Первое начало термодинамики

Уехав от Мидории, Кацуки думал, что вернётся домой и ляжет спать, но накрученное и в то же время потерянное состояние, какое неизменно нападало на него, стоило шагнуть за порог квартиры Мидории, не проходило. Кацуки знал всего две стратегии по борьбе с ним: работа и спортзал. С работой на сегодня было покончено, поэтому он взял курс на спортзал, но через три квартала развернулся и все-таки поехал домой. В этот раз не помог бы и час интенсивного кардио, а вот дрочка… В салоне настойчиво мерещился запах Мидории. Откуда он мог исходить? Нахмурившись, Кацуки понюхал часы на своем запястье. Он, блядь, сходит с ума. Металл не впитывает запахи. Кацуки некстати вспомнил про зубные щетки. Потом про Инко, про предыдущую встречу с ней. Про седьмое января прошлого года – первый учебный день после рождественских каникул. День, когда во время неудачной попытки разминирования произошёл взрыв в школе Хинодэ. День, когда Мидория чуть не погиб. Как и все даты, связанные с травмирующими событиями, то седьмое января запомнилось Кацуки в миллионе ненужных подробностей. Во что он был одет (черный костюм с серой рубашкой), что ел на завтрак (овощи на пару, яичницу и ветчину). Во сколько именно Джиро воскликнула: «Тут ребята из восьмого района сообщают о минировании школы!». Было раннее утро: он приехал на работу пятнадцать минут назад и еще не успел ополовинить первую чашку кофе за день. Все вяло собирались на утренний брифинг. – Ой, да ладно, – протянул Киришима, закинув ногу на стол, потому что в его мире это выглядело круто и по-мужицки. – Сколько раз такое было? Наверняка дети со своими шуточками. Джиро поджала тонкие губы: – Не похоже. В восьмой запрашивают свободных патрульных со всего города, чтобы эвакуировать ближайшие кварталы. Спустя десять минут опоздавший на брифинг Айзава принес весть: это не ложное сообщение и не учебная тревога, школу Хинодэ действительно заминировали. Дети еще не успели прийти на уроки; то, что, предположительно, было бомбой, обнаружил охранник. Здание немедленно освободили от людей, началась эвакуация жителей окрестных домов. Прямо сейчас в школу ехал отряд разминирования. – Оказывается, зачем-то они все-таки нужны, – позубоскалил Киришима. Его неосторожное заявление привело Кацуки в ярость. Потянувшись через проход, он сбросил ногу Киришимы со стола. – Какого?.. – взвился тот, но, напоровшись на взгляд Кацуки, затих. «Я собираюсь стать взрывотехником», – прозвучал в голове голос мелкого соплячного Мидории. Не поэтому ли Кацуки психовал? Он знал, Мидория уезжал проходить курс по взрывотехнике при Национальном исследовательском институте полицейской науки в Касиве. Этот курс курировало Национальное полицейское агентство Японии, пройти отбор туда было практически нереально. Без Мидории в Мусутафу стало спокойно. Можно было пойти куда угодно и не бояться наткнуться на него в очереди в супермаркете. Спокойно и безумно… одиноко? Спустя несколько лет работы в Касиве и других городах Мидория все-таки вернулся. Впервые увидев его, Кацуки почувствовал себя так, будто встретил призрака. Он и сам не понимал, почему так разнервничался. Ничего ведь не случилось. Со временем ему удалось успокоить свой мозг, и все вошло в накатанную колею… Но некоторые дни просто не укладывались в общий ряд, верно? Их участок продолжил продираться сквозь один из таких дней, изо всех сил пытаясь игнорировать проблему. Никто не мог сосредоточиться. Откуда Кацуки знал это? Он сам был на иголках. Около десяти утра кто-то крикнул: «В восьмом рвануло!». Внутри Кацуки что-то оборвалось. Вокруг начали бурно обсуждать, был ли взрыв контролируемым, но вскоре пришли к выводу, что нет, и что-то пошло не по плану. Мусутафу погрузился в хаос. Службы быстрого реагирования стекались в восьмой. По новостям крутили сбивчивую и противоречивую информацию. Репортеры и очевидцы снимали одно и то же: наполовину обрушившееся здание школы, над которым поднималось серое облако не то дыма, не то пыли, выставленные заграждения и патрульных, которые просили людей разойтись, машины пожарных и скорой помощи со включенными мигалками. В какой-то момент появились военные, но быстро уехали. Кацуки следил за обстановкой по коротким сообщениям от коллег и публикациям в Интернете. Его не должно было касаться то, что происходило на другом конце города. У него были свои дела, свои расследования… Если инцидент в школе Хинодэ определят как теракт, то им будет заниматься Специальная команда по расследованиям на уровне префектуры. После полудня Кацуки сломался. Айзава сидел в своем офисе. Как самый осведомленный человек в участке, он должен был знать. Кацуки зашел к нему и закрыл за собой дверь. – Кто был в группе разминирования? Айзава отвлекся от экрана компьютера и нехотя потер виски. – Тебе это зачем? – Кто был в группе разминирования? – повторил Кацуки, давая понять, что без ответов не уйдет. Айзава насупился, но все-таки перечислил имена. Три из них ни о чем не говорили Кацуки, на четвертом он болезненно сглотнул, хоть и готовился его услышать. Почему-то он знал, что услышит именно его. – Твой друг? – проявил проницательность Айзава. Нижняя губа Кацуки непроизвольно дрогнула. Мидория был ему кем угодно, только не другом. – Нет. Они никогда не дружили. Всегда было что-то, что удерживало их отношения от баланса, от здорового сосуществования, от ровной приятельской заинтересованности. Кацуки не мог вообразить себе реальность, в которой захотел бы стать другом Мидории. Просто другом. – Мы вместе учились, – объяснился Кацуки, чтобы не сойти за психопата. Ему не нравилось говорить об этом. Кому бы понравилось, когда внутрь запускают руки и копаются во внутренностях, где все и так кровоточит? – Понятно. – Он жив? – По последней информации, да. Его и еще одного парня достали из-под завалов. – Знаете, в какую больницу их отправили? – Нет, но это, скорее всего, будет Мемориальная клиника Альдера. Там хорошее ожоговое отделение. – Спасибо, – поблагодарил Кацуки и вышел из кабинета, оставив Айзаву в задумчивости почесывать подбородок. Вечером после долгих метаний он все-таки отправился в больницу. Он ни на что не мог повлиять, не способен был ничего изменить и не понимал толком, зачем так рвется туда, но не знал, как заставить себя усидеть на месте. Впрочем, в первый день его никуда не пустили. Повсюду сновали репортёры, и Кацуки удалось только перекинуться парой слов со знакомыми из полицейского наряда, прибывшего, чтобы усилить защиту больницы. Через несколько дней, когда шумиха немного улеглась, он явился в больницу снова, всеми правдами и неправдами добившись, чтобы его пустили. Наверное, на руку сыграло и то, что после случившегося к Мидории должны были валом валить полицейские – как коллеги и как сотрудники органов безопасности, пытающиеся получить свидетельские показания о теракте. Больничный персонал устал от них отбиваться. Кацуки выдали многоразовый бейдж детектива, заставили купить медицинский халат, бахилы и маску в вендинговых аппаратах на первом этаже и, убедившись, что он не будет распространять инфекцию, позволили пройти дальше. С замиранием сердца Кацуки поднялся на очень металлическом лифте. Нашел необходимое отделение. Нашел палату Мидории… Перед ее дверью он затормозил. Дыхания не хватало. Руки леденели. Кацуки посвятил всю свою жизнь тому, чтобы доказать, что он ничего не боится, – но он тоже боялся. Он был всего лишь человеком, и в этот момент все человеческое, что было в нем, орало. За этой белой больничной дверью находился тот, кто стал его первой любовью. Годы рефлексии – и Кацуки мог произнести это в своей голове, не отпираясь и не придумывая оправданий. В свои девятнадцать он был влюблен в Мидорию, его идиотское веснушчатое лицо, вырвиглазно-красные «Найки» и все остальное, что так сильно бесило. Другого объяснения происходившему тогда не находилось. С Мидорией у него был первый (и вообще какой-либо) секс. Кацуки сделал много плохого этому человеку, а тот ни разу не ответил ему злом. Мидория был всем, чего ждали от главного героя тупого супергеройского сериала: среднестатистическим задохликом из неполной семьи, добившегося всего бесконечной работой над собой, добрым сердцем и неебическим упрямством, от которого у Кацуки лопались сосуды в глазах. Единственная поправка: не было никакого сериала, а реальная жизнь никого не щадила. Мидория стал взрывотехником, как и хотел, подорвался на самодельном взрывном устройстве какого-то психа, оказался здесь, и теперь никто не знал, выживет он или нет. Двое из тех, кто приехал на вызов вместе с ним, погибли, ещё один сильно пострадал. Как во сне, Кацуки подошёл к двери, взялся за ручку, повернул ее, заглянул в палату. Он ожидал увидеть бледного перебинтованного Мидорию, но напоролся на целый консилиум врачей. Их спины и головы полностью скрывали кушетку. Кто-то пришикнул на Кацуки, и он вымелся в коридор, толком не соображая, что делает. После этого он не возвращался в больницу какое-то время, а потом пришел опять. Он больше не пытался попасть в палату Мидории. Просто сидел в коридоре и гипнотизировал взглядом дверь. За ней могло скрываться все, что угодно, в том числе пустота, потому что Мидория умер, и палату освободили. Если дела так и обстояли, Кацуки не хотел об этом знать. Не прямо сейчас. Пусть завтра на работе ему кто-нибудь расскажет. Спросит, пойдет ли он на гражданскую панихиду. Кацуки ответит «нет», но все равно придет. Приткнется в углу, чтоб не привлекать внимание. После того, что случилось, Мидорию, конечно, выставят в закрытом гробу. Накроют сверху флагом. Все оденутся в парадное, оркестр будет играть выжигающий глаза марш, а женщины – беззвучно плакать. Кацуки сделает вид, что ему до всего этого нет дела, доберется домой и надерется до кровавых чертей. Он вышел из больницы. Пока он брел к своей «Хонде», его внутренний критик произносил голосом отца тираду о том, какой же Кацуки слабак. Зассал выяснить, сдох ли его стремный ебырь или нет. Как и отец, внутренний критик не стеснялся в выражениях. Отца не стало пять лет назад, а Кацуки до сих пор оставался заложником его влияния. Иногда он сомневался, что найдет способ избавиться от него без психотерапии, но позволить кому-то ковыряться в своих мозгах было слишком унизительно. Да и не так часто этот хуила выползал. Кацуки в порядке, а если и нет, то будет. И Мидория, скорее всего, был жив, потому что никто не говорил о его смерти… Это ведь не всеобщий заговор молчания? Но что-то не давало Кацуки покоя, и еще через неделю он предпринял новую попытку. Снова приехал в больницу, снова поднялся на лифте в ожоговое отделение, снова приблизился к двери. Замерев перед ней в состоянии взвинченного тупняка, Кацуки, как и всегда, попытался предугадать варианты развития событий. Их было всего два: Мидория там и Мидория не там. Слева приблизились шаги. Кацуки подумал: «Медсестра», – и инстинктивно повернул голову. Напротив него остановилась немолодая полноватая женщина с усталыми глазами. Мидория Инко. Удивительно, после стольких лет он все ещё помнил ее имя. Хоть Кацуки и был в маске, рассеянный взгляд госпожи Мидория почти сразу сменился взглядом узнавания. Ну да, волосы. У Кацуки они оставались все такими же светлыми и торчали все так же. – Здравствуй. Ты Ка... – женщина замялась, пытаясь сообразить, как его звали на самом деле. Неудивительно. Мидория вечно твердил «Каччан то, Каччан се» при ней и вообще при всех. А теперь Кацуки, побитый жизнью мужик на пороге тридцатилетия, на «Каччана» никак не тянул. – Кацуки, – представился он. – Здравствуйте, госпожа Мидория. – Как поживаешь, Кацуки? – За ее вежливым вопросом он разобрал: «Тебя давно не было. Приполз сюда, потому что мой сын чуть не умер?». – Нормально. – Да не очень. – Как он? – Кацуки кивнул на дверь. Госпожа Мидория не плакала, что, наверное, было хорошим знаком. Насколько Кацуки помнил, глаза у нее вечно были на мокром месте. Мидория пошел в мамку. – Лучше, – госпожа Мидория кое-как выдавила улыбку. – Изуку идёт на поправку. Хочешь зайти к нему? Кацуки замялся. Заходить в палату Мидории не хотелось. Он уже убедился, что тот не умер, зачем туда соваться? Но сказать «нет» было невежливо и нелогично. Кацуки по своей воле явился сюда. Снова. Никто не тянул его за руку, не приставлял ему пистолет к виску. Он сам все решил и пришел. – Изуку тебе обрадуется, – тихо заметила госпожа Мидория. А вот и он. Добивающий удар. Мидория бы ему не обрадовался. Не после того, как Кацуки издевался над ним весь первый курс, трахался с ним на втором и игнорировал после плохого разрыва на третьем. Затем они не виделись много лет, не считая тех нескольких раз, когда после возвращения Мидории в Мусутафу Кацуки натыкался на него в криминалистической лаборатории, а тот его не замечал. Что, если подумать, обернулось большой удачей для всех. Мидория наверняка ненавидел Кацуки и имел на это абсолютное право. Кацуки бы тоже себя ненавидел. Но в глазах госпожи Мидория Кацуки видел безмолвную просьбу: пожалуйста, пожалуйста, зайди к моему сыну. У живых бывают посетители, поэтому я очень хочу, чтобы кто-то его навещал. Кто угодно. Хоть бы и ты. Не переоценил ли Кацуки состояние Мидории? Откуда-то возникла странная догадка: в палате его встретит ком обгорелого мяса, не способный ни к разговорам, ни к самоосознанию, так что, в конечном счете, не важно, ненавидит его Мидория или нет. Кацуки кивнул и потянул за дверную ручку. Он нырнул в стерильную белизну палаты, как в Северный Ледовитый океан, так или иначе готовый к боли. Даже неосознанно затаил дыхание на то короткое мгновение, пока глазные нервы передавали информацию мозгу. Мидория не был похож на ком обгорелого мяса. Он был похож на тридцатилетнего мужчину, пострадавшего в катастрофе. Справа его обрили – очевидно, чтобы зашить рану на голове. Из таких обычно хлестало фонтаном. На лице заживали порезы. Правое плечо, руку и грудь Мидории покрывали повязки. Насколько Кацуки мог судить, ожог был серьезный, но не смертельный. Скорая гражданская панихида Мидории не светила. У Кацуки сперло дыхание. Он ожидал другого. Чего-то намного хуже... и просто другого. Мидория навсегда остался для него тем, кого он запомнил, – двадцатилетним кудрявым пиздюком с детским лицом и широко распахнутыми глазами. Когда Кацуки случайно видел Мидорию в лаборатории, у него не было времени его рассматривать, поэтому раньше ему не приходило в голову, что они взрослели и менялись одновременно. Там, где Мидорию не обрили, он оставался все таким же кудрявым, но волосы теперь стриг короче. Детскость не исчезла полностью из его лица, но подбородок стал твёрже, щеки потеряли милую округлость. У глаз и между бровей наметились росчерки, грозящие через несколько лет обернуться морщинами. Нового Мидорию сложнее было представить рыдающим по пустякам, и Кацуки это нравилось. Ему показалось, он наконец получит прием, которого заслужил, и уйдет, поставив жирную точку. Разве не в этом проявится восхитительная кармическая справедливость? Мидория превратился в мужика. С койки он, конечно, не встанет, чтобы выбить из Кацуки все дерьмо, – не прямо сейчас, – но на одну чахлую демонстрацию среднего пальца сил как-нибудь наскребет. – Изуку, погляди, кого я встретила в коридоре! – Госпожа Мидория, ни секунды не медля, сдала Кацуки с потрохами. Мидория, смотревший в окно с отсутствующим видом, перевел взгляд на источник звука. На них: свою мать и Кацуки рядом с ней. Словно в старые добрые времена, его глаза широко-широко распахнулись в не подходящем ситуации восторге, и он выдохнул: – Каччан! Это было... странно. У Мидории будто отшибло память, и это вполне могло было быть так. У него же черепно-мозговая! Кацуки не знал, что ответить, и сказал единственное, что пришло ему в голову: – Деку. Мидория слабо рассмеялся: – Давно меня так не называли. Нет, потерей памяти тут не пахло. До Кацуки начало доходить: сейчас в Мидории обезбола – как в фентаниловом наркомане, поэтому он счастливый и тупой. – Я зову тебя так постоянно, – бездумно ляпнул он и захлопнул рот с такой силой, что лязгнули зубы. Кацуки это сказал. Он реально сказал, что думает о Мидории все время и мысленно зовёт его детским прозвищем. Что, на самом деле, не соответствовало истине. В мыслях он звал его по фамилии. Упоротый до неадеквата Мидория не заметил его проеба: – Как хорошо, что ты пришел! Прости, что заставил поволноваться. – Как ты? – спросил Кацуки, от неловкости засунув руки в карманы. – Я… – Мидория сделал паузу, выбирая, о чем рассказать. Кацуки думал, он упомянет о своих ожогах, но ответ выбил его из колеи: – Видишь, я все-таки стал взрывотехником! Мидория точно был под чем-то сильнодействующим. Кацуки повторил это про себя, но напоминание ушло в молоко. – Барбекю ты стал, блядь! О чем ты вообще думал, Деку?.. Госпожа Мидория деликатно кашлянула и, добившись тишины, ввернула: – Я схожу за кофе, мальчики. Вам чего-нибудь принести? Учитывая, что она пришла в палату одновременно с Кацуки, ее желание попить кофе было полностью надуманным. Ей было неловко находиться с ними в одной комнате. Вполне естественно захотеть уйти, когда рядом кто-то стал слишком эмоциональным. – Нет, спасибо, мам, у меня есть вода, – Мидория кивнул на бутылку, стоящую на тумбочке у его койки. Кацуки покачал головой: ему ничего не нужно. Инко тихо покинула палату. Кацуки стало не по себе, как если бы своим визитом он усложнил и без того непростую жизнь семьи Мидория. – Ты теперь детектив… Я видел тебя в лаборатории, но побоялся окликнуть. Не был уверен, что ты захочешь со мной разговаривать – если только не по делу. – А че? Мог бы и окликнуть. – Хорошо. В следующий раз, когда я увижу тебя в лаборатории, обязательно так и сделаю. Кацуки фыркнул. Задрот собирался вернуться к работе, несмотря ни на что. Это хорошо. Позитивный настрой, все дела. – Что говорят врачи? Сколько тебя еще здесь продержат? – Не знаю. Мне недавно сделали пересадку кожи, – Мидория пошевелил забинтованной рукой. – Лучше б они тебе сделали пересадку мозга. – Не злись на меня… Я сам на себя зол. К тому моменту уже стало известно, что первый взрыв произошел на этаж выше точки, где находился Мидория. Не он задел триггер, не он инициировал реакцию. Ему не за что было на себя злиться, но Кацуки знал: Мидория все равно винил себя во всем, даже в чужих ошибках. Спорить с ним сейчас казалось бесполезным. Кацуки не хотел потревожить то, что только начало затягиваться. – Я на тебя не злюсь, – объяснил он. – Я тебе не верю. Сними маску и повтори это еще раз. – А ты от этого не сдохнешь? Мидория посмотрел на него очень серьезно. Его глаза оставались все такими же зелеными – взросление не заставило их ни выцвести, ни потемнеть. От того, какие они яркие и знакомые, Кацуки вдруг стало больно. Его пробило насквозь. – Нет, Каччан. Повинуясь, он снял маску и убрал ее в карман халата. Доведя это простое действие до конца, он распрямился, мигом ощутив себя безоружным. Последний слой защиты исчез. Мидория смотрел в открытое лицо Кацуки. – Рад тебя видеть, – выговорил он одними губами, как если бы делился тайной. – Я тоже. – Правда? Глупый детский вопрос. Что это вообще значило? – На этой койке ты смотришься лучше, чем смотрелся бы в гробу, – мрачно отшутился Кацуки, пытаясь игнорировать то, как кровь прилила к ушам. Мидория расхохотался. Кацуки недоумевал, чего он так заливается – ведь шутка была топорной, – но от почти забытого звука того, как Мидория смеется, внутри неудержимо разливалось облегчение. Он смеется. Он может смеяться. Его подлатают, и с ним все будет в порядке. – Как твои дела, Каччан? Ты женился? – ни с того ни с сего выпалил Мидория. Кацуки поначалу не понял, что спрашивали про него самого. Он? Женился? С чего бы? Потом вспомнил концовки классических сененов: неважно, какие у кого отношения, в финале все женятся. – Нет. – Я тоже, – Мидория сдобрил свои слова быстрой рассеянной улыбкой, которая проскребла по внутренностям Кацуки, как ледоруб по заснеженному склону. Странная это была ремарка. Разве нет? Сколько бы Кацуки ни крутил ее в голове, в ней упорно мерещился скрытый смысл… Которого там наверняка не было. Кацуки просто знал: его там быть не должно. Девять лет назад они расстались на плохой ноте. Он поступил как дерьмо, и не один раз. Это была целая последовательность действий, подтверждающих, что он самое что ни на есть дерьмовое дерьмо. Так что уж теперь себе что-то воображать?.. В дверь палаты постучали. Пришел врач; за его спиной маячила госпожа Мидория. – Время посещения закончилось, – объявил врач непререкаемым тоном. – Приходите завтра. И, покидая больницу, впервые за много лет Кацуки почувствовал, что его душа на месте. Что он прощен. Они с Мидорией снова стали общаться. Наверное, это выглядело странным, но все получилось само собой. Первый визит прошёл так гладко и естественно, что Кацуки не мог дождаться второго. С Мидорией было удивительно легко. Он знал, какой Кацуки, это его устраивало. С ним не нужно было сдерживаться, подбирать слова, умалчивать, пытаться изобразить эмоции, которых нет, или подменять одно другим. Кацуки почти забыл, что бывает так легко. Ему обычно не было. Он чувствовал себя квадратом в мире кругов, вечно не вписывающимся элементом, но вот нашёлся кто-то, кто умел смягчать его углы. Они общались даже больше, чем следовало бы. Больше, чем разумно было общаться бывшим любовникам. Кацуки оправдывал это тем, что Мидория застрял в больнице, и ему наверняка скучно. С чего он вообще такое выдумал? У Мидории было полно друзей. Все они наверняка приходили его навестить – на тумбочке у его кровати постепенно собиралась целая коллекция открыток «Скорейшего выздоровления». Кацуки не принес ни одной, зато в один из дней приволок ноутбук с двумя контроллерами. – Сразимся в «Мортал Комбат»? – вбросил он без преамбул. – Каччан, ты же понимаешь, что у меня повреждена рука? – Разумеется, а ты как думаешь, задрот? Когда еще выпадет случай тебя уделать?.. Мидория обыграл его семь раз из десяти. – Надо же! Все ещё могу, – виновато улыбался он, глядя на геймпад в ладони как на невиданное диво. Кацуки даже не смог по-настоящему на него рассердиться. Когда Мидорию выписали из больницы и он закончил все прописанные ему зубодробительные курсы таблеток, Кацуки позвал его выпить. Вроде как чтобы отпраздновать выздоровление. Он не особенно разбирался в барах, а эта якитори находилась на пути от участка домой. Он часто видел ее вывеску, останавливаясь на светофоре, вот название и запомнилось. Кацуки не ожидал, что внутри бар окажется настолько тесным, почти интимным. Было темно; свет, испускаемый вычурной лампой, будто бы лип к ней, не желая распространяться дальше. Почти все пространство бара занимала стойка, за которой рассаживали гостей. По другую сторону, за ограждением из стекла, находился длинный гриль. В углу было несколько столиков, но их давно разобрали. Кацуки и его гостя втиснули на два последних пустующих стула в самом центре стойки. Поскольку те, кто расселись раньше, стратегически захватили больше места, Кацуки оказался прижат к Мидории, словно они были двумя кусками тунца, плотно утрамбованными в консервную банку. Любое движение заставляло сталкиваться локтями. Мидория разоделся как гребаная рок-звезда; соприкосновения с его локтем, туго обтянутым рукавом косухи, ощущались непривычно. И что за, на хрен, косуха? Стоял несвойственный для начала марта дубак, да еще и лило с самого утра. – А тут мило! – восхитился Мидория, развернувшись к Кацуки, чтобы говорить ему прямо в ухо. – Спасибо, что пригласил! Надежды на то, что Мидория сядет прямо, быстро развеялись. Он остался наполовину повернутым к Кацуки, чтобы не выпускать из виду его лицо, упираясь коленом в бедро Кацуки самым возмутительным образом. Спастись от его колена было решительно невозможно. Кацуки поерзал, пытаясь отвоевать хотя бы пару сантиметров пространства, но вскоре понял, что в забитом под завязку баре кто-то обязательно будет тыкать в него своими частями тела, и Мидория ещё не худший вариант. – Я так давно нигде не был, мне аж не по себе, – продолжил Мидория, озираясь по сторонам. – Тут столько людей! А ты... Часто куда-то выбираешься? Кацуки посмотрел на него, как на идиота. – Разумеется. Утром у меня завтрак в компании суперинтенданта, в полдень я пью «высокий чай» с мэром, а если повезёт, то к ночи ухожу в отрыв с губернатором префектуры. Разуй глаза, Деку, я работаю в полиции. Вся моя социализация проходит в компании хулиганов, пострадавших и их недовольных родственников. Мидория разинул рот, чтобы что-то ответить, но тут девушка-официантка обратилась к ним из-за стойки, и они стали надиктовывать заказ. Кацуки был человеком простым, поэтому заказал «Саппоро» и десять одинаковых шашлычков неджима, рассудив, что подавать их все равно будут по одному, и остыть они не успеют. Мидория после долгих раздумий взял, кажется, все меню. И правда давно нигде не был. – Тебе ведь разрешили пить? – спросил Кацуки подозрительно. – Да. Волнуешься обо мне? – подколол Мидория с очаровательной улыбкой. Это вообще была его тема. Какие-то игры разума, после которых в жизни не отдуплить, что он хотел сказать и зачем. Был ли это флирт? Или Мидория пытался проявить свое тупое дружелюбие? Или он растерялся и не знал, о чем говорить, ведь как был задротом, так и остался?.. – Не хочу, чтобы ты тут окочурился, – проворчал Кацуки, с притворным интересом изучая гриль за стеклом. Надо было куда-то смотреть, только бы не на Мидорию, вот он и уставился туда. На гриле жарились шашлычки. Выглядели они обычно – мясо на бамбуковых шпажках, – но если спросить якитори-мастера, тот бы наверняка принялся задвигать, как по-особому они нанизаны, чтобы добиться идеального баланса, где ни одна сторона ни подгорает и не остаётся сырой. Все в мире требовало баланса, даже жизнь Кацуки. Нельзя вот так возобновлять общение с бывшим, проводить с ним вечера, будто вы лучшие друзья, тащить его в бар и сидеть там, соприкасаясь ногами, а потом думать, что тебе не прилетит. Ещё как прилетит. Пиво подали неожиданно быстро, и Кацуки сделал все, что мог в этой ситуации: начал пить. Это просто пиво. Даже после пяти бокалов он встанет и не пошатнется. Он давно не тот всклокоченный пиздюк с вечной фрустрацией, каким был в девятнадцать. Мидория рассказал забавную, по его мнению, историю про его первую после долгого перерыва рабочую неделю. Кацуки рассказал по-настоящему забавную историю про задержание одного лоха. Они выпили ещё и взяли по второму пиву. Мидория настойчиво пододвигал Кацуки то, что назаказывал себе, говоря, что это для всех. Повара снимали шашлычки с гриля и выкладывали их на индивидуальные для каждого гостя каменные тарелки, расставленные по всей длине стойки. Люди вокруг, судя по всему, проводили лучший вечер в их жизни. Кацуки позволил себе слегка расслабиться – и, как обычно, когда он это делал, вселенная решила незамедлительно ему въебать. – Ты совсем не изменился, Каччан, – улыбнулся Мидория, наклоняясь к нему. – Я рад. Его лицо было слишком близко, и весь он был слишком близко. Чему он там радовался?.. Кацуки опустил взгляд на бокал с пивом. – Вообще-то, я теперь сержант. Обращайся ко мне соответственно, или я надеру тебе задницу. – Подобно пассажирскому воздушному шару, который так и не оторвался от земли, концу фразы не хватило запала. – Сержант Бакуго, – выдохнул Мидория глубоким и томным голосом, придвигаясь ближе, – арестуете меня?.. Хоть это и было сказано шутки ради, жар начал расползаться по лицу Кацуки. Мидория смотрел на него, но ответить встречным взглядом стало вдруг непосильной задачей. Дурацкое колено Мидории упиралось Кацуки в бедро, и эта неисчезающая точка соприкосновения накалялась, словно поверхности их тел вступили в экзотермическую реакцию сквозь слои одежды. В животе поселилось предательское чувство свободного падения, жуткое и сладкое. Как и всегда, он был не готов к Мидории и его выкрутасам. Его необъяснимому чувству юмора. С кем-нибудь другим – кем-нибудь не таким отбитым, как Кацуки, – все прошло бы гладко: они бы отпустили пару гомосексуальных шуток, которыми обмениваются все мужики, похлопали друг друга по спине и продолжили пить. А Кацуки, тупой ненормальный Кацуки, все принимал за чистую монету. Джинсы натянулись в паху. Кацуки сидел, ссутулившись, очень тщательно контролируя вдохи и выдохи, чтобы не начать задыхаться. Хоть в одном повезло: в баре было достаточно темно, чтобы его пылающие скулы и уши не бросались в глаза. – Я, блядь, с радостью тебя арестую, – процедил он, все так же не рискуя смотреть Мидории в глаза, – за то, что тыкаешь в меня ногой! – Прости, Каччан. – Колено у бедра исчезло, оставив вместо себя фантомное ощущение тепла. Почти сразу Кацуки стало грустно, что он вот так сорвался. Попросить Мидорию вернуть ногу назад все равно было нельзя... И, наверное, это к лучшему. С тех пор, как их общение возобновилось, Кацуки рвало крышу. Он не помнил, чтобы когда-либо, будучи взрослым, проводил столько времени за мастурбацией. Один раз после работы и пару раз перед сном как-то незаметно стали обязательными, а ведь Кацуки считал, что прекрасно собой владеет. Ну, в этом смысле. И в голову лезло всякое. Он объяснял это любопытством... или навязчивой идеей. Или безумием. Но эти огромные руки со шрамами. Никому ведь не будет хуже (кроме Кацуки), если он немного попредставляет их на себе. Интересно, стал ли Мидория лучше ебаться? Научился ли не бубнить в моменты стеснения?.. Что бы ни происходило в мире фантазий Кацуки, рядом с Мидорией он был как стёклышко. Никогда не вел себя как придурок… – Мне вот интересно… Ту кожу, которую пересадили тебе на плечо, взяли с жопы? – Ну, почти никогда. Мидория рассмеялся. – Хочешь проверить? Кацуки скорчил рожу. Нет, он не хотел. Вовсе нет. С чего бы ему хотеть? – Ее взяли со спины. С, как ты выразился, жопы нельзя срезать такой длинный лоскут. – Вот именно. Я и подумал, у тебя не такая длинная жопа. – Точно не хочешь проверить? Кацуки пихнул его в бок – там не было никаких ранений. Отвернулся. Фыркнул. Выпил. Они взяли еще пива, и еще. Съели, что смогли. В какой-то момент Мидории стало жарко, и он избавился от своей претенциозной кожанки, определив ее на спинку стула. Засучил рукава водолазки. У него были красивые руки – может, не пальцы, сплошь покрытые шрамами и совсем не изящные, с ногтями, постриженными до мяса, но кисти и предплечья так точно. Кацуки нравилось, как рельефно на них проступали вены. Очень драматично. И пошло. Потому что на чем еще был такой четкий венозный рисунок? Правильно, на стоящем хуе. Кацуки уткнулся в бокал с пивом. Ну вот. Ночь только началась, а он уже думал про член Мидории. Когда официантка пробегала рядом, он попросил счет. – Может, посидим еще? – попросил Мидория, святая наивность. – Или тебе завтра на работу?.. – Принесли счет, и он его перехватил. – Я заплачу. – С хера ли? – Просто хочу это сделать, в знак признательности. В следующий раз заплатишь ты. Как-то это отдавало их совместным прошлым, где Мидория бросался платить за все с той же готовностью. Кацуки добивала его необъяснимая услужливость. Деньги никогда не были для него проблемой, он и сам мог расплатиться, но Мидория каждый раз останавливал его: «В следующий раз, ладно?». Надо ли говорить, следующий раз никогда не наступал. Кожаная куртка, тыканье коленом, война за счет… Что-то происходило, да? Нет. Блядь, нет, ничего не происходило. Кацуки себе это придумывал, потому что в присутствии Мидории у него воспалялась фантазия. В куртке, колене и желании оплатить счет не было никакого второго дна. Почему Кацуки так хотел все испортить?.. Он проворчал что-то неразборчивое. Пусть Мидория творит что хочет. Хрен разберешь, что у него в голове. – Каччан, прости, я на минутку… – виновато бросил герой мыслей Кацуки и свинтил в сторону туалета. Посиделки официально закончились: закуски и пиво были оплачены, грязная посуда – убрана, а пара, ждущая своей очереди у входа, впилась в опустевший стул Мидории жадными взглядами. В иной день Кацуки остался бы на своем месте чисто из принципа и потребовал бесплатной воды, но сейчас ему не хотелось никому портить настроение, включая себя. Он подхватил куртку Мидории и последовал за ним. – А раньше, блин, ты не мог сходить? – возмущенно заявил Кацуки, ввалившись в туалет. – Та телка приготовилась меня загрызть, если я немедленно не съебу. Мидория сгорбился у писсуара. Впрочем, услышав голос Кацуки, он вздрогнул и вытянулся в струнку. – Я принес твою куртку, – сказал Кацуки, потому что… Потому что Мидория стоял у писсуара, и мысль про вены вернулась, помноженная на три. Она становилась реально навязчивой, как и любая другая мысль, которую Кацуки пытался не думать. – Ты там скоро? – Каччан, ты не помогаешь, – простонал Мидория. Да блин, что с ним? Если у него камни в почках после всех тех колес, что он выпил за время лечения, Кацуки даже не удивится. – У тебя че, стояк? – пошутил он, потому что шутить о камнях в почках было низко. Мидория не ответил. В туалете воцарилось неудобное молчание. Кацуки начал считать секунды про себя: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Наконец Мидория смог кое-как поссать. Он неловко застегнулся и вымыл руки, стараясь не смотреть на отражение в зеркале перед собой. Обсушив ладони бумажным полотенцем, он направился к двери, но у нее стоял Кацуки с его курткой. Мидория остановился напротив. Его глаза встретились с глазами Кацуки, и через Кацуки пустило ток. Если бы он коснулся рукой оголенного провода, коротнуло бы точно так же, и он бы так же залип, потеряв контроль над телом, пока электричество поджаривало его изнутри. Только про электричество с детства учили: будь осторожен, не дотрагивайся, изоляция – твой друг. Про Мидорию так никто не говорил. Нигде не вешали щитов «Опасайся колена» или «Взгляд в глаза убивает». Они молча смотрели друг на друга. Время текло. – Что? – сказал Мидория со странным выражением на лице. Его будто самого застали врасплох. Лжец. Кацуки шагнул вперед, врезался собой в Мидорию и поцеловал – не взасос, просто смял его губы своими. Без слюны, никто бы ничего не узнал и не доказал. Но Мидория все-таки открыл рот, и «без слюны» получилось со слюной, и внутри начало жечь сильнее. Больно. Ебаный переменный ток. Как бы ты ни хотел от него спастись, он не отпускает. В Интернете полно видео дураков, продолжающих после смерти висеть на проводах. Не нужно было целовать Мидорию. Не нужно было с ним пить. Не нужно было пытаться стать ему другом после всех этих лет порознь. Столько ошибок. Они все-таки смогли расцепиться, но Кацуки не успел прийти в себя – Мидория потащил его в кабинку, втолкнул в нее, зашел следом и захлопнул дверь. Прекрасно, их не увидят, зато услышат. Плевать. Плевать. Кацуки так долго этого хотел. Его бы устроило, если бы это оказалось лихорадочным сном по пьяни, неудобной фантазией, но оттого, насколько все реально, спирало дыхание. Если бы он перед этим не выпил, было бы страшно, а так голова приятно кружилась, отчего все привычные сдерживающие факторы вроде стыда и страха притуплялись. Мидория облапал Кацуки, навалился на него грудью, прижимая к стенке, снова засосал и сдавил его зад через джинсы. Кацуки беззвучно выдохнул ему в рот, комкая куртку в руках. Должно быть, это отвлекало – Мидория отобрал ее, не глядя пристроил на крючок сбоку и тут же переключился на Кацуки. Провел ладонями по его талии, огладил поясницу, расстегнул его джинсы и запустил руки в трусы. Пальцы скользнули между ягодиц, раздвигая их и массируя. Мидория вынул одну руку из его штанов и сплюнул в нее, потом вернул обратно, пристраивая к сфинктеру, принялся аккуратно растягивать его пальцами. Все это время он смотрел на Кацуки из-под ресниц, совсем не производя впечатление безопасного и милого. Кацуки потянулся языком к его губам, и Мидория позволил ему вылизывать свой рот. Это в последний раз. Кацуки больше так не будет. Внезапно Мидория вынул руки из его трусов и дернул Кацуки за бедра, разворачивая спиной к себе. Стащил его джинсы до колен, завозился со своими. Кацуки услышал, как он снова сплюнул, и наклонился вперед, чуть приподнял рукой одну ягодицу, облегчая проникновение. Массивная головка на пробу толкнулась в него пару раз. Небольшое усилие, и она вошла полностью.  Кажется, хуй Мидории за прошедшие годы стал ещё больше, или это Кацуки отвык? – Каччан, ты такой тесный… – прошептал Мидория ему в загривок. – Заткнись, или я тебя убью, – прорычал в ответ Кацуки. Он не знал, какой реплики от него ждали. Было ли это комплиментом, или Мидория догадался, как давно у него не было секса? Какая, к черту, разница. Пора бы этому придурку стать хоть немного полезным и поработать своей лучшей частью. Перевитой венами, да. От Мидории исходил какой-то неудержимый жар. Кацуки чувствовал его с головы до ног, но особенно ярко – в огромных ладонях на своей талии и горячих частых выдохах на затылке. Протискиваясь в него, Мидория пытался сдерживать стоны и силу толчков, и оттого дышал рвано, хрипло. Сука, как приятно. Каждая фрикция посылала разряд вдоль позвоночника. Переменный ток. Кацуки сжал член в кулаке, чтобы не кончить слишком быстро, но Мидория обхватил его кулак своей рукой, и теперь сам контролировал давление. Не кончить слишком быстро разом стало непосильной задачей. У Кацуки случилось дежа вю: вот он стоит в кабинке туалета, прижавшись к стенке, и долбится о нее виском, пока его долбят сзади в самый первый раз. Бездна времени между тем моментом и этим, а поглядите-ка, жизнь ничему его не учила. Мидория переместил ладони на ягодицы, раздвигая их шире, погружаясь глубже. Движения стали хаотичными, чаще сбивались с ритма. Пьяный от наплыва гормонов мозг Кацуки выплюнул: «Он тоже…», – но так и не довел мысль до конца. Этот конец был не так важен. Кацуки зажмурился, упираясь лбом в стенку кабинки, бессмысленно шаря по ней свободной рукой, закусил губу, чтобы не издать ни звука, и кончил, весь дрожа. Сперма залила стенку и его собственные кроссовки. Воцарилась тишина, наполненная сбивчивым дыханием. – Кач…чан, – позвал Мидория, запинаясь. – Я только что понял, что забыл надеть презерватив. На этой ноте Кацуки оттолкнул его локтем и натянул штаны. Оторвал туалетной бумаги, протёр кроссовки, с отвращением выбросил скользкий от спермы бумажный ком. Потом Кацуки молча покинул уборную и вышел из бара. Сказать, что он был зол, значило не сказать ничего. Он трахнулся с Мидорией. Снова. Ниже падать некуда. А Кацуки так радовался, полагая, что наконец может с ним нормально общаться!.. Идиот. Какой же идиот. И Мидория тоже идиот. Забыл надеть презерватив, серьезно? Если он проделывал то же самое с остальными своими партнерами, то он просто ходячая чашка Петри. Омерзительно. Кацуки придется сдать анализы на все известные науке ЗППП. Но даже в этой ситуации больше всех его бесил он сам: он тоже забыл про презерватив! И он-то знал, что был совсем не против перепиха с Мидорией, пусть это и закончилось тем, что конча медленно вытекала, размазываясь между ягодиц Кацуки. Он словно бы убедился, что Мидория жив, в самой извращенной форме. Крайне живой Мидория нагнал его через полквартала. – Каччан! – Пиздец, блядь. Отвратительно! – Хотел бы Кацуки бежать быстрее, но его тело до сих пор пребывало в шоке. – Что с тобой не так, а? – Со мной?! – возмутился Мидория, пристраиваясь сбоку. – Ты вообще способен держать свой хуй в штанах, Деку? – Чего? Каччан, извини, но ты тоже в этом участвовал! – заметив, что взгляд Кацуки начал становиться неадекватным, Мидория сменил тактику. – Так. Вижу, тебе нужно время остыть, поэтому говорить о случившемся сейчас мы не будем... Давай встретимся в субботу. Можешь даже набить мне морду, если захочешь. Только не сейчас. До субботы, Каччан! – Во мгновение ока он поймал такси, запрыгнул в него и был таков. Кацуки осталось только стоять посреди улицы, сжимая кулаки в бессильной ярости. – До субботы, гондон?! – проорал он, но ответить было некому. Мидория сделал что-то такое, чего никогда не делал раньше. Он стратегически отступил – то есть, сбежал. Продолжив путь по темной и сырой улице, Кацуки прошел все стадии гнева, пока не добрался до мысли: славно, что Мидория смылся. Разборки с ним не привели бы ни к чему хорошему. Никогда не приводили. А теперь удастся сделать вид, будто ничего не случилось. Естественно, общение с Мидорией придется прекратить. Хуево. Кацуки так радовался, что у него наконец – снова – есть кто-то, кому он доверяет... Смартфон завибрировал в кармане. «Прости, Каччан. – говорило сообщение. – Не хотел оставлять тебя одного, но если б я не уехал, мы бы наверняка все испортили». «В жопу засунь свои извинения, чмошник. Надеюсь, ты проверялся на СПИД», – отреагировал Кацуки. Как ни странно, ему стало лучше – не от злословия, а оттого, что Мидория написал, и написал сразу, будто их поход в якитори-бар не обернулся полной катастрофой. В следующую субботу он явился к Мидории ночью, в три минуты первого. Пятница едва-едва закончилась, а Кацуки уже стоял перед его дверью, кусая губу. Он не мог больше ждать, чтобы съездить по самодовольной веснушчатой роже. Мидория открыл заспанный, в длинной застиранной футболке и пижамных штанах в клетку. – Каччан?.. – Ты, говнозадрот... – Знал же, в прошлый раз надо было не бросать тебя посреди улицы, а привезти к себе... – пробормотал Мидория – Кацуки почти ничего не разобрал, – и втянул его внутрь квартиры. Девять лет одиночества закончились. Все закрутилось снова.