Первое начало термодинамики

За свою жизнь Кацуки побывал на добром десятке похорон, и если похороны Тодороки чем-то от них отличались, то только размахом. Традиционное отпевание буддийским монахом провели накануне, в кругу семьи, а теперь тело выставили для гражданской панихиды в самом большом зале городского крематория. В глазах рябило от белых цветов. Шото в гробу, как полагалось, выглядел прекрасным и умиротворенным, спящим, а не мертвым. Неподалеку от гроба возвели композицию из венков и похоронных табличек с посмертным именем, которую позднее должны были перенести на могилу. В центр композиции поместили фотографию с траурными лентами – Шото в парадной форме сержанта, – где он тоже выглядел прекрасным, но не умиротворенным, а скорее надменным. Даже его знаменитый ожог на лице казался идеальным, словно сделанный по трафарету. Кацуки скривился и невольно подумал про Мидорию: этого вселенная в своем показном милосердии одарила наикривейшими шрамами, будто гарпии когтями вырывали из него шматы кожи. От одного взгляда на них становилось ясно: было больно. Странно, но Кацуки нравился этот пиздец. Нравился шрам на лице, стесавший веснушки с половины щеки, нравился шрам на плече, нравились рубцы, оставшиеся на пальцах. Смотря на них, он невольно ловил себя на мысли, что знает их наизусть, как хороший капитан знает береговой рельеф вблизи родного порта. Кацуки огляделся по сторонам, выискивая Мидорию, и наткнулся взглядом на Старателя, возвышавшегося над залом, как колосс. Выглядел он не очень. Было заметно: вчерашний вечер крепко сдобрили алкоголем. Кацуки кивнул Старателю то ли в качестве приветствия, то ли признавая факт, что они вместе застряли в одном дерьме, и тот кивнул в ответ с узнаваемой обречённостью. Мидория вскоре тоже нашелся. Он раскланивался перед женщинами семейства Тодороки, встречающими пришедших у дверей. Жена и дочь Старателя походили друг на друга настолько, что провоцировали эффект зловещей долины. Их легко было узнать по сходству с Шото – те же волосы, та же ровная белая кожа. Потомки военной элиты и придворной аристократии, чьи предки пили лучший чай и изучали каллиграфию, а не рыли могилы и довольствовались объедками. Мидория вел себя с ними, будто их не разделяли алмазные стены социального неравенства. Ему без труда удавалось находить слова утешения. Он всегда был чутким и сострадательным. В кои-то веки Мидория нацепил костюм, который сидел по фигуре, да и его галстук смотрелся подозрительно нормально. Интересно, кто помог ему с узлом? Мать или... – А вот и он! Не мужик, а лебедь! – подкрался сзади Каминари. – Тебе так идёт форма, сержант Бакуго! Жаль только, что повод ее надеть… – он резко сник и замолчал. В парадной форме Кацуки чувствовал себя косплеером. Ему было не по себе от начищенных золотых пуговиц и белых перчаток. Они сочетались с ним примерно так же, как молоко и гексоген. – Идём, – Каминари настойчиво оттеснил его в сторону. – Наши места слева. К тому моменту, как Кацуки устроился в части зала для сослуживцев, где все синело от кителей, Мидория уже завел беседу со Всемогущим – легендой криминалистики Яги Тошинори, преподававшим в академии у их курса. В те времена он ходил сам – теперь ему приходилось пользоваться инвалидным креслом. Кацуки думал, дело не в его многочисленных ранениях, а в какой-то болезни, но подробностей не знал. Зато Мидория наверняка был в курсе. Неудивительно, он всегда оставался любимчиком Всемогущего. Не в том смысле, что ему завышали баллы и прощали не сданные вовремя задания, а в том смысле, что Всемогущий всерьез и от чистого сердца наслаждался общением с Мидорией, поэтому никогда себе в нем не отказывал. Тот отвечал взаимностью. Кажется, объяснить этим двоим, что вертикальные отношения типа «учитель-ученик» должны работать как-то иначе, было не под силу даже ректору. Именно Всемогущий когда-то решил положить конец так называемой вражде Кацуки с Мидорией единственным доступным его фантазии способом: вынудив их работать вместе. Он раздал их курсу групповые лабораторные и поставил Кацуки в пару с Мидорией. Кацуки пылал от негодования. Мидория, подошедший к нему после занятия, был как обычно жизнерадостен, хотя его голос дрожал: – Выходит, поменяться партнёрами не получится, да? Кацуки ничего ему не ответил. Просто смотрел, чуть прищурив один глаз. Всемогущий наверняка выдумал групповые лабораторные, только чтобы Кацуки посидел в компании всего такого восхитительного Мидории, проникся и осознал, какой тот хороший и милый. Срать хотел Кацуки на это осознание. Ему хватило предыдущего, случившегося, когда Мидория уселся на него на занятии по физической подготовке, пригвождая к мату, смотря сверху вниз, фиксируя его поражение, – и у Кацуки встало, будто ему действительно могло это нравиться. Он сомневался, что болван Мидория почувствовал, как напрягся хуй Кацуки. Что он вообще знал о хуях? Он же Деку. Такими надо подтираться, а не позволять им залезать на себя и смотреть оттуда, с пьедестала победы. Кацуки с содроганием вспоминал о том эпизоде. Щеки и уши загорались. Ладони начинали неконтролируемо потеть. Отец прав, он слабак. Осталось только разобраться: встало ли у него оттого, что Мидория уселся на него своей тощей жопой, или оттого, что он его победил?.. Кацуки совсем не хотел в этом разбираться, но незнание пугало его ещё сильней. В конце концов, он не полный идиот. Он собирается стать детективом, а те в большинстве своем ориентируются в содержимом людских голов. Любое знание начинается с тебя самого; по легенде, Ньютон изобрел силу тяжести, когда яблоко пиздануло его по башке. На самом деле, конечно, все было не так, но Кацуки ясно понимал одно: ему надо узнать правду о себе, если он вот настолько больной. За день до сдачи лабораторной они вместе пошли в библиотеку. Кацуки не хотел звать Мидорию к себе – с хера ли? Тот тоже не пригласил его к себе, чтобы Кацуки не начал насмехаться над его задротской комнатой. Предсказуемо. В библиотеке находились люди. Идеальный буфер. И шуметь там было нельзя. Когда они заняли свободный стол, Мидория приволок кучу справочников, обложился ими, приготовил тетрадь, ручки и маркеры. М-м, фирменное задротское цветовыделение. Сколько усилий ради одного следа с унизительно малым объемом вещества, выданного им Всемогущим для изучения. Другие группы получили что-то осмысленное, вроде лоскута обгоревшей ткани или таблетки неизвестного происхождения, но, конечно же, им не могло так повезти. Им достался кусок стекла со странным мазком, упакованный в короб из поликарбоната. Мидория выглянул из-за книжной баррикады: – С чего начнем? Голос у него был бесячий. Детский и весь такой располагающий. Кацуки стало тошно. Это все ложь, ложь. Он-то помнил взгляд, которым Мидория одарил его, когда победил. Откуда-то из глубины его глаз ухмылялся дьявол самодовольства: ты, Каччан, можешь быть сколько угодно крут, но сейчас именно ты лежишь передо мной на лопатках. Что же, что же ты теперь предпримешь? Ах да, ничего. Разве что раздвинешь ноги пошире. Кацуки провалил четвертую попытку прочитать задание в методичке от начала до конца. Соберись, тряпка! Отвесив себе мысленную оплеуху, он поднял взгляд на Мидорию. Тот тоже читал задание, беззвучно шевеля губами. Какое же у него дурацкое лицо. Мидория сидел прямо напротив – видно было каждую ресницу и веснушку. Ресницы оказались очень длинными и очень черными. И веснушки были повсюду: не только на щеках, но и на шее, на веках, на губах. Просто не такие яркие. Пиздец. И пахло от него прачечной. Кондиционером для белья. Белыми цветами. Так… невинно. Пиздец. Пиздец. Пиздец. – В первом пункте написано: «Сделайте описание». Ты что, читать не умеешь? – раздраженно выплюнул Кацуки, закинув одну ногу на другую. Первый пункт-то он осилил. Этого хватило бы на какое-то время, чтобы не сойти за совсем тупого. Мидория посмотрел на Кацуки так, будто он был бодхисаттвой, явившим миру свою просветленную мудрость. – Да, да, точно… Если хочешь, можешь описать вслух, а я все законспектирую. Кацуки поджал губы. Он не хотел ничего описывать, но Мидория успел вооружиться ручкой. – Это… размытый след площадью около трех квадратных миллиметров, похожий на кончу бомжа с циститом, – под конец Кацуки фыркнул, заметив, как округлились глаза Мидории. – Че ты вылупился, тут вкрапления коричневого, значит, есть следы крови. – Вряд ли нам бы выдали сперму для изучения, – выдавил Мидория. Он не заикнулся на слове «сперма». Кацуки должен был быть впечатлен. – И че это по-твоему, задрот? – Слюна? Хотя вряд ли этот след – что-то односоставное. Было бы слишком просто, – Мидория углубился в один из справочников. – Кстати, на стекле могут быть и другие, невидимые следы. – Так, блядь, и запиши, – велел Кацуки. Мидория покорно заскрипел ручкой, надиктовывая себе под нос: – …видимый след неясной природы, с коричневатыми вкраплениями, предположительно крови… Чтобы не смотреть, как подпрыгивают его вихры, пока он выводит свои каракули, Кацуки уткнулся в методичку: – Еще нужно сделать снимки. С помощью микроскопа, с разной степенью увеличения. – Когда Мидория сидел вот так, склонив голову, Кацуки чувствовал не только исходящий от него запах кондиционера для белья, но и еще один… Запах его волос? Кацуки втянул воздух носом, пытаясь определить, что именно чувствует. Описать для себя, как в лабораторной. Это шампунь? Одного вдоха не хватило, и он сделал еще один. Пахло… морской солью? За своим бессмысленным исследованием он проглядел момент, когда Мидория дописал и поднял голову. Его растерянный взгляд – черт, он видел, он все видел! – заставил кровь хлынуть к лицу Кацуки. И не только к лицу. – Да, точно, нужно начать с обычного микроскопа, – зачастил Мидория. Почему-то он тоже начал краснеть: Кацуки видел, как бледно-розовый цвет расползается по его скулам и кончикам ушей, и от этого становилось еще более неловко. Они словно разделили на двоих какую-то глупую тайну, но никаких тайн не было. Они всего лишь делали лабораторную. – Если мы увидим, что вещества для лазерного микроспектрального исследования недостаточно – а я уверен, так и будет, – придется использовать атомный абсорбционный анализ. У нас в лаборатории есть спектрофотометр, Всемогущий наверняка дал нам именно этот образец с учетом лабораторного оборудования. Знаешь, чего у нас нет? Рентгеновского спектрометра. Жаль, он очень крутой. Но, кажется, весь годовой бюджет академии ушел на спектрофотометр, – Мидория неловко рассмеялся. – Только и он, и лазер уничтожают след в процессе изучения… – Да кому, блядь, какая разница? – проворчал Кацуки. Мидории было слишком много. Настолько много, что Кацуки чувствовал себя отравленным им. Он не мог преодолеть скованность. Он не знал, куда смотреть. Смотреть на Мидорию было опасно, а не смотреть – тупо. Еще подумает, что Кацуки боится встретиться с ним взглядом, а он не боялся. Просто каждый раз, когда это случалось, Кацуки чувствовал, будто ему снова три года, он пытается попить газировку и брызги от взрывающихся пузырьков летят ему в нос. – Ну, если бы мы проводили реальную экспертизу с такими же исходными данными, то информации от лазерного или атомного метода было бы достаточно, – Мидория на полном серьезе принялся ему разжевывать то, что Кацуки знал и без того. – Думаю, Всемогущий не дал бы нам задание, которое невозможно выполнить. Значит, по условиям, химический анализ либо закончен, либо не нужен вообще. Нам повезло, что хотя бы его проводить не придется, на одно описание у нас ушла бы еще неделя. – Он вытянул ногу под столом, мазнув своей лодыжкой по лодыжке Кацуки. Соприкосновение было слишком внезапным, и само его место тоже. Кацуки то ли окатило кипятком, то ли обожгло радиацией. Он теперь умрет, он, блядь, точно умрет. – Ой, прости! Мидория невинно смотрел на него своими большими зелеными глазами. На нем была худи в тон. Наверняка выбирала мать, апеллируя к тому, как ему пойдет оттенок полыни. Мидория мог бы послужить эталоном недалекого наивного дрочилы – ему и в голову не пришло, что он только что натворил. Кацуки молниеносно сгреб со стола след в поликарбонатном коробе и свою методичку. Он не мог тут больше оставаться. Сердце ебашило в висках, кожа на лодыжке горела, во рту было сухо, как в пустыне. – Я закончу все сам, – бросил Кацуки и рванул к выходу из библиотеки. – Каччан, подожди! Он слышал, как Мидория вскочил со стула, чуть его не перевернув, но так и не отважился на погоню. Отлично. Кацуки не придется устраивать разборки где-нибудь на лестнице или посреди холла. Он добежал до ближайшего туалета, заперся в кабинке, спрятал вещи в рюкзак и закрыл лицо руками. У него встало оттого, что сраный Мидория случайно задел его ногу своей под столом, пока бубнил про химический анализ. У него встало на Мидорию снова. Он просто конченный. Кацуки в одиночку сходил в лабораторию, чтобы выполнить запланированные исследования, а потом провел полночи, заканчивая их описание. Нахуя он взял этот след? Понятно, он пришел в смятение и сотворил хуйню на автомате, но лучше бы он оставил след задроту. Тот бы обоссался от счастья от возможности доделать все самостоятельно, а Кацуки бы спокойно поспал. В итоге, они представили группе посредственную писанину, которую он накатал в перерывах между приступами фрустрации. Всемогущий похвалил их, но по его тону было понятно, что можно лучше. Кацуки и сам это знал. После этого он буквально сорвался с цепи и вкладывал всего себя в то, чтобы сделать жизнь Мидории невыносимой. Кацуки казалось это честным – его-то жизнь была невыносимой. Сомнительные усилия принесли не менее сомнительные плоды: одногруппники начали спрашивать, какого хуя он творит. Мидория ведь такой дружелюбный, всегда все объясняет, всегда делится конспектами. Зачем Кацуки издевается над ним? Кацуки не знал, что сказать, поэтому говорил все подряд – то, что казалось ему правдой. Что Мидория подозрительно пялится на него, и что он точно какой-то извращенец, хоть и строит из себя белого и пушистого. Никто не принимал его всерьез, и Кацуки начинал думать, будто сам нафантазировал разный кринж из-за дерьма в своей голове, а после ловил на себе те самые фирменные взгляды Мидории, и черта с два они были не странными. В академии Кацуки умирал от одиночества. Не то чтобы на службе в полиции ему было менее одиноко. Когда вырастаешь, все ощущается немного иначе. Более… притупленно. Эмоции сереют и выцветают. Взять, к примеру, похороны. В детстве на них страшно и запретно-интересно, а в тридцать это уже рутина, очередной блевотный ритуал для посторонних. Тридцатилетний Кацуки потер виски. К тридцатилетнему Мидории подплыла тридцатилетняя Урарака, и Кацуки закатил глаза. Конечно, куда же без Антигравитационных Сисек? Сегодня их подчеркнули обтягивающим черным платьем. Оно бы уместней смотрелось на красной ковровой дорожке, чем на похоронах, но Урараку это не смущало. Никак, надеялась заставить Ииду пожалеть о былой холодности, но тот не пришел. Со дня на день его пресс-секретарь разродится слезливым постом о Шото, крепкой дружбе и соболезнованиях, формальности будут соблюдены, острые углы сглажены, и мир воцарится. Началась панихида. Первым с речью выступил Старатель. Кацуки готовил себя к тому, что это будет длинно и плохо, но все оказалось даже хуже, чем он полагал. Стартовой точкой монолога Тодороки Энджи стало то, каким способным с детства был Шото – вернее, называли его теперь посмертным именем, – но к финалу он окончательно разошелся и принялся затирать о том, как обществу, где убивают полицейских, необходимы перемены. Разумеется, инициировать их обязан был именно он. В то время, пока Старатель сотрясал воздух выспренными словами, его семья стояла рядом. Наблюдать за ними было в некоторой мере любопытно. Любой, кто имел хотя бы базовое представление о бихевиористике, заметил бы, что жена Старателя вела себя как типичная жертва семейного насилия: поза покорная, взгляд потухщий и всегда опущен в пол. Идеальная супруга патриарха, раздавленная хронической депрессией еще до того, как младший из ее детей погиб. Она не проронила ни слезинки – и, когда Старатель договорил, произнесла лишь несколько сухих слов скорби. Привыкла оставаться немой. Лица других детей Тодороки лучше слов говорили: им опостылел этот налет выступлений на заседании в муниципальном совете. Они хотели поговорить про Шото и оплакать его, но их вырядили в лучшие костюмы и написали для них общественно-одобряемые речи. Брата трясло от гнева; он то и дело закусывал губу изнутри. Сестра беззвучно рыдала, совсем не элегантно утирая слезы краем рукава. Эмоционально недоступная, разучившаяся плакать мать забыла дать ей платок – и поглядите, к чему это привело. Кацуки почему-то казалось, будто потомков Старателя должно было быть больше, но он мог и ошибаться. Выступили Айзава и глава полиции Мусутафу. По несчастливой случайности, оба последовали примеру Старателя. Вкратце упомянув достоинства и успехи Тодороки, они перешли к массивной части с обещаниями положить конец разгулу преступности. За ними потянулась череда тех, кого Кацуки не знал: депутатов муниципального совета и других больших дядь. Под конец мелькнула роскошная Яойорозу на правах заместителя старосты их группы. Все штамповали одно: полицейские не должны быть в опасности, убийца должен быть наказан. В завершение вновь появился буддийский монах, прочитал сутру и раздал ладан. Когда гражданская панихида закончилась, народ стал потихоньку расходиться. На церемонию предания тела огню традиционно оставались только самые близкие родственники и друзья семьи. Да Кацуки и не хотел бы там оказаться. Смотреть, как Старатель и его старший сын перекладывают останки Шото в урну для праха длинными, как для готовки, палочками. Отвратительно. Первыми в урну помещали кости ног, последними – кости головы. Откуда Кацуки знал это? В конце концов, он похоронил мать, а потом и отца. В его памяти, как в липком коме жвачки, выплюнутой посреди тротуара, застревал всевозможный мусор. Кацуки зачем-то помнил, что покойника перед отпеванием укладывали головой на запад, а в гроб клали белое кимоно, сандалии и шесть монет, чтобы переплыть реку Сандзу. Когда отец наконец избавил бренный мир от своего присутствия, Кацуки мстительно планировал не доложить ему монет, чтобы ублюдка выкинули где-то посередине кишащей драконами реки. Он почти отважился на это, но в последний момент запаниковал. Не хотел, чтобы беснующийся призрак отца переубедил его в том, что паранормального не существует. Пока собравшиеся на панихиду толкались у выхода, к Кацуки приблизился Мидория: – Привет. Ему шло черное. Еще ему шло быть взрослым. Кацуки проигнорировал приветствие. – Мы с ребятами вечером собираемся в бар, выпить в память о Шото... – продолжил Мидория, не сильно сбитый с толку его молчанием. – Пойдешь с нами? Пойти с ними в бар? Сидеть в толпе неинтересных ему людей, ловить на себе многозначительные взгляды Мидории, самому поглядывать на него исподтишка, замечать, как Урарака подсаживается к нему, елозит вокруг, оставляя на нем молекулы своих духов… Что-то это все напоминало. Вечер, когда Кацуки потрахался с Мидорией в самый первый раз. – Нет, – отрезал Кацуки. Мидория склонил голову в своем коронном «Я понимаю», подступил ближе. Носки его ботинок соприкоснулись с носками ботинок Кацуки. Пространства между ними двумя почти не осталось, словно они находились не в просторном зале для траурных церемоний, а в метро в час пик. Кацуки обдало ароматом одеколона Мидории, когда тот, понизив голос, проговорил практически ему в ухо: – Или, если хочешь, приезжай потом ко мне. Кацуки бросило в жар. В форменном кителе, застегнутом на все пуговицы, стало совершенно невыносимо. Вокруг роилась добрая сотня людей, а Мидория вел себя так, будто они стояли тут одни. Ещё капельку его невъебенной наглости, и он пропихнул бы Кацуки колено между ног. – С чего бы мне приезжать к тебе? – процедил Кацуки, не опускаясь до шепота. Гремучая смесь возбуждения и гнева заставила его вибрировать изнутри. В голове возникла цепочка мыслей: вот они ебутся на кухне (не на кухонном острове, но Кацуки приходится за него держаться), и в наполненной ванне, и на кровати в спальне… Кацуки ничего не мог с собой поделать. – Ну ладно, – потупился Мидория. – Береги себя, Каччан. Прежде чем развернуться и уйти, он невесомо скользнул ладонью по рукаву Кацуки, будто проверял качество ткани – или намеревался дружески похлопать по руке, но передумал в последний момент. Кацуки проводил его взглядом. Мидория вернулся ко Всемогущему, который ждал в отдалении, когда выход хоть немного освободится. Указал в сторону Кацуки. Всемогущий глянул, куда показывали, и радостно замахал. Кацуки удостоил его тем же отстраненным кивком, что и Старателя. Этикет требовал подойти, осведомиться о здоровье Всемогущего, спросить, чем он занимается на пенсии, но Кацуки не выдержал бы ни одной дополнительной минуты в компании Мидории. Если бы задрот не позвал его к себе, он бы пришел сам. Точно пришел бы. Ему хотелось прийти. Похороны навевали на Кацуки что-то такое, отчего хотелось сбиться в комок и заползти куда-то умирать. Тоска по матери открывалась, как края свежего пореза. Ее не было в живых столько лет – да и матерью она, наверное, была посредственной, никогда не защищала Кацуки перед отцом, – и все равно… Кацуки требовалась компания, чтобы пережить этот день. Но он отказал Мидории. Из своего ли запредельного упрямства, по привычке ли или потому, что он был очевидно нездоров, Кацуки снова ему отказал и теперь не знал, что предпринять. Может, ему бы и стоило бухнуть со своей группой? Хотя Кацуки знал, это будет мучительно. Не только из-за Мидории и Урараки. Другие тоже обязательно подольют масла в огонь. Они будут задавать вопросы: ну что, Кацуки не грозит повышение? А свадьба? Он ещё не наделал детей? Хотя бы одного? Не добившись от него ничего путного, они обменяются взглядами «Это Бакуго» и без промедлений перекинутся на разговоры о своих детях, свадьбах, повышениях и прочих событиях, которые всенепременно с ними произошли. Что ж, одиннадцать лет назад, в тот вечер в баре – караоке, это было караоке, – все обстояло намного проще. Тогда эти люди были всего лишь студентами, как и он сам, и их заботы ограничивались тем, как бы сдать экзамены и не кончиться. Или Кацуки нафантазировал себе мнимую простоту прошлого? Он столько раз обращался в мыслях к событиям того периода. Анализировал. Искал ответы. Годами крутясь на периферии его памяти, воспоминания не теряли яркости и детальности. Они превратились для Кацуки в воображаемое убежище, необъяснимую зону комфорта, где даже самые неуютные эпизоды, затертые в бесконечном повторении, потеряли острые края и зазубрины. Когда одиночество укладывало Кацуки на лопатки, он думал о том, что случилось, и ему становилось… спокойней, да. Но тогда, когда все происходило, он был максимально далек от спокойствия. После совместной работы над лабораторной Всемогущего он начал тайком разглядывать Мидорию и ненавидел себя за это, ведь тот определенно не являлся идеалом мужской красоты. Эти его кудри. И веснушки. И огромные глаза, в которые можно было провалиться и разом отупеть. Не найти дорогу к себе-прежнему. Зелёные глаза! Кем вообще были предки Мидории? Наверняка, корейцами, эти все на подбор кудрявые и веснушчатые. Напокупали себе поддельных документов во времена, когда Корея была японской колонией, а теперь хвастались, какие они чистокровные, с генеалогическим древом, идущим чуть ли не от первого сёгуна Токугавы.  Мать Кацуки была наполовину австралийкой, но из неяпонского он заполучил только волосы. Очень, блядь, заметные. В детстве он их ненавидел, а потом привык. Да похер, на самом деле, какие у кого волосы и глаза. Дело вообще не в них. Кацуки начали сниться странные сны о том, как Мидория – не тот придурочный Мидория с куриной шеей, за которым он исподтишка наблюдал, добряк и всеобщий любимец, а другой, темный и непонятный Мидория – зажимал его после занятия по физподготовке в раздевалке, где они случайно оказывались одни, припирал к стенке, щупал своими ручищами, лез ими повсюду, под футболку и в штаны, а Кацуки ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать. Он, конечно, дрался как безумный, но, как это обычно бывает во сне, сопротивление ни к чему не приводило. Врезать толком не получалось, заорать тоже, ругательства не удавалось протолкнуть сквозь склеенные губы... И Кацуки сдавался, снова и снова, хотел он того или нет. Он позволял делать с собой все, что темному Мидории заблагорассудится, а потом просыпался с хуем, стоящим колом, и сложной смесью из облегчения и сожаления на душе. Это были просто сны. Всего лишь сны, которые повторялись снова и снова, с вариациями тут и там. Иногда Кацуки опускался на колени и неумело сосал, сгорая от унижения. Иногда Мидория заставлял его встать на четвереньки на одну из скамеек в раздевалке, вкручивал в него свои обслюнявленные пальцы и трахал... После пробуждения Кацуки прятал лицо в подушку от стыда: ну и бред! Мидория вынудил его сделать что-то против собственной воли?! Но во сне он был крайне убедителен, хоть Кацуки и не помнил, почему. Не потому, что брал силой. Кацуки просто не мог ему сопротивляться. У него вставало от одного приближения Мидории, а тот откуда-то это знал и использовал в свою пользу. Кацуки наотрез отказывался дрочить на эти сны... какое-то время. Но, чем сильнее он себя сдерживал, тем более неловкие интеракции происходили между ним и реальным Мидорией. Кацуки бесило, что этот говнюк смел вести себя так, будто ничего не происходило. И, с точки зрения объективной реальности, так и было. Сны Кацуки существовали только в его сознании. Но... Сложно было себе это объяснить. Не мог же Кацуки просто все придумать? Он ведь... ну... видел. Он, сука, все видел, начиная с маниакального взгляда Мидории на занятии по риторике и заканчивая тем моментом, когда костлявая жопа задрота победно водрузилась на него. Просто гейская хуйня оказалась заразна. И, черт побери, от Мидории пахло кондиционером с белыми цветами. Не очень-то мужественно, а? Что, если мозг Кацуки спутал его с девкой? Но эти сны... Кацуки было физически тяжело находиться рядом с Мидорией. Он становился взвинченным и агрессивным, чаще дышал, все время ерзал, не знал, куда смотреть и чем занять руки. В какой-то момент, чтобы не вести себя как психопат, он всё-таки капитулировал, начав дрочить, но это не помогло остудить рассудок. Кацуки презирал свои фантазии, свою слабость и себя вместе с ними. Больше всего на свете ему хотелось вернуть все как было. Не сходить с ума. Ничего не чувствовать. Просто быть. Ходить в академию, выполнять задания на автомате, не вкладываясь в процесс, не интересоваться одногруппниками. Они ведь экстры, безликие статисты на переполненной сцене мироздания. Никто их не запомнит, не только он. Как бы Кацуки ни мечтал, чтобы все закончилось, его безумие прогрессировало. Однажды пришлось признать: пора с этим что-то делать. И, перебрав в голове все возможные варианты, Кацуки решил: если это аддикция, он заставит себя бросить. Как? Он то и дело придумывал что-то. Представлял, как это будет неебически приятно. Но Кацуки ведь не идиот, так? За пределами дереализации он прекрасно отдавал себе отчёт, что Мидория едва ли сходил по нему с ума, а если и да, то он, скорее всего, девственник, и секс с ним принесет не больше удовольствия, чем попытка запихнуть в жопу вилку. Но... Кацуки должен был попробовать... ну. Попробовать. Он обязан был попытаться трахнуться с Мидорией ради сохранения последних крупиц адекватности. Плевать на стыд. Позор не продлится долго, а если Мидория и вздумает кому-то распиздеть, ему все равно не поверят. Вариант был почти беспроигрышный. После того, как все случится (если случится), Кацуки потеряет интерес к Мидории и его невпечатляющему отростку, убедится, что он не пидор, и заживёт по-нормальному. Инфа сто процентов. Общественная жизнь их группы обычно проходила без него, но когда Хагакуре во всеуслышание заявила, что вечером в субботу они идут в караоке, а Мидория сболтнул, что тоже будет там, Кацуки понял: вот его шанс. То, что он припёрся в караоке, поначалу вызвало всплеск удивления – с чего бы это Бакуго явиться? – но вскоре о нем забыли. Кацуки оккупировал край дивана и мрачно пил, пока девчонки горланили весь известный и неизвестный им джей-поп. Мидория сидел на другом краю дивана, отделенный от Кацуки Ураракой, ее любовным интересом Иидой (этот-то что тут забыл?) и ещё кучей тел. Спустя три часа, наполненных дешёвым алкоголем, громким хуевым пением и не менее громким ржанием, Кацуки буквально сроднился с диваном. Голова начала болеть спустя первые полчаса – у Кацуки, вообще-то, был абсолютный слух, он даже играл на ударных, когда учился в школе, хотя об этом мало кто знал. Как бы то ни было, фальшивые ноты он отлавливал на раз, а из их группы не фальшивила разве что Яойорозу с поставленным в музыкалке вокалом. Кацуки решил проблему с отвратительным пением, просто продолжив пить. Вокальные данные сверстников от этого не улучшились, только захотелось спать. Кацуки стоило бы уйти, но он не сдвинулся с места. Он здесь по делу. Разобраться с проблемой раз и навсегда. Мидория, к его чести, не пел, зато притворно восхищался уебскими повизгиваниями Круглолицей. Жополиз сраный. Фальцетом Урараки можно было пытать военных преступников. Кацуки страх как хотелось уведомить ее об этом, но он не потрудился и рта раскрыть. Вдруг ещё подумает, будто он очаровался невероятной мощью ее голоса. Она предпочитала богатеньких, а ему от гондона-отца должен был достаться вполне себе нехилый бизнес. И жил Кацуки в частном доме. Двухэтажном. Вот где баблище! Но Урарака не интересовала Кацуки. Напротив, сегодня она бесила его сильнее обычного, нацепив убогие розовые копыта, чтобы привлечь побольше внимания, и все время обтиралась вокруг Мидории. Кацуки задолбался ждать, когда она наконец съебет, поэтому, краем глаза заметив, как Мидория поднялся и вышел из арендованной кабинки караоке в туалет, выждал несколько секунд, а затем последовал за ним. Все случилось само собой. Вот он сидел на диване – а вот уже шел по коридору, наполненному хаотичными звуками пьяного пения, преследуя знакомую фигуру. На Мидории были черные джинсы и черная футболка с принтом, повторяющим обложку альбома какой-то малоизвестной группы. Красные «Найки» остались неизменными. Если бы Кацуки выпил чуть меньше и не был в таком отчаянии, он бы, вероятно, сообразил, что поступает неправильно, преследуя своего одногруппника. Он бы не стал идти за ним на расстоянии нескольких шагов – и, когда они наконец добрались до туалета, не стал бы толкать его в стену, прорычав: – Хочешь меня? Но Кацуки проделал это, не оставив себе времени на размышления, потому что был пиздецки бухим. – Что?! – Мидория испуганно уставился на него. – Хочешь меня трахнуть? – проревел Кацуки, опираясь на стену за плечом Мидории (он вдруг осознал, что стоять ужасно, прямо-таки нечеловечески трудно, и ему необходима поддержка). – Я не... – заморгал Мидория. Его гигантские глаза были прямо напротив, ближе, чем когда они с Кацуки вместе сидели в библиотеке, ближе, чем когда-либо. – Что?.. Очевидно, ему был не особенно интересен секс с Кацуки, что делало Кацуки по меньшей мере застрявшим в иллюзиях, а по большей – ебанутым. Подумать только, он все себе нафантазировал! И, что намного хуже, он захотел, чтобы его фантазии сбылись. Ну и дебил. – Так хочешь меня или да? – спросил он в смятении, готовясь отступить. Дерьмо. У него не было плана для отступления. Хорошо, что Мидория, как и остальные, считал его неуравновешенным и запросто списал бы этот эпизод на неудачный розыгрыш. Или на то, что Кацуки под веществами. – Я... – Мидория вцепился зубами в нижнюю губу и по-дурацки зажмурил один глаз, словно боялся удара. – Да. Только не убивай меня! – Ну так давай, бля!.. Утонувший в воспоминаниях тридцатилетний Кацуки не успел докрутить сцену до конца. Голос Каминари беспощадно вернул его в реальность: – Изуку снова пытался подружиться с тобой? Изуку. Мидория. Кацуки изо всех сил понадеялся, что не вздрогнул, а если и вздрогнул, то незаметно. Лицо горело. – Моя группа из академии собирается на поминальную попойку, – объяснил он. Раздражение пробудило бы больше любопытства, а любопытство ему было ни к чему. – Если хочешь, можешь к ним присоединиться. Наверняка Киришима будет там и познакомит тебя со всеми. – Зато тебя там не будет, – догадался Каминари. – Мне есть чем заняться. – Потому что тебя позвал Изуку? Забей ты наконец на ваши старые разборки и выпей с друзьями за то, чтобы Шото после смерти попал в Страну изобилия. Кацуки скривил губу: – Учитывая, сколько денег у семьи Тодороки, в Стране изобилия он побывал еще при жизни. Кстати, если у тебя отшибло память, то в участке ждет до хуя видеозаписей. Кто-то должен их отсмотреть. – Но сегодня суббота! – Ого, ты выучил дни недели, – притворно восхитился Кацуки. – Теперь тебя примут в первый класс. Я еду в участок, и точка. Он демонстративно направился к выходу. Каминари потащился за ним, ворча вполголоса: – Сержант Бакуго сегодня не в духе. Кацуки резко остановился, обернулся и посмотрел на напарника исподлобья. – Я ничего не говорил, – пискнул Каминари и хранил молчание до тех пор, пока они не разошлись по машинам. Полицейский участок в субботу мало чем отличался от полицейского участка в другие дни недели. Там было все так же людно – если не более людно, чем обычно. Словно необходимость ходить на учебу или работу была единственной чертой, отделявшей человечество от хаоса. К счастью, кабинет для работы с видеоматериалами пустовал. По будням в нем скучал сонный и нерасторопный оператор Наоки, который в основном занимался сортировкой полученных записей и организацией их хранения. Просмотром видео он обременял себя лишь в исключительных случаях, например, если надо было поколдовать с качеством. Кацуки рассудил, что Наоки не будет против, если он посидит здесь в его отсутствие. Он же аккуратно. И в систему войдет под своим логином. Кто виноват, что у Наоки лучшее видеооборудование в участке, и экраны размером с космос? Кацуки сходил за кофе, стараясь ни с кем не сталкиваться, чтобы не отвечать на тупой вопрос, что он тут забыл в свой выходной. Не успел он толком устроиться, как дверь его временного кабинета распахнулась без стука – блядь, забыл закрыть. Джиро с чашкой растворимой лапши уставилась на Кацуки круглыми глазами: – Ой, Бакуго! Не думала, что ты здесь. Характерный запах специй в считанные секунды расползся по комнате. Видимо, у Джиро был перерыв, и она искала место, где удастся перекусить в тишине. Гомон и бардак на их участковой кухне не заканчивались. Кацуки и сам предпочитал там не есть. – Как прошли похороны? – опомнилась Джиро. – У меня дежурство… Пришлось пропустить. – Обычно. Была на одних – была на всех. – Смотришь записи с камер? Кацуки дернул плечом, как бы говоря: «А что, не видно?». – В Токио такие задачи выполняет искусственный интеллект, – сумничала Джиро. – Программа автоматически отсортировывает куски записи, где есть движение. – Мы слишком нищие для искусственного интеллекта. Мы слишком нищие для какого угодно интеллекта, поэтому у нас работает Киришима. Джиро хихикнула, но ничего не сказала. Наверное, подумала: раз Кацуки дружил с Киришимой (что было правдой только отчасти – Кацуки мог его терпеть, но свою жизнь бы ему не доверил), это давало ему право по-дружески по нему проходиться. – Почему тогда ты не посадишь смотреть видео какого-нибудь патрульного? – полюбопытствовала она, замяв тему предполагаемого интеллекта коллеги. – Заснёт. – Посади двоих. – Заснут оба. Тебя вообще заставляли смотреть видео с наружных камер, когда ты была патрульным, Ушастая? Уши у нее были действительно выдающиеся. – Меня зовут Кьека, – очень серьёзно, практически чопорно поправила его Джиро. – Ага, я в курсе. Ну так заставляли или нет? – Заставляли. – И как? Она качнула головой, показывая: догадки Кацуки верны. Немудрено. Все засыпают. Кацуки симпатизировал Джиро. Она не привлекала к себе чрезмерного внимания, не флиртовала, говорила по делу, не терялась и не мямлила. Не относилась к Кацуки как к проклятию их участка. С ней было почти комфортно. Они даже могли обсудить музыку, потому что слушали одинаковый тяжеляк. – Посмотреть с тобой? – предложила Джиро. – Валяй, – Кацуки подтянул ногой стоящий поблизости стул. – Хочешь лапши? У меня в столе запас. – Обойдусь.  Джиро села рядом и стала есть. Она пыталась не шуметь, но быстро сдалась, начав громко втягивать лапшу и шмыгать носом от горячего. Кацуки скривился: зря он позволил ей остаться. Теперь и сам лапшой провоняет. – Кого мы ищем? – спросила Джиро, допив бульон и отставив коробку от лапши подальше на стол. Баки для раздельного сбора мусора находились на кухне. – Кого-то огромного. Способного сломать шею голыми руками. – А что, если он не огромный, а просто сильный и ловкий? Как мастер карате? Кацуки мотнул головой. – «Исцеляющая девочка» во время экспертизы сняла отпечаток пальца с Тодороки. Если верить ему, там пальцы как колбаса. Много знаешь сильных и ловких с колбасными пальцами? Джиро хмыкнула: – Ни одного?.. На двадцатой минуте ускоренного просмотра улицы, на которой ничего не происходило, в занятую ими комнатку ввалился Каминари, балансируя коробку на одной руке: – Так, я подумал… – начал было он, но напоролся взглядом на Джиро и как-то весь разом подобрался: – О, Кьека, ты тоже тут? – Бездарно проебываю рабочий день и помогаю Бакуго не заснуть, – она послала ему быструю улыбку через плечо. – А ты что здесь делаешь в свой выходной? – Я усовестился, – драматично объявил Каминари. – Из-за него! – Он указал пальцем на Кацуки. – У него, кстати, тоже выходной. – Усовестился? – Ну да. Решил, что я плохой товарищ. Оставил Бакуго одного смотреть записи, потому что это скучно… Но вот он я! Готов посидеть с вами до четырех. А еще я принес пончики из корейской пекарни, чтобы Бакуго меня не убил! Будто Кацуки больше всех интересовался пончиками. Да он их в принципе не ел! Джиро с интересом покосилась на коробку: – Пончики? – Да, с кремом. Ты что, не смотришь ТикТок? – Возьми себе стул и заткнись, – распорядился Кацуки, чтобы Каминари, чего доброго, не начал показывать видео с пончиками. В конце концов, они собрались по другому поводу. – И давай сюда свои пончики! – поддержала Джиро. Ей передали коробку. – Ух ты, какие красивые! А с чем этот? – С юзу. Тут два молочных, вот этот – с шоколадным ганашем, а те… – Я сказал: заткнись! – повысил голос Кацуки. – …с матча и малиной, – шепотом закончил Каминари. Кацуки покачал головой – хоть кол на голове теши! – и взял шоколадный пончик. Зря он тут сидел, что ли. Все затихли и принялись жевать. На видео абсолютно ничего не происходило. После пончика на Кацуки накатила сонливость. Стоило ожидать. Он съел сладкое – уровень глюкозы поднялся, поджелудочная выработала инсулин – уровень глюкозы упал, а это вызывало упадок сил. Вот поэтому Кацуки и не жрал пончики. Жир, сахар, ничего хорошего. Быстро заскучав, Джиро и Каминари принялись болтать вполголоса; монотонность и бесцельность их беседы подчеркивали статичность видеоряда. Кацуки будто смотрел на одну и ту же картинку и слушал прибой. Веки наливались свинцом. Да он мог бы запатентовать свою собственную уникальную методику по лечению бессонницы… Кацуки подвигал рукой. Прошелся пальцами по шероховатой обивке компьютерного кресла. Прибой становился громче и отчетливей. Дыхание океана: вода прибывала на вдохе и отступала на выдохе, оставляя белую соленую пену клубиться среди мокрых камней. Потом… Кацуки распахнул глаза, разом ощутив, как затекло его тело, особенно шея. Он сидел, уронив голову на грудь и скрестив руки на животе. Оставалось понадеяться, он не испачкал рубашку своими жирными пончиковыми руками. – Бакуго дрыхнет… – прошелестел Каминари. – Сгоняю за несмываемым маркером! – Раздался глухой звук удара. – Ай!.. Джиро воззвала к здравому смыслу наиболее эффективным способом – через рукоприкладство. – Оставь его в покое. Он выглядит уставшим. – Да обычно он выглядит! – Просто дай ему поспать. – Я не сплю, – подал голос Кацуки. – Та-ак… Мне пора, – сообразив, что он все слышал, Каминари суетливо подорвался со стула и вылетел в коридор. – До понедельника! – Догнать его? – Джиро вскочила следом. – Нет. Пусть идет. – На видео ничего не происходило, мы смотрели внимательно… Прости, мне пора возвращаться к дежурству. Кацуки кивнул. Он изначально не рассчитывал на компанию и получил больше, чем мог надеяться. – Ты тоже иди. – Посмотришь еще? – поинтересовалась Джиро. Кацуки снова кивнул. Его ждали пятьдесят два часа видео из разных источников.