Непрофессиональный интерес

Пистолет в руке женщины не дрожал. Дуло смотрело прямо в Олега, холодное и безразличное, как взгляд самой хозяйки. Богдан замер у него за спиной, его дыхание, ещё недавно прерывистое от поцелуя, теперь застряло в горле от страха. — Я сказала, брось нож, — повторила женщина, и в её голосе послышались стальные нотки. — Не заставляйте меня пачкать пол. Хотя, с другой стороны... он уже испорчен. Олег медленно, очень медленно наклонился и положил окровавленный нож на бетонный пол. Его глаза не отрывались от неё. Он вычислял шансы, расстояния, варианты. Все они были нулевыми. — Кто вы? — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Женщина усмехнулась, коротко и безразлично. —Анна. Анна Коршунова. Та, которой не повезло родиться на пятнадцать минут позже. Та, что всегда оставалась в тени своей блестящей сестрицы. — Зачем? — односложно бросил Олег, пытаясь отвлечь её, выиграть секунды. — Зачем? — она сделал шаг вперёд, пистолет по-прежнему был направлен в него. — Вы действительно такие слепые? Или вам платили за то, чтобы вы не видели очевидного? Вся её империя, вся её слава... построена на моих идеях! Это я придумала тот самый алгоритм! Это я просидела над чертежами ночи напролёт! А она... она просто вовремя появилась на свет, чтобы подписать все патенты своим именем! Я была её тенью, её безликим технарем, пока не поняла — чтобы получить своё, нужно просто... забрать его. Богдан, не выдержав, фыркнул. —О, классика! Злая сестра-близнец из мыльной оперы! Ну, можно было и оригинальнее, а то уже... — Заткнись! — её голос взорвался внезапной яростью, и пистолет на мгновение дёрнулся в сторону Богдана. Этого мгновения Олегу хватило. Он не бросился на неё. Он резко, что есть силы, пнул лежащий на полу нож. Тот, вращаясь, пролетел по полу и ударил Анну по ноге, не глубоко, но достаточно больно, чтобы она вскрикнула и инстинктивно отпрянула. Пистолет на секунду опустился. Олегу больше не нужно было. Он рванулся вперёд, не к ней, а к Богдану, схватил его за руку и рванул к разбитому окну. —Бежим! Они вывалились наружу, споткнулись о груду ящиков и побежали через заброшенную территорию склада, не разбирая дороги. Сзади раздался глухой хлопок, и кирпич рядом с ними рассыпался в пыль. Ещё один. Но Анна стреляла вслепую, злясь и торопясь. Они добежали до машины Олега, ввалились внутрь. Двигатель взревел, и они рванули с места, оставляя позади призрачные очертания склада и одну-единственную, яростную фигуру в проёме двери. Молчание в машине было оглушительным. Олег сжимал руль так, что кожа на костяшках побелела. Богдан, прислонившись к стеклу, смотрел на проносящиеся огни города. Он был бледен, но на его лице играла странная, лихорадочная улыбка. — Чёрт, Лайкер, — наконец выдохнул он. — Ты её... ты её видел? Настоящая злодейка! С пистолетом! Это же круче любого нашего дела! Олег не ответил. Он смотрел на дорогу, но видел другое — страх в глазах Богдана, его разбитую губу, холодное дуло пистолета. Они доехали до офиса на автопилоте. Поднялись по лестнице. Вошли внутрь. Олег щёлкнул выключателем. Их сырое, обшарпанное убежище встретило их привычным хаосом и тишиной. И тут напряжение последних часов, дней, всей этой чёртовой истории — наконец схлынуло. Олег прислонился к закрытой двери и закрыл глаза. Он чувствовал каждую мышцу, каждую царапину, каждую каплю адреналина, покидающую его тело. Он был пуст. Богдан медленно прошёл в центр комнаты и обернулся. Его бравада куда-то испарилась. Он просто смотрел на Олега — уставшего, измождённого, с тёмными кругами под глазами и кровью на рубашке, которая была не его. — Ты убил его, да? — тихо спросил Богдан. — Игоря. Олег открыл глаза. Он кивнул. Одним коротким, резким движением головы. Никакого оправдания. Никаких объяснений. Просто факт. Богдан медленно кивнул в ответ, переваривая это. Не осуждения. Не страха. Просто... принятие. —Ладно, — сказал он. — Значит, так надо было. Он сделал шаг к Олегу. Потом ещё один. Они стояли друг напротив друга посреди разгрома их офиса, под жёстким светом люминесцентной лампы. Вся злость, все обиды, все недоговорённости — всё это висело в воздухе, густое и осязаемое. — Я там, в темноте, — начал Богдан, и его голос дрогнул, — думал только об одном. О том, что я тебе так и не сказал... много чего. Олег молчал. Он смотрел на него, на его испуганные, но твёрдые глаза. — И я подумал, — продолжал Богдан, делая последний шаг, стирая между ними всё расстояние, — что если мы выберемся, я не буду ждать ещё одного «подходящего момента». Он поднял руку и осторожно, почти несмело, коснулся пальцами щеки Олега. Тот вздрогнул, но не отстранился. — Потому что его не будет, — прошептал Богдан. — Его никогда не бывает. И он поцеловал его. Медленно. Вдумчиво. Без отчаяния прошлого раза и без ярости сегодняшнего. Это был поцелуй-вопрос. Поцелуй-предложение. Поцелуй-возвращение домой. Олег замер на мгновение, всё ещё пытаясь найти в себе силы сопротивляться, оттолкнуть, сохранить контроль. Но сил не осталось. Была только всепоглощающая, оглушающая пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И он ответил. Он обхватил Богдана за шею, притянул к себе и впился в его губы с той же жадностью, что и на складе, но теперь без гнева. Только с безумным, долгожданным облегчением. Это было падение без надежды на остановку, и он уже не хотел останавливаться. Они стояли, целуясь, посреди своего разгромленного офиса, под жёстким светом лампы, пахнущие пылью, кровью и дождём. И это было страшнее, опаснее и правильнее, чем всё, что происходило с ними до этого. Они разомкнулись, запыхавшиеся. Лбы их соприкасались. Дыхание смешалось. Они разомкнулись,запыхавшиеся. Лбы их соприкасались. Дыхание смешалось, горячее и прерывистое. Воздух в офисе, всегда пахнущий пылью и бумагой, теперь был наполнен электрическим зарядом их общего страха и внезапно прорвавшегося желания. — Вот блядь, — выдохнул Богдан, его голос был хриплым, а глаза сияли лихорадочным блеском, в котором смешались шок, облегчение и неподдельный, дикий восторг. — Наконец-то. Я думал, я там, в темноте, так и умру, не узнав, каково это. Олег не смог сдержать короткий, хриплый звук, что-то среднее между смешком и стоном. Он провёл большим пальцем по его разбитой губе, и этот жест был до неприличия нежным, почти благоговейным, контрастируя с грубостью его окровавленных рук. —Молчи, Солнышко, — прошептал он, и его голос звучал чужим, низким и бархатным, налитым тягучим, тёмным мёдом желания. — Просто молчи. Но Богдан не мог молчать. Его слова лились срывающимся, задыхающимся шёпотом, пока его руки дрожащими пальцами стаскивали с Олега куртку, задирали свитер, жаждали ощутить под ладонями живую, тёплую кожу, убедиться, что это не сон, не очередная галлюцинация в темноте того подвала. —Олег... Я так... Я так боялся. Думал, всё. Кончилось. Что ты не придёшь. А ты... ты пришёл. Ты всегда приходишь, чёрт тебя дери... — Его пальцы вцепились в пряжку его ремня, безуспешно пытаясь её расстегнуть. — Я хочу тебя. Сейчас. Сию секунду. Пожалуйста. Олег поймал его дрожащие руки своими, всё ещё окровавленными, и прижал к столу. Его взгляд был тяжёлым, почти невыносимым по своей интенсивности. —Ты уверен? — его голос был глухим. — Здесь? Сейчас? После всего? — Особенно сейчас! — выдохнул Богдан, выгибаясь под ним, его бёдра прижались к Олегу с отчаянной силой. —Дай мне, — умоляюще прошептал Богдан, уже стаскивая с него брюки и бельё, его пальцы дрожали от нетерпения. — Дай мне тебя. Всё. Я могу. Пожалуйста, Олег, не надо ничего... не надо готовить. Я готов, я готов сейчас, я... Олег поймал его запястье, всё ещё пытаясь сохранить остатки рассудка в этом безумии. —Нет, — его голос был хриплым, но твёрдым. — Так нельзя. Ты и так... — он не договорил, но взгляд его скользнул по синякам на его боках. — Да похуй! — взвыл Богдан, пытаясь вырвать руку. Его глаза блестели слезами ярости и желания. — Мне нужно чувствовать тебя! По-настоящему! Без всякой этой... этой хуйни! Я хочу, чтобы было больно, чтобы ты был грубым, чтобы я завтра помнил каждый твой чёртов толчок, а не то, как ты меня там смазывал, как какого-то... — он замолк, переводя дух. — Пожалуйста. Сделай это. Войди в меня просто так. Я твой. Сделай со мной что захочешь. Олег замер, его дыхание сбилось. Эта мольба, грязная и откровенная, добивала его последние защиты. Он видел, как Богдан сглотнул, как его голое тело вздрагивало в предвкушении и страхе. — Гавер... — начал он, но Богдан перебил его, его голос сорвался на фальцет: — Если ты сейчас достанешь смазку или этот чёртов презерватив, я... я тебя возненавижу! Я серьёзно! Дай мне всё, что у тебя есть, Олег, дай мне почувствовать, что ты мой, а я твой, и никакие прокладки нам не нужны! Олег сдался. С тихим стоном он наклонился и поймал его губы в поцелуй — властный, почти болезненный, заглушая его слова. Одной рукой он приподнял его бёдра, другой направил себя. Он видел, как глаза Богдана расширились от первого, резкого, сухого вторжения, как его губы исказились в беззвучном крике, как пальцы впились в его предплечья. — Боже... — выдохнул Богдан, закатывая глаза, и это было похоже и на боль, и на блаженство. — Да... вот так... Олег, пожалуйста... Олег вошёл в него полностью одним долгим, неумолимым движением, разрывая сопротивление плоти, чувствуя, как его собственное тело взрывается от боли и наслаждения. Он замер на мгновение, давая ему привыкнуть, чувствуя, как Богдан дрожит под ним мелкой, частой дрожью. — Всё? — прохрипел он, впиваясь пальцами в его бёдра. — Доволен? Получил, что хотел? — Да... нет... больше, — забормотал Богдан, уже теряя связь с реальностью. Его ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже. — Двигайся... пожалуйста, шевели своей охуенной задницей, детектив... Я хочу твой гребаный член... Олег сорвался с цепи. Он выдохнул резко, почти рыча, и начал двигаться — не сдерживаясь, не сбавляя темпа, грубо и глубоко, входя в него с каждой секундой всё яростнее. Стол скрипел и бился о стену, создавая сумасшедший, непристойный аккомпанемент к их тяжёлому дыханию и хриплым стонам. — Да! Вот так! — Богдан почти кричал, его голос срывался на визг на каждом толчке. — Олег... Олег, ты так глубоко... Трахаешь меня так жёстко... Я твой, блять, полностью твой... Олег наклонялся, затыкая его рот своими губами, своими стонами, заглушая его грязный лепет, который сводил его с ума. Он чувствовал каждое напряжение его тела, каждое сжатие внутри него, и это было пыткой и наградой одновременно. — Заткнись... — рычал он ему в губы, не останавливаясь. — Просто... заткнись и чувствуй... Но Богдан не мог заткнуться. Его слова лились ручьём, бессвязные, похабные, полные обожания и одержимости. —Ты... ты сводишь меня с ума... Я кончу... пожалуйста, не останавливайся... Я хочу, чтобы ты кончил в меня... отметь меня, сделай больно, сделай хорошо... Олег уже ничего не контролировал. Его тело двигалось само, повинуясь древнему, животному ритму. Он впился зубами в его плечо, заглушая свой собственный крик, когда почувствовал, как Богдан сжимается вокруг него в немой, продолжительной судороге, обливая их обоих горячим. Его собственное release накрыло его волной, сокрушительной и всепоглощающей, выбивая из груди низкий, протяжный стон, и он вливал в него всё — всю ярость, весь страх, всю накопившуюся нежность. Они рухнули на стол, сплетённые в один потный, дрожащий, липкий клубок. Дыхание срывалось, сердца колотились, выстукивая безумный ритм. Олег лежал на нём, чувствуя, как его собственное тело медленно опорожняется из него, и этот интимный, немного стыдный момент был самым откровенным, что он когда-либо испытывал. Он медленно, очень медленно приподнялся, высвобождаясь из него с тихим, влажным звуком. Его руки, которые только что сжимали его так сильно, теперь дрожали, когда он проводил ладонью по его вспотевшему боку. Богдан лежал с закрытыми глазами, его ресницы были мокрыми. На его лице застыло выражение полного, шокового, почти что святого умиротворения. — Боже... — выдохнул он, и его голос был сиплым, сорванным. — Это было... — Молчи, — перебил его Олег, но беззлобно. Он наклонился и прижался губами к его виску. Потом, с усилием, сполз с него и с разгромленного стола. Ноги едва держали его. Он протянул руку Богдану. — Иди сюда. Он почти понёс его к старому потертому дивану в углу офиса, на который они обычно скидывали папки. Уложил его, а сам рухнул рядом. Богдан сразу же прижался к нему, зарывшись лицом в его шею, втягивая его запах — смесь пота, крови, кожи и чего-то неуловимого, что было просто... Олегом. — Холодно, — пробормотал он, дрожа мелкой дрожью. Олег накрыл их обоих своим старым пальто, потом снял с себя испачканную, но ещё пахнущую им рубашку и укутал её поверх Богдана, как одеяло. Тот в ответ прижался к нему ещё сильнее, обняв за талию, словно боясь, что он исчезнет. — Спи, — приказал Олег, но его рука сама собой легла на его взъерошенные волосы, запустив в них пальцы. Богдан что-то пробормотал ему в грудь, уже на полуслове проваливаясь в сон — глубокий, исцеляющий, без сновидений. Его дыхание стало ровным и спокойным. Олег лежал, глядя в потолок, чувствуando под ладонью тёплую голову Богдана и слушая его дыхание. Он не думал о завтрашнем дне, о Коршуновой, о трупе в мусорном баке. Он думал только о том, что где-то там, под грубым сукном и смятой рубашкой, на его бёдрах остались тёмные синяки от его пальцев. И это было единственной меткой, которая имела сейчас значение. Он закрыл глаза и впервые за долгие годы позволил себе уснуть, не отпуская того, кто принадлежал ему теперь безраздельно.