Фантомные касания

Тишина в наушниках была оглушительной. Она длилась ровно три секунды — ровно столько, сколько нужно Олегу, чтобы понять, что Богдан не шутит, и принять решение. Он слышал собственное сердцебиение в ушах. — Что, аж замолчал? — фальшиво-бодрый голос Богдана врезался в тишину, пытаясь её расколоть, отыграть назад, вернуться в безопасные воды привычных шуток. — Не выдержал моей любви? Я же всегда такие комплименты раскидываю, ты ж знаешь! Это ж наш конёк! Олег медленно выдохнул. Микрофон уловил низкое, бархатное урчание, от которого по коже Богдана побежали мурашки. Он почувствовал этот звук почти физически, как лёгкое прикосновение. — Наш конёк — это пугать друг друга до усрачки, — поправил Олег, и в его голосе зазвучала опасная, манящая нотка. — А это... — он сделал многозначительную паузу, чувствуя, как нарастает напряжение, будто натягивается тетива, — это что-то новенькое. Ну что, Солнышко, раз начал, давай играть до конца. На спор. — В какую игру? — настороженно спросил Богдан, но в его голосе уже зазвенел знакомый дерзкий вызов, смешанный с дрожью азарта. Или чего-то ещё. — Кто первый не выдержит и заорёт от смеха — тот проиграл. Правила: говорим друг другу максимально пошлые и нежные вещи. Ради прикола. Чтобы посмеяться. Ты же железобетонный, да? — Ага, а ты у меня сам заплачешь от моих перлов! — парировал Богдан, с облегчением хватаясь за предложенные правила игры как за спасательный круг. Это же просто игра. Просто слова. — Сомневаюсь. Ну, давай, удиви. Как бы ты меня, такого большого и страшного, соблазнил? — О, это просто! — Богдан фыркнул, но рука его непроизвольно сжала край стола, костяшки побелели. Он представил это на секунду — тёмную кожу, чёрные волосы, твёрдые мышцы под пальцами. — Я бы тебя прижал к стене, встал на цыпочки и вцепился бы в твои чёрные волосы. А потом бы прикусил тебе губу, ровно до крови, чтобы ты не забывал, кто тут главный задорик. — Мило, — Олег рассмеялся, коротко и глухо, и этот смех был похож на ласковое ворчание. — Но предсказуемо. А я бы не стал церемониться. — Его голос понизился, стал интимным, обращённым только к нему. — Я бы развернул тебя, придавил к стене спиной. Одной рукой держал бы твои запястья над головой, а другой — срывал бы с тебя всё, что мешает. И целовал бы не губы. Я бы кусал твою шею, оставляя синяки, которые ты будешь потом скрывать на следующих стримах. Ты бы вырывался, конечно, но только для виду. Богдан фыркнул, пытаясь сохранить маску бравады, но в его дыхании послышалась лёгкая, предательская одышка. По спине пробежала струйка пота. — Силачом решил стать? А я бы тебе не дался. Вывернулся бы, упал на кровать и притянул бы тебя сверху. А потом сказал бы: «Ну что, Лайкер, вся твоя серьёзность к чёрту улетела?» — О, а вот это уже интереснее, — голос Олега стал тише, интимнее, ядовито-сладким, обволакивающим. Он говорил так, будто губы его почти касались уха Богдана, будто он был здесь, в комнате. — Но я бы не стал ждать твоих одобрений. Я бы просто раздвинул твои ноги и вошёл в тебя. Сразу, резко, без предупреждения. Богдан ахнул, коротко и неслышно. — Ты бы вскрикнул, — продолжил Олег, его слова были теперь точными, выверенными ударами. — Не от боли. От неожиданности. А потом замолк бы, потому что я бы начал двигаться. Медленно. Так медленно, что ты бы сходил с ума. Ты бы стонал, кусал бы кулак, чтобы не орать на весь дом, а я бы только шептал тебе на ухо, какой ты у меня горячий, какой тугой, как идеально я в тебя вхожу... С той стороны послышался сдавленный, обрывающийся вздох. Скрипнуло кресло. Ладонь Богдана прилипла к нагретой щеке. — Чёрт... Лайкер... — вырвалось у него, голос срывался на низких нотах, звучал чуть хрипло. Игра трещала по швам. — А ты бы упрямился, — продолжал Олег, его голос стал хриплым, грубым, дышащим в микрофон. Он уже не играл. Он проживал это, чувствуя жар во всём теле. — Ты бы говорил мне какие-то дерзости, пытался бы вырваться, но твой голос срывался бы на каждом толчке. А я бы только ускорялся. С каждым разом всё жёстче, всё быстрее, пока от твоей дерзости не осталось бы одно мокрое пятно на простыне. И твои стоны стали бы громче, ты бы сам требовал больше, умолял меня не останавливаться... — Заткнись... — это прозвучало уже не как дерзость, а как сдавленная, беспомощная мольба. Дыхание Богдана было частым и прерывистым, микрофон ловил каждый его шумный вдох. Он чувствовал жар во всём теле, пульсацию внизу живота. Это было унизительно и пьяняще. — Почему? — Олег играюще удивился, хотя прекрасно всё понимал. В его голосе сквозила тёмная, торжествующая нежность. — Мы же ради прикола. Твой ход. Скажи, как бы ты... Он не договорил. В наушниках Олега прозвучал звук. Короткий, сдавленный, влажный. Совершенно неподдельный, животный стон. Он сорвался с губ Богдана помимо его воли, рождённый одной лишь силой голоса Олега и его собственного разыгравшегося воображения, и оборвался, словно он сам себе зажал рот рукой. Последовала мёртвая, оглушающая тишина. Игры не было. Не было ни шуток, ни смеха. Была только тяжёлая, стыдная правда, висящая в воздухе. Когда Богдан заговорил снова, его голос был низким, хриплым и абсолютно серьёзным, без намёка на игру или дерзость. В нём слышалось смятение, стыд и что-то ещё — возможно, облегчение. — Всё. Я не играю. Я не играю больше в твои игры, Олег. Раздался резкий, механический щелчок, прозвучавший как выстрел. Никнейм «Гавер» в дискорде стал серым. [DISCONNECTED]. Олег сидел несколько секунд в полной тишине, глядя на экран. Он чувствовал бешеный стук собственного сердца где-то в горле, дрожь в пальцах. Углы его губ медленно поползли вверх, образуя не уставшую, а скорее хищную, решительную ухмылку. Он тихо, одними губами, выдохнул: «Ну вот и доигрались, Солнышко...» Он потянулся к телефону, который лежал на столе. Экран ярко вспыхнул, освещая его сосредоточенное лицо. Большим пальцем он вызвал голосовой помощник. В строке поиска он чётко и быстро проговорил: «Вызови такси до аэропорта».