его ни на секунду. – Ваши коллеги тут уже бывали. Порт остановил работу на день, чтобы они смогли провести обыск с собаками, а мне придется заплатить за простой как за отработанные смены, ведь люди присутствовали на местах… И это не говоря о выплате неустойки логистическим компаниям за задержанные поставки. Кацуки кивнул, пытаясь изобразить сочувствие, которого не испытывал. Он понимал, своей речью начальник порта пытался заставить их почувствовать неловкость, а где неловкость, там обычно и спешка. Спешить он не собирался. – Очень жаль, что полиция Мусутафу доставила вам столько хлопот. Тем не менее, мы вынуждены просить вас позволить нам поговорить с вашими людьми еще раз. Вы ведь знаете, что один из ведущих детективов по тротиловому делу убит? – Это произошло за пределами порта. Что заставляет вас думать, что мои парни причастны? – Не могу сказать. Тайна следствия. – Насколько я понимаю, судебного разрешения на обыск у вас нет, поэтому снова останавливать ради вас работу порта я не стану. Либо используйте ту информацию, которой обладаете, либо приходите с ордерами на каждый угол. Ответ господина Танаки не стал для Кацуки неожиданностью. У Тодороки и его команды был ордер, но обыск ничего не дал. Они не нашли даже контейнер, в котором тротил изначально доставили в порт, а без контейнера невозможно было определить, когда и откуда он прибыл. Ничего не мешало привезти его несколько месяцев назад и спрятать на складе, зарезервированном для одной из корпораций, где тот и ждал своего часа. Главное – стабильная среда без перепадов температур. Во второй раз судья не позволит тут все перелопатить без веских оснований. – Можно мы просто осмотримся? – попросил Кацуки как можно более миролюбиво. Он готовился к очередному отказу, но начальник порта оказался благоразумнее. Открытая конфронтация с полицией была ему не на руку. – Можно. Наденьте каски, жилеты, слушайтесь супервайзеров и не суйтесь в зоны с ограниченным доступом. И не мешайте моим людям работать! – Господин Танака снял трубку радиотелефона, оттарабанил короткий код и гаркнул: – Химари, зайди ко мне. Срочно! – Трубка с грохотом вернулась на базу. – Это моя ассистентка… Поможет вам сориентироваться. Со всеми вопросами обращайтесь к ней. Кацуки молча кивнул. Еще один соглядатай, который будет следить, чтобы они не доставляли проблем. Спустя несколько минут подоспела помощница господина Танаки в очках и синем костюме с юбкой ниже колен. Порозовевшие скулы и часто вздымающаяся грудь выдавали то, что она бежала. Типичная отличница, дисциплинированная и исполнительная, хотя по возрасту почти ровесница Кацуки. – У нас тут детективы, – объяснил ей начальник порта, выделив последнее слово так, будто к ним нагрянула стая крыс. – Опять. Хотят осмотреться. Выдай им защиту и проводи их, куда им там надо. Хитрый выбор слов. Как если бы старый бюрократ готов был распахнуть перед ними любую дверь, да только хрена лысого. – Хосино Химари, к вашим услугам! – По крайней мере, ассистентка казалась более человечной. Нервничала, хотела быть полезной, смотрела с любопытством. – Пожалуйста, идите за мной. Кацуки и Каминари поблагодарили господина Танаку за содействие, получили в ответ неприязненное «Пожалуйста» и вышли в коридор следом за Химари. – Так чем я могу вам помочь? – спросила она. Кацуки протянул список тех, кого опросил Тодороки: – Нам надо поговорить вот с этими людьми. – Вызвать их ко мне в кабинет? – Нет. Просто отведите нас к ним. Господин Танака не хотел, чтобы мы надолго отвлекали сотрудников. – Хорошо. Если так вам будет удобней… Втроем они спустились вниз и по внутренним переходам между зданиями добрались до склада защитного оборудования. Надев светоотражающие жилеты и каски, они обошли рабочие места каждого из списка, одно за другим. Кацуки представлялся, внимательно наблюдая за реакцией, а после задавал одни и те же вопросы. Работали ли вы вчера? Когда закончилась смена? Во сколько вы покинули порт? Куда пошли или поехали потом, какой дорогой? Видели ли что-нибудь подозрительное? Возвращались ли в порт после этого? На вопросы ему отвечали без энтузиазма, некоторые не скрывали раздражения. Один признался, что в ночь со среды на четверг после работы пошел в бар с друзьями, а когда Кацуки уточнил, что за бар, заорал: «Река Ои»! В прошлый раз меня расспрашивали, где я пью, в этот... Где хочу, там и пью! Пью там, где наливают!» Кацуки хотелось ответить ором на ор, но это бы только затормозило и без того небыстрый процесс. В мыслях он превратил хама в кучку кровавых ошметков, а в реальности – переключился на следующего. Зато Кацуки получил еще одну возможность убедиться: никто из тех, кого опрашивал Тодороки, не подходил по габаритам. В ночь убийства Тодороки трое были на дежурстве. Работа остальных закончилась вечером, но они жили в других районах, а в порт после конца смены не возвращались. У всех было довольно твердое алиби. По итогу Кацуки некого было даже вызвать на допрос в участок. Но, опять же, были и другие – те, кто никогда не попадал под подозрение. – Мы так ничего не найдём, – ударился в пессимизм Каминари. – Да. – Потому что кто-то не хочет, чтобы мы что-то нашли. Понятно, кто. Начальник порта, как и остальные представители администрации. Никто не желал обвинений в связях с террористами. – Да. – Чего ты заладил «да, да»? – ответил Каминари громким шепотом. – Ты же Бакуго! У тебя всегда есть план! Заметив, что последний опрос закончен, ожидавшая в стороне Химари приблизилась: – Надеюсь, вы узнали все, что требовалось. Кацуки почувствовал: сейчас их начнут выпроваживать, приговаривая, что пошли для них на тысячу уступок. Нужно было что-то предпринять, и срочно. – Я подумал… Раз уж мы здесь… – Кацуки собирался аккуратно закинуть удочку, но в процессе понял, что аккуратно не выйдет. – Вы бы очень нам помогли, если бы позволили взглянуть на товарно-транспортные накладные вашего грузового терминала. В качестве исключения. – Простите, но это невозможно, пока у вас нет ордера, – насупилась женщина. – Я мог бы получить его, но, боюсь, ордер все усложнит. Господин Танака не хотел снова останавливать работу порта, а именно это и придется сделать. Может быть, даже не на один день – в зависимости от того, что мы тут найдем и как скоро. Вы же понимаете, убийство полицейского… Суд пойдет нам навстречу. – Ваш предшественник с командой управился здесь за один день, а мы предоставили им полный доступ. Транспортные накладные они тоже проверили, и счета-фактуры, и упаковочные листы, и таможенные декларации… – И ничего не нашли, а я найду, – самоуверенно заявил Кацуки. – У меня свой подход. Готовы ли вы поручиться за то, что порт не вовлечен ни в какую противозаконную деятельность? Он занимает несколько квадратных километров. Уверен, даже местный руководитель службы безопасности не знает до конца, что происходит на подконтрольной ему территории. – Вы так говорите, будто мы все поголовно террористы и изготавливаем взрывчатку, чтобы использовать ее против собственных детей. – Кацуки понял намек. Школа Хинодэ. – Пресса раздула историю о том, что нас покрывает «Фронт освобождения», а это какой-то бред. Я понимаю, чем громче слова, тем лучше они продаются, но это клевета! – Разве вы не хотите положить ей конец? – Хотим. Сейчас вы заговорите про сотрудничество, но сотрудничество тоже подразумевает нарушение процедуры… Неужели нельзя сделать все официально и избежать остановки порта? – Боюсь, что нет. – Коносаменты – это коммерческая тайна. Вы обязаны это знать! – с упреком воскликнула ассистентка начальника порта. – Это не так. К коносаментам имеет доступ широкий круг лиц. Они не являются конфиденциальными документами. А если имена отправителя или получателя хотят скрыть, оформляют слепые коносаменты. – Хоть когда-то юридическое образование Кацуки пригодилось. Он закончил фразу и понял, что почти убедил Химари. Почти. Осталась самая малость. Главное – не переборщить. От запугивания быстро уставали, тогда наступало время отложить кнут и вспомнить о пряниках. В них Кацуки был не силен, поэтому прибегнул к стратегии того, кто разбирался лучше. Он по-Мидориевски склонил голову, проникновенно посмотрел из-под ресниц и улыбнулся: – Вы невероятно нам поможете! Наверное, в исполнении кудрявого хуеплета такие манипуляции смотрелись органичнее. Каминари вытаращился на Кацуки, словно он вырастил посреди лба длинный витой рог. Химари начала краснеть, бурно и неостановимо. – Позволите сделать один звонок? – пролепетала она. – Конечно. Химари отошла, чтобы позвонить начальнику. Каминари сделал большие глаза и принялся жестикулировать. Кацуки отмахнулся от него: что за детский сад. Химари вскоре вернулась, все такая же красная: – Обычно мы так не делаем… Но вы уже тут, так что мы решили пойти на уступку… В качестве исключения. – Мы быстро! – заверил Каминари. Их все-таки отвели в кабинет помощницы начальника порта. Туда же вызвали специалистов из айти-отдела; они принесли ноутбуки и быстро настроили временный доступ в систему электронного документооборота. Кацуки и Каминари выделили отдельный стол, который был слишком тесен для них двоих, но, по крайней мере, Химари сидела на другом конце кабинета и оголтело печатала на клавиатуре, создавая иллюзию, что ей нет до них дела. – В чем-то она права, – поделился Каминари, понизив голос. – Команда Тодороки все проверила во время обыска... Не знаю, что ты надеешься найти. – То, что они упустили. – И что же это? Каминари хотел услышать простой, легко интерпретируемый ответ, но его у Кацуки не было. В идеальном мире следовало начать проверку с начала, подвергнуть каждый элемент логическому анализу и выявить несостыковки. Аномалии. Проблема заключалась в том, что их мир был не идеальным, время поджимало, а несостыковки и аномалии появлялись вследствие человеческого фактора. Иногда они не значили ровным счетом ничего, а иногда – накладывались друг на друга, уводя по ложному следу. Но это не значило, что не стоило и пытаться что-то найти. – Аномалию. – Как в игре? Да это жесть! Довольно скоро Кацуки раскаялся, что затеял все это. Он был внимательным, и у него была прекрасная память, но ни внимательность, ни память не могли помочь в ситуациях, когда нужно проверить сотни одинаковых документов. Каминари выглядел так, будто его укачало на американской горке. Однообразная активность, требовавшая постоянной концентрации, быстро его утомляла, и он переставал реагировать на раздражители, становясь вялым и бесполезным. Если бы ему довелось оказаться на месте Золушки, он бы в жизни не отсортировал горох. Скорее, лёг бы на пол и расплакался. – Сосредоточься, – шепнул Кацуки. – В следующий раз нас не пустят сюда без ордера. На третьем часу подвернулась удача. Сходу нельзя было сказать, было ли это что-то реально подозрительное или Кацуки просто вошёл в измененное состояние сознания, когда видишь связь всего со всем, – но, по крайней мере, это было хоть что-то. Его внимание привлек коносамент на контейнер из Китая, на одну половину заполненный разнокалиберными строительными гвоздями, а на другую – швейными иглами. Необъяснимая, казалось бы, комбинация. Получателем груза было юридическое лицо, а именно склад «Запасная комната», расположенный где-то на выезде из Мусутафу. Поскольку адресантом был не магазин стройматериалов, или товаров для рукоделия, или какой-нибудь мелочевки, а название «Запасная комната» ничего не говорило Кацуки, он ввел адрес склада в поисковик. Результаты поиска заставили его напрячься: гвозди и иглы должны были отправиться на склад индивидуального хранения вроде тех, где люди оставляли свой хлам при переезде. Конечно, можно было насочинять любопытную и совсем не связанную с криминалом историю, почему их заказали именно туда, но Кацуки не хотел этим заниматься. Гвозди и иглы иногда использовались в качестве начинки для бомб, чтобы увеличить урон. Если за неделю пространство порта пересекли и взрывчатое вещество, и то, что использовалось в качестве шрапнели, кто-то мог планировать в Мусутафу крупный теракт... Или Кацуки себе это придумал, потому что заебался проверять накладные. Задержать контейнер было нельзя – в покупке гвоздей и игл мелким оптом, насколько бы странной она ни выглядела, не было состава преступления. Кацуки просто переписал номер коносамента, а также название и адрес склада. После этого он поблагодарил Химари и попросил передать его признательность начальнику порта. Химари ответила «Пожалуйста» и «Спасибо, обязательно передам», глядя на Кацуки с необъяснимым ожиданием и чем-то, напоминающим тоску. Стоило покинуть главное здание, как Каминари громко выдохнул: – Черт побери, ты флиртовал с ней! – Заткнись. Кацуки не флиртовал. Он пытался скопировать доверительную манеру Мидории. Возможно, неудачно. Возможно, Мидория совсем не вызывал доверия, и то, что он делал, называлось иначе. – Ты флиртовал с ней! – Мне пришлось. – Кацуки наконец осенило, что за тоску он увидел во взгляде Химари. – Ну же, не смущайся! Я никому не скажу. – Очевидно, Каминари собирался растрепать всем. Да и пусть. Это пойдет на пользу репутации Кацуки: никто не заподозрит, что женщины его не волнуют. – Знаешь, что меня напрягает? – продолжил Каминари без какого-либо перехода. – Теперь все говорят про «Фронт освобождения». Они набирают популярность. – И? – Их начинают бояться. – Послать им в честь этого поздравительную открытку? – Да не... Просто я думал, что «Фронт освобождения» ненастоящий. Типа, байка. Толпа психов, которые хотят устроить революцию и творить анархию. Разве это не сюжет «Бойцовского клуба»? – Глупо смотреть на них как на толпу психов. Это разные люди с разной мотивацией, которых что-то объединило... объединило недовольство. Кто-то из них не готов рисковать, а кто-то собирается идти до конца. Среди них могут быть внутренние группы, созданные по принципу знакомства или родства… Но, если «Фронт» и причастен к убийству Тодороки, мы не сможем пересажать всех его членов. Если виноваты все, то не виноват никто. – И это самая длинная речь из всех, что ты произнёс за последний месяц. – Иди нахуй. – Да, вот это больше на тебя похоже. Когда они вернулись в автомобиль, Кацуки наконец смог проверить почту. Первой на глаза попалась рассылка для всего участка: гражданскую панихиду по Тодороки назначили на завтра. – Бля, – ругнулся Кацуки вполголоса. – Что? – Старателю все-таки отдали тело его сына. Он уже подсуетился организовать похороны. Так торопится, словно хочет спрятать следы, но я проверил его… Чисто. – Да не, он просто такой, – успокоил Каминари. – У мужика в принципе нет терпения. Если ему что-то всралось, надо это немедленно организовать, а после хоть потоп. У меня бабушка следит за новостями. Рассказывает обо всех скандалах в муниципальном совете. Там иногда такое творится!.. Когда они подъехали к участку, Кацуки заметил перед ним «Кибертрак», поглощавший свет матовыми пепельными боками. От вида этого уродища мигом стало не по себе. По грубым прикидкам, стоило оно в разы больше, чем мог бы себе позволить кто-то из сотрудников, включая старшего инспектора. Значит, в участок приехала проблема. Не так уж много людей, способных на покупку «Кибертрака», притащили бы сюда свои жопы в этот час. Если отсеять крупные чины из регионального полицейского бюро, предпочитавшие классику понтам, зануд из прокуратуры и дорогих адвокатов, оставался только один, и он наверняка явился по его, Кацуки, душу. Сколь острое, столь же детское желание развернуться и уехать прочь без всяких выяснений парализовало Кацуки, и он застыл, буравя взглядом номерной знак «Кибертрака». – Красавец, правда?! – присвистнул подошедший Каминари. – Интересно, сколько такой стоит? – Подержанный – миллионов десять. Новый – хуй знает. Каминари зашипел, будто обжёгся: – Дорого!.. А ты откуда знаешь, сколько стоит подержанный? Сидишь на таких сайтах, да, да? – Соберись, – одернул его Кацуки. – Этот ублюдок автопрома привез сюда Старателя... – Старателя?! – перебил его Каминари и тотчас смиренно наклонил голову: – Ну все... – Учитывая, что его драгоценный сыночек мертв, а мы пока не принесли голову убийцы на блюде, он в ярости. Не бубни и не прикидывался идиотом... – Я и не прикидываюсь! – Я сам с ним разберусь, – пообещал Кацуки. Долг ведущего детектива – принять удар. Даже если попутно тебя изнасилуют в мозг. Они заметили Старателя, едва переступили порог участка. Тодороки Энджи трудно было упустить из виду. Он возвышался над столами детективов, как колоссальный титан, готовый уничтожить несчастное население Шиганшины – если б титану вздумалось вылить на себя полфлакона «Версаче». Похоже, светилу их муниципального совета в молодости перебили переносицу, и запахи он просто не различал. Кацуки не доводилось встречаться со Старателем лично; нехилый ростище, лицо ебаната и сбивающий с ног аромат лимона заставляли думать, что лучше бы так было и впредь. То ли Кацуки испускал какие-то волны, то ли в участке объяснили, кого надо искать, – как бы то ни было, Старатель уверенно взял курс на него. Чем ближе он подходил, тем более огромным становился. Кацуки не был ни низким, ни хилым, но рядом с этой махиной ярко чувствовал, что отстаёт по всем параметрам. Старатель был взбешен. – Это ты то дерьмо, которое ведёт расследование по делу моего сына? – громогласно вопросил он. Если бы такое озвучил кто-нибудь другой, в отделе не преминули бы захихикать. Да хоть тот же Каминари. Но сейчас он застыл за плечом Кацуки, вытянувшись наизготовку, и ему было совершенно не до смеха. Всем остальным – тоже. Они пытались раствориться в пространстве. – Начнем с того, что я не дерьмо, – сообщил Кацуки. – Я сержант Бакуго Кацуки, а это, – он махнул в сторону Каминари, – старший офицер Каминари Денки. Он не сомневался – Старателю и без того известны их имена. И не потому, что в участке кто-то перевёл стрелки на них, а потому что ещё в тот день, когда им передали дело, на стол Тодороки Энджи легла толстенькая папка с их послужным списком. На Каминари Старатель не взглянул. Его противоестественно-синие глаза продолжали буравить Кацуки: – Ты и в подметки не годишься Шото! Мой покойный сын справился бы с этим делом ещё до обеда. – Ну и отлично, – осклабился Кацуки. – Может, поручим раскрытие собственного убийства ему? Просто замечательно, что он справится до обеда, потому что завтра после обеда вы собираетесь его сжечь. Он буквально услышал в мозгу панический визг Каминари, которому пообещал разобраться со Старателем и сам же все испортил. В свое оправдание Кацуки мог сказать: он был не готов, что его сходу назовут дерьмом. За время работы в полиции Кацуки не раз попадал в абсолютно позорные ситуации – случай с онлифанщицей тому доказательство. Один из самых стремных эпизодов, о котором он не мог вспоминать, не морщась, закончился обвинениями в том, что Кацуки затеял драку с потерпевшим. Потерпевший действительно на него бросился, но драки как таковой не было... О чем никто не хотел слушать, потому что кто-то что-то там увидел и неправильно понял. Кацуки прошёл все круги ада, пытаясь обелить свое имя после этой херни. Глядя на нависающего над ним Старателя, который был бы не против выбить ему передние зубы, Кацуки невольно подумал, что драка с членом муниципального совета, потерявшим сына два дня назад, станет ещё более позорным пятном на его репутации. Звания лишат, как пить дать. Отправят в патруль... Да хорошо, если в патруль! Следом за этим откровением прилетело другое. Когда-то в юности Кацуки был ужасным солипсистом и считал всех остальных людей в своей жизни никому не интересной массовкой. Несколько лет на полицейской службе – и он начал догадываться, что, вероятно, и сам статист в жизни кого-то большого, богатого и обремененного общественным весом. Например, Старателя. И если Кацуки не будет обходиться с ним на уровне почтения, к которому Старатель привык, тот его размажет. – Прошу меня простить, – исправился он, пока не стало слишком поздно. Сама его суть воспротивилась этим унизительным извинениям, но они были необходимы. Кацуки тридцать. Он, мать его, сержант. Иногда нужно просто проглотить свою гордость и... – Мы делаем все возможное, но то, что вы поторопились забрать тело, не пойдет на пользу расследованию. Тодороки Энджи непроизвольно вызывал в Кацуки тот же набор эмоций, что и его собственный отец: гнев, страх и вынужденное смирение. Они закольцовывались друг в друге, полностью взаимообусловленные. Страх порождал смирение, смирение выгорало в гнев. Проявлять истинные эмоции с подобными людьми было нельзя, поэтому из гнева рождался страх. Кацуки ненавидел бояться. – Мне сказали, что экспертиза завершена. Сколько еще вы собирались держать моего сына в холодильнике? Он не какой-нибудь бездомный, которого можно покромсать и забыть, он заслуживает нормальных похорон! – взревел Старатель. На щеку Кацуки приземлились микрокапли слюны. – Все вокруг твердят, что делают все возможное, а дело ни хера не движется! – Убийства расследуют за ночь только в сериалах, – вместо того, чтобы протереть лицо, Кацуки расправил плечи. Доминирующая поза, мать твою. Внутри его корежило от отвращения, но он не собирался это показывать. – Вероятно, в деле замешана организованная преступность... Шото, кстати, потребовалось полгода, чтобы перехватить груз со взрывчаткой, так что с «до обеда» вы загнули. Блядь. Он снова это сделал. Язык Кацуки – его главный враг. Надо было молча отбивать поклоны в пол, лебезить и надеяться на благосклонность, а не рушить остатки фантазий оголтелого папаши о его гениальном сыне. – Думаешь, ты тут самый резкий, сержант Бакуго?.. – пророкотал Старатель и, внезапно затихнув, полез в карман пиджака. Вряд ли он носил там пистолет размером с горошину. И действительно, то, что он оттуда извлек, оказалось всего лишь визиткой. Старатель передал ее Кацуки, громко вздохнув: – Всегда говорил Шото: не ходи в полицию, копы плохо кончают. Звони, если дело встанет. С бюрократией помогу, с остальным – по обстоятельствам. После этого он, не прощаясь, развернулся и погреб к выходу каменной поступью, которой позавидовала бы и статуя бога Тамонтэна. Кацуки оглянулся на Каминари. Тот стоял с вытянувшимся лицом, почти не дыша. Поняв, что эмоциям наконец можно дать выход, он отмер: – С ума сошёл?! Ты обещал поговорить с ним, а не провоцировать его! – Он оставил свою визитку, так что он это проглотит. – Просто, блин, удивительно! Я уже приготовился к смерти. Кацуки оставил при себе мысль о том, что тоже приготовился к смерти. Или хотя бы к разжалованию.  – Старатель ищет вендетты, а самому ему на убийцу не выйти, даже со всеми его связями. – То есть, ты ему нужен. – Или так, или завтра я отправлюсь регулировать дорожное движение. Или меня найдут на трассе за городом, без головы и ногтей. Каминари передернуло. – Фу. Гадость. Кацуки пожал плечами. Пока что из увиденного и услышанного ему удавалось заключить одно: похоже, Старателя бесили те, кто его боялся. Такое не редкость среди людей с авторитетом и взрывным характером. У самого Кацуки авторитета было на два грамма, но и он терпеть не мог, когда перед ним мямлили. Вспомнить, к примеру, Мидорию. В начале знакомства Кацуки считал его тряпкой и срывался на нем при любой возможности, пока тот не сел на него своей тощей жопой на занятии по физподготовке – и посмотрите, куда зашли их отношения. Кацуки сам виноват. Тогда он не знал выражения «мягкая сила» и не догадывался, что победить можно не уничтожив, а завоевав. Кацуки был слишком прямолинеен для подобного коварства. – Мне надо отлить, – буркнул он и ушёл в туалет. Пора уже отмыться от слюней Старателя, да и вообще отдышаться. Где те прекрасные времена, когда Кацуки занимался унылой текучкой и ныл об этом?.. Благо, ныл он только мысленно. После умывания немного полегчало. Кацуки хотя бы не чувствовал, что ему в прямом смысле харкнули в рожу. Сердце, однако, до сих пор билось учащенно, надпочечники бурно вырабатывали адреналин, и все тело Кацуки оставалось мобилизованным, готовясь продемонстрировать классическую реакцию «бей или беги». Сбегать бы он, конечно, не стал. Кацуки с силой зажмурился. Закрыл мокрое лицо такими же мокрыми руками, чувствуя, как капли приземляются на рубашку. Подышал: давай, успокаивайся. Пусть ненадолго, но все нервное позади. Вряд ли после такого эпичного ухода Старатель вернется с новыми претензиями и обвинениями. Напряжение не покидало. Та часть Кацуки, которой приходилось тушить его внутренние пожары, заметалась, выбирая, какую бы стратегию применить… Не то чтобы она всерьез что-то выбирала, взвешивала и обмозговывала. Она состояла из импульсов, мощных автоматических реакций. Ее роль заключалась в том, чтобы быстро сбросить давление, отвлечь от дискомфорта, вернуть иллюзию покоя. Эта часть Кацуки никогда не блистала изощренностью. Она подкинула ему мысли об алкоголе – отвратительном нажирании до беспамятства, – но он уже пил на этой неделе, и ни к чему хорошему это не привело. Из-за того, что история с виски закончилась звонком об убийстве Тодороки, Кацуки время от времени ловил себя на ложной ассоциации: если бы он не купил тогда бутылку «Сантори Токи» и не поехал к Мидории, Шото был бы жив. Думать так было в корне неверно, Кацуки это понимал, но его усталость и вызванная ею компульсивность считали иначе. Ладно. К черту алкоголь. У Кацуки была другая плохая привычка. Его тупой механизм преодоления, к которому он прибегал с упорством наркомана. Секс. Нет, не так. Секс с Мидорией. Кацуки убрал руки от лица и уткнулся мрачным взглядом в собственное отражение. Его гордость говорила забить на Мидорию. Пусть наслаждается Антигравитационными Сиськами, пока может. Рано или поздно они все равно обвиснут. Его тело говорило, чтобы гордость заткнулась, потому что у него есть потребности, которые кто-то должен удовлетворять, и лучше бы это был не он сам с резиновым членом. Его часы, в конце концов, говорили, что их нужно забрать. После непродолжительной и заведомо провальной борьбы с самим собой Кацуки полез в карман за смартфоном. Сколько бы раз он это ни делал, когда он набирал свое жалкое «я приеду?», его неизменно снедали стыд и злость на самого себя. Опять он не справился. Снова не дотерпел до среды. Но пятницу от среды отделяла примерно вечность, и он не мог столько ждать, чтобы прочистить голову. Благо, хотя бы Мидория не утомлял себя моральными дилеммами. Его мир казался до завидного простым. Он никогда – почти никогда – не отказывал, не отказал и сейчас: «Конечно, Каччан». Незамысловатое согласие вызвало в Кацуки взрыв допамина, на силе которого он дотянул до конца рабочего дня. Запросил ордер на обыск склада индивидуального хранения, разыскал Айзаву, чтобы тот подписал его запрос. Однажды Кацуки спросили, могут ли ордер оформить за пятнадцать минут. Оформить-то его, естественно, могли, но для этого требовалось, чтобы планеты выстроились в ряд, звезды сошлись, и все люди, задействованные в судебном ходатайстве, оказались на местах и не поленились проверить рабочую почту. Поскольку была пятница, а время обеда осталось далеко позади, Кацуки почти не надеялся, что его запрос одобрят сразу. Слишком много раз он обжигался на бессмысленной бюрократии. На улице вечерело. Айзава ушел – он старался не засиживаться допоздна, памятуя о старинном правиле, что подчиненные не могут покинуть пост, пока этого не сделает начальник. Сотрудники дневной смены стали потихоньку рассасываться. Кацуки выключил компьютер. – Ты помнишь, что похороны Шото завтра? – обратился к нему на прощание Каминари, роясь в сумке. Из ее разверзнутого чрева торчала скомканная желтая олимпийка для спортзала и надорванный пакет рисовых крекеров. – О таком забудешь. – Как-то все слишком быстро происходит, да? У меня голова кругом. Жизнь вообще не стояла на месте. Кацуки решил последовать ее примеру и отправился к Мидории. Он бы предпочел преодолеть свой путь позора как можно скорее, но вместо этого собрал все пробки на маршруте, и каждый раз, когда он останавливался вровень с чужими окнами, ему мерещилось сальное понимание в обращенных на него взглядах: «А, ебаться едешь». К моменту, когда он оказался перед дверью Мидории, Кацуки был максимально накручен. С него чуть ли искры не сыпались. – У тебя кто-то есть? – выпалил Кацуки с порога. После прошлого раза лучше перебдеть, чем недобдеть. У него не было конкретного плана, одно наитие, и сейчас оно требовало что-то сделать. У Кацуки выдался ужасный день. Больше всего на свете он хотел об этом забыть, просто вырубить пластинку. Оттого, что он бесконечно прокручивал в голове детали и пытался найти в них новые смыслы, дело не двигалось. Нужно было как-то пнуть себя под зад. – Что? – хлопнул глазами Мидория. Судя по всему, он только вернулся домой и ещё не успел переодеться. Вряд ли он был не один. – У тебя в квартире кто-то есть? – повторил Кацуки медленнее и громче. Если верить лицу Мидории, он все меньше понимал, чего от него добивались. – Нет? – полуспросил он. Кацуки отпустил дверь, избавился от ботинок, наступив на задники, и, бросив свое тело вперёд, толкнул Мидорию к стене. Стоило отдать ему должное, удар он принял безмолвно. Пока он осознавал себя в пространстве, Кацуки рухнул перед ним на колени и принялся судорожно расстёгивать на нем штаны. В тот момент, когда он высвободил член Мидории, входная дверь, замедленная доводчиком, громко захлопнулась позади. – Каччан... – растерянно выдохнул Мидория. У него не стояло. Кацуки хотел отпустить ремарку по этому поводу, но понял, что проще поработать рукой. Он сплюнул на ладонь, принялся размазывать по стволу Мидории, чтобы лучше скользило, и уже эти нехитрые манипуляции заставили его подняться. Тогда Кацуки засунул член в рот. Он не пытался проделать какое-нибудь игривое эротическое дерьмо; если совсем начистоту, сосал он так себе. С достаточной практикой он бы, может, и поднял навык, но минеты никогда не входили в сферу его интересов. Это сейчас он действовал на инстинктах и той странной блажи, которая после трепки у начальника заставляла ринуться в подворотни на поиски первой в жизни дозы и других сомнительных радостей. Стоять на коленях перед другим мужчиной, держа его хер во рту, было унизительно, но слушать в мыслях эхо воплей Старателя почему-то было еще унизительней. Что этот ублюдок вообще о себе возомнил? Кацуки знал, не он один задавался этим вопросом, и это знание приносило некоторое облегчение, будто на глубокую, отчаянно кровоточащую рану наклеили пластырь. Он вобрал член в рот до упора, насколько вообще мог, не провоцируя рвотный рефлекс, втянул щеки и попытался сосать. Получалось хуево. Слюни тут же начали бежать, как у бешеной собаки. Но, наверное, усилия возымели успех: Мидория сверху рвано выдохнул и вцепился ему в волосы двумя руками. В следующую секунду Кацуки понял: он это не от восторга, а потому, что хотел, чтобы Кацуки взял глубже. Он взял. Выбора особо не было. Стоило головке толкнуться в свод глотки, как Кацуки начал давиться. Здравый смысл требовал отодвинуться, но он скорее задохнулся бы, чем выставил себя жалким перед Мидорией. Его биология вступила в недолгий бой со здравым смыслом. В то же время колебания и давление в его горле заставили Мидорию дёрнуть Кацуки на себя и кончить так обильно, что у того сперма пошла носом. Кацуки отвалился в сторону и кашлял до слез, пытаясь прочистить дыхательные пути. Все это время Мидория причитал: – Прости меня, прости! Ты в порядке? Кацуки сипел, отфыркивался и старался вернуть себе способность дышать. Как только стало понятно, что смерть миновала, он ретировался в ванную, где долго сморкался, пытался выполоскать вкус спермы изо рта, набирал в ладони воду и опускал в нее лицо, чтобы охладить пылающие щеки. Если б Кацуки мог открыть в ванной портал и уйти отсюда, не напоровшись по дороге на понимающий взгляд Мидории, он бы, несомненно, так и сделал. Что там тот понимал? Что у Кацуки проблемы? А когда их не было? В конце концов, он не мог отсиживаться в ванной целую вечность. Пришлось выйти. Мидория ждал под дверью с тем самым лицом, которое Кацуки так не хотел видеть. С лицом «я у тебя в голове». – Твоя конча у меня в носу, долбоеб, – выплюнул Кацуки, как если бы Мидорию это оскорбляло больше, чем его самого. – Даже не знаю, что сказать... – Не похоже, что выпад задел Мидорию. Его лицо осталось спокойным; большие зелёные глаза смотрели абсолютно невозмутимо. – Ты первый начал. А, ну да. Почему бы не свести все к разборкам в песочнице? Ты стукнул меня по голове, поэтому я въебал тебе совком. Ты припер меня к стенке с твердым намерением отсосать, поэтому я имею полное право кончать куда захочу. Кацуки расхотелось вести беседы. – Гони мои часы, – потребовал он. – Сейчас принесу, – пообещал Мидория. – Подождешь? Как будто у Кацуки был выбор. Пока он переминался с ноги на ногу, не зная, чем себя занять, зазвонил домофон. – Грави... – начал было Кацуки. Его пробило острым, почти фатальным сожалением о том, что он надеялся ртом на член Мидории. Он не договорил. Мидория примчался, оглушительно топая, сорвал трубку и громко спросил: – Мам? Ты уже тут? Отлично. Намечалось воссоединение семьи, а Мидория забыл об этом упомянуть. И даже не попытался остановить Кацуки, когда тот схватился за его ширинку. Ну что за Деку. – Я сваливаю, – процедил Кацуки. Он был не против госпожи Мидория, только не через десять минут после того, как ее сыночек чуть не прикончил его, спустив ему в носоглотку. Если на Кацуки сейчас посветить ультрафиолетом, проявится много интересного. Мидория смотрел на него с улыбкой. Черта с два она была невинной. – Ты все равно столкнешься с ней в подъезде, – заметил он и открыл дверь. В следующую секунду лифт доставил на этаж госпожу Мидория. С тех пор, как Кацуки видел ее в последний раз, она набрала ещё больше дополнительных килограммов, но ее это не портило, а будто бы делало добрее. Она выглядела как образцовая японская мать из рекламы: скромно одетая, в ортопедической обуви, с практичной кожаной сумкой и раскладным синтетическим шоппером, доверху забитым контейнерами. – Изуку, Кацуки! – радостно воскликнула госпожа Мидория, заходя в квартиру. Что ж. В прошлый раз они столкнулись при печальных обстоятельствах. В голове у Кацуки крутилось другое, и у госпожи Мидории тоже. Никто не стал глубоко копать. Хотелось бы оставить все в том же состоянии, но... С опозданием на десять лет Кацуки осознал: ей все известно. То есть, вообще все, кроме, может быть, того, как он называл Мидорию на первом курсе. Если б она знала, то выставила бы Кацуки ещё в самый первый раз, когда Мидория привел его к себе домой. Его обдало волной жара. Как ему смотреть в глаза этой женщине? Он перед ней будто голый. Голый и с хуем в жопе. Ну и позорище. – Здравствуйте, госпожа Мидория, – сказал Кацуки со всей вежливостью, которая была ему доступна. – Я как раз собирался уходить. – О, дорогой, – рассеянно откликнулась Инко, одной рукой похлопывая его по плечу, а другой передавая раздутый шоппер Мидории. – Я привезла Изуку домашней еды, но ее хватит на всех. Останься, поешь с нами! Что-то в ней, в ее мягкой улыбке и в том, как она смотрела, заставило Кацуки притормозить. Его редко когда кормили забесплатно, а дорогим не называли и вовсе никогда. Не то чтобы ему этого не хватало, просто... Теперь он чувствовал некоторое долженствование. Здравый смысл подсказывал: лучше уйти. Они с Мидорией не пара. Незачем имитировать невозможное. Обеды с матерью – что-то из мира нормальных людей, где есть «он» и «она», которые обязательно обменяются кольцами, наделают детей и будут вместе, пока их не разлучит смерть или развод. Это не про них с Мидорией, но вполне могло бы быть про Мидорию и Грависиськи. Заметив, как Кацуки колеблется, Мидория улыбнулся шире и легонько кивнул, будто бы уговаривая. Желание уйти выросло до максимума. Вместо этого Кацуки бросил: – Спасибо за приглашение. Он не сдался! А если и сдался, то своему любопытству, а не их уговорам. Кацуки хотел узнать, какую жратву привезли Мидории. В итоге, его усадили за кухонный стол, где он сидел в одиночестве, как большой босс, пока Мидория и его мать наворачивали круги вокруг, подогревая еду, раскладывая ее по тарелкам, готовя чай, поднося приборы и расставляя все по ваби-саби. Кацуки стало неуютно от их возни. Отчего-то вспомнился отец. На людях он не вел себя как домашний тиран, производя впечатление скромного и рационального, идеального семьянина. Террор всегда начинался и заканчивался в стенах его дома. Отцу нравилось чувствовать себя главным. Большим. Наверное, компенсировал невпечатляющее телосложение. К двадцати Кацуки хватило бы сил переломить ему хребет, но он не делал этого по двум причинам. Во-первых, это бы положило конец его карьере. Его всему. Во-вторых – и осознавать это было тошнотворно, – Кацуки испытывал перед отцом почти суеверный ужас, который вбили в него так крепко, что он не представлял, как от него избавиться. Его столько лет учили во всех формах, что с отцом невозможно справиться, он почти бог, и как он скажет, так и будет. Кацуки не знал, как бороться с абсолютом в лице отца. Он забрал у него маму, свободу, кто знает, что ещё, а Кацуки совершенно никак не боролся и ненавидел себя за это. Как и любой автократ, отец обожал, когда вокруг него разводили суету. Он любил сидеть за столом на кухне – прямо как Кацуки сейчас, – и с молчаливым неодобрением наблюдать, как мать сервирует для него трапезы. По его мнению, она никогда не отличалась расторопностью. К тому же, она была спесивицей со внешностью иностранки (Кацуки пошел в нее), а это не те качества, которыми должна обладать правильная японская домохозяйка. Из Кацуки он выбивал дурь кулаками, а свою жену изводил бесконечными придирками. Кацуки не помнил, чтобы он хоть раз поднял на нее руку – но и это ее не уберегло.  Кацуки рывком поднялся из-за стола, заставляя воспоминание оборваться. Подошёл к Мидории, который нарезал брусок тамагояки с крабовой палочкой внутри, оттеснил его плечом: – Дай я. Он бы облек это в форму «Подвинься, задрот», если б они были одни. – Ладно, – легко согласился Мидория, по технике безопасности протягивая ему нож рукояткой вперёд. Закончив с приготовлениями, они расселись. Ещё со времён академии Кацуки хранил размытые воспоминания о том, что Инко хорошо готовила. Сегодня она даже чересчур расстаралась, принеся картофельный салат, рис с кукурузой, тамагояки, котлетки тсукуне и мраморный кекс с матча. Мидория, наверно, был на седьмом небе. Кацуки знал, что обычно творилось у него в холодильнике: если он и покупал что-то кроме полуфабрикатов и закусок из комбини, оно валялось на полках до тех пор, пока не становилось превосходным рассадником плесени. Мидории, старшая и младший, хором сказали: – Приятного аппетита! Кацуки не сказал ничего, а просто начал есть. Еда действительно была вкусной. – Кацуки, как тебе? – обратилась к нему Инко. Он издал неопределенный звук. – Если бы ему не нравилось, мы бы давно об этом узнали, – заметил Мидория, изо всех сил стараясь скрыть усмешку. Кацуки с трудом поборол желание пнуть его под столом. Он справится. Ему тридцать. Он детектив полиции. – Изуку, ты совсем ничего мне не рассказываешь. Как у тебя дела? – воспользовавшись ситуацией, обратилась к сыну госпожа Мидория. Мидория начал мямлить. Поделиться ему было нечем. О работе он говорить не мог, о Кацуки тоже. Кацуки ждал повествования о Грависиськах, но о ней не вспомнили – видимо, тоже из-за Кацуки. А зря, он бы послушал. Если и был кто-то ещё, достойный упоминания, Мидория деликатно пропустил его в своем наискучнейшем рассказе о приготовлении мапо тофу и выборе нового спортивного костюма. Инко слушала с глубочайшим интересом и задавала вопросы. Кацуки героически сдержал несколько реплик вроде «Да блядь». Чтобы не сорваться, он запихивал в рот куски покрупнее и пережевывал потщательней. Заметив, с какой скоростью он уминает то, что ему наложили, госпожа Мидория участливо поинтересовалась: – Добавки, дорогой? Только оставь место для десерта! Ему дали ещё риса и подложили дополнительную котлетку. Мидория в своих разглагольствованиях переключился на тему погоды. Кацуки мрачно жевал. – Есть какие-нибудь планы на Золотую неделю? – вдруг полюбопытствовала госпожа Мидория. Кацуки чудом не подавился. «Она точно знает, что мы трахаемся», – снова подумал он и шмыгнул носом. Он сих пор чувствовал запах спермы, хотя высморкался раз двадцать. Кацуки даже не мог винить Мидорию в том, что он проболтался. Их странные отношения сами наводили на мысли. И вот он тут, ест с Мидорией и его матерью за одним столом. – Нет, мам, – кротко ответил Мидория. – Никаких планов. У всех много работы. – Отдыхать тоже иногда нужно. Кацуки, ты доел? – не получив ответа, госпожа Мидория забрала у него пустую тарелку. – Ну что, время сладкого? После того, как они съели по куску кекса и выпили чай, госпожа Мидория удалилась с чувством выполненного долга. На прощанье она долго обнимала сына, снова и снова повторяя, как редко он у нее бывает, и, кажется, пустила слезу. Мидория ныл, как пятилетка: – Ну ма-ам! Кацуки испугался, что этот тоже расплачется, но все закончилось благополучно. Госпожа Мидория ушла, в последний момент похлопав Кацуки по плечу: – Береги себя, дорогой. Увидимся. Дверь закрылась за ее спиной. Кацуки и Мидория остались вдвоем в неуютно сгущающейся тишине. Они молчали так усердно, что разом стало слышно миллион вещей. Биение собственного сердца. Дыхание. Шум от соседей, втекавший сквозь стены: далекие телевизоры, пылесосы, чьих-то громких, топающих как слоны детей. Кацуки запоздало вспомнил смятение, охватившее его, когда мать Мидории появилась из ниоткуда. Мало что провоцировало в нем такое чувство беспомощности, как социальные протоколы и прочая обязаловка. Встреча с Инко ничем не грозила Кацуки, кроме тяжелой рефлексии после, но… День явно был не подходящий. Как и обстоятельства. А Мидория не дал Кацуки выбора. Еще и помешал ускользнуть по лестнице своей болтовней… Эмоция успела остыть, но все равно доставляла дискомфорт, как колючка, застрявшая в стельке кроссовка. Кацуки предпочел бы избавиться от нее, чтобы не начать хромать через пару шагов. – Почему ты вечно пытаешься опозорить меня перед своей матерью? – хмуро спросил он. Мидория захлопал глазами. – Я не пытаюсь опозорить тебя перед своей матерью. Почему ты так думаешь? – Ты не предупредил меня, что она придет. – Ты не оставил мне шанса! – Я был здесь, когда она... – И что? Она знает, что мы общаемся. Она видела тебя в больнице. Да, Мидория Инко видела Кацуки в больнице, куда он примчался из-за ее сына. Из-за того дерьма, которое с ним случилось. С этого все началось во второй раз. – Никто не подумает о тебе ничего плохого из-за того, что ты иногда заходишь в гости к старому другу, – продолжил Мидория. Иногда? К старому другу? Кацуки не знал, над чем посмеяться первым. Даже Урараку, поглощенную матримониальными фантазиями, заставило забеспокоиться его появление, а уж она наверняка не считала Кацуки соперником. Идиотка. – Ты порой такой Деку, что я прямо хуею. Если б проводился мировой чемпионат по ебле в глаза, первое место стало бы твоим. – Удивительно, что ты хоть тут не пытаешься меня обойти, – хмыкнул Мидория и, прежде чем Кацуки разинул рот, добавил: – Останешься? – Нет. Он приперся сюда в третий раз за неделю. Завтра была суббота – и похороны Тодороки, что автоматически подразумевало парадную форму, толпу людей с кислыми лицами и длинные речи. Мидория, вероятно, тоже собирался на панихиду, но Кацуки сомневался, что от него требовалось надеть китель, фуражку и белые перчатки. – Я купил зубные щётки, – сообщил Мидория как бы походя. Будто Кацуки нуждался в его зубных щётках. Будто он о них просил. Разом стало как-то муторно. Зачем это все, а? Кацуки хотел просто и понятно. Чтобы только секс, тоже простой и понятный, без диалогов, без ожиданий. Но без диалогов и ожиданий такое было под силу провернуть только с дилдо и точно не с Мидорией, учитывая его любовь к болтовне и мозгоебству. Ко всему прочему, он не видел чужих границ. Зачем он вечно лез со своими щетками, матерью, картофельным салатом и заботой, от которой Кацуки не знал, куда себя деть? Это сбивало с толку. Лучше б водил Урараку по ресторанам и не отвечал на сообщения. Кацуки никогда в жизни не написал бы «игнорируешь???» человеку, который действительно его игнорировал. Он был бы рад, если бы затеял все это с кем-то другим... Была только одна проблема. Ни с кем другим не получалось: ни с мужчинами, ни с женщинами. А Мидория был испытанным средством. И он умел держать язык за зубами... В основном, умел. – Мои часы, – напомнил Кацуки. Мидория вернул ему часы. Кацуки молча забрал их, открыл дверь и вышел в зеленоватый сумрак подъезда. Зубные щётки, ха.