степень искренности

      Несколько дней после дуэли проходят в размеренном затишье. Они втроём словно вернулись на стартовую позицию, когда «Чёрной весны» не существовало, а Гена Зуев мелькал в рассказах Кисы, как смешной кент, у которого есть куча полезного барахла, историй и гениальных идей. Не в кого больше топить обиды и защищать оскорблённое эго – из напоминаний только личные грехи шлейфом от сигаретного дыма под новые забавные разгоны.       Они идут на базу после школы. Мел рассказывает, что Анжела к нему приходила сама, ища утешения на плече, а потом и вовсе лично пригласила на свою днюху. Боря не то, чтобы судит со стороны или вслушивается в аргументы Егора, почему это хороший знак, но мнение чужое не разделяет. Бабич просто снова им воспользовалась в качестве эмоциональной поддержки и свалила обратно к Лёше.       — Чё, как там Антон Виталич поживает? – интересуется Мел, переключаясь на другую тему.       Ваня тянет сползающую с плеча лямку рюкзака и лыбится на чужой интерес. Ломается недолго, выдает всё как на духу:       — Зарумянился. Мать вчера бульон с фрикадельками сварила. А это, чтобы вы понимали, уровень. Для неё же макароны с сосисонами – чисто вышак. Ну блины ещё умеет. Так, по мелочи. Короче готовка вот вообще не её.       Киса перебрасывает внимание с Мела на Хэнка и обратно, за которым прячется обнажённая доверчивость. Таким, вроде бы, не хвастаются, а Ване вот очень хочется.       Хэнк смотрит, как он давит улыбку и сам заражается ей, зная наперед, что там всё устаканилось. Киса ему первому рассказал через пару дней, когда удалось пересилить неприязнь к семейной теме. Щемящее чувство радости за него пробивается сквозь нависшую тревогу, отпуская тугой узел из ментальных травм.       Ровно до тех пор, пока около базы не маячат фигуры Константина Хенкина и Артёма Бабича.       Тихий смех лопается и оседает на дне желудка, стоит Егору чуть тормознуть. Вслед за ним и они с Ваней сбавляют шаг. Идти в целом даётся с трудом и хочется замереть в оцепенении, а потом бежать со всех ног от того, что последует. Но Хэнк тащится вслед за Мелом и Кисой, смотрит на своего отца и понимает, что цена доверия не стоит ничего.       Навороченная тачка Бабича на фоне постсоветской разрухи кажется вырванной из контекста. Но чтобы ни понадобилось местному магнату от их скромной обители, ничем хорошим это точно не закончится. Ваня чует это поджилками, кривясь на вросшую рядом фигуру Хенкина-старшего.       У Кислова всегда было сложно с математикой. Все эти вычисления и логические функции, прорастающие из, казалось бы, всех неизвестных, оставались за пределами понимания. Но пока он сидит, развалившись на диване, пока оголяет по приказу сокровенную принадлежность к их закрытому клубу, пока огрызается короткими фразами и впитывает очевидные ответы, в голове картинка удивительным образом соединяется в простейшее уравнение.       Да ну, хуйня, не может этого быть.       Острый спазм болезненного предположения заставляет метнуться рваным взглядом в сторону Хэнка. Нахмурившись, Киса потерянно блуждает по его лицу, улавливая опущенные в пол глаза, сжатые губы, напряжённый лоб.       Нет, точно не может.       От тошнотворно-вкрадчивого напутствия Константина Анатольевича разъедает изнанку сознания. Выжигает напалмом едкое и невозможное допущение, кто именно их сдал. Кто выложил каждую крупицу, каждое укромно спрятанное слово и действие.       Нет, он не мог, точно нет.       Ване плевать, что там придумали Бабич на пару с ублюдским ментом. Пусть в моменте тематика их убогого патриотического клуба и позабавила. Как там? Борьба против нечисти? Людей с нетрадиционной ориентацией? Наркоманов? Осквернителей веры? Иронично, похоже, чтобы собрать козырный флеш-рояль, Кисе осталось только местную церквушку поджечь, ну или хотя бы обоссать. Потянет на осквернение?       Сарказм утоляет оголодавшую злобу ненадолго. Она тут же встает в позу, пенится ненавистью, капающей из пасти больной бешенством псины. Это чувство захлёстывает с головой, душит ответом на ещё даже не заданный вопрос.       Вдох-выдох.       От размашистого удара хиленький стул отлетает по бетонному полу в затухающий шум отъезжающей машины.       — Это ты нас своему папаше слил? – в глаза Хэнку Ваня не смотрит.       Грудная клетка больно обнимает внутренности, те неприглядно топорщатся из щелей, кровоточа. Дыхание остаётся в трахее, замирает в ожидании. От признания, тихого и едва связного, несёт неуверенностью. Одной этой фразы достаточно, чтобы что-то внутри Кисы оборвалось и разлетелось вдребезги под довлеющим знанием – не день и даже не два, Боря предал их уже давно. Трусливо спрятался, а когда решил, что пронесло, скормил ему нелепые оправдания. И Ваня поверил, тупо и самозабвенно. Это было несложно. Хэнк знает – у Кисы кроме них, кроме него, больше и нет ничего, за что можно было бы цепляться. И страх это потерять так велик, что застилает собой горизонт.       Теперь это единственно важное, казавшееся незыблемым, вдруг оказывается предательски хрупким. Обидно до тошноты. За то, что Хэнк пустил в их мир циничных чужаков, навязывающих свои правила. За то, что снова решил всё единолично. За то, что оказался слабее, чем виделся Ване всю их долгую дружбу.       Смелый и безгранично преданный образ Бори блекнет, облупившись разочарованием. И ничего внутри не отзывается. Уставшее тело безропотно принимает агонию. Киса ищет оправдания в глазах Егора, но даже там их не находит. И сдаётся.       Толчок, а за ним и хлёсткий удар разрывают затянувшуюся тишину. Ожесточённые слова вырываются из горла смесью ненависти и жгучей обиды. Хэнк в его руках без сопротивления: на шаг ближе, когда Ваня потянет, на два дальше, когда снова оттолкнёт. Молчит и безропотно принимает обрушенный на него беспощадный катаклизм.       Ваня злится ещё больше. Подсознательно хочет, чтобы тот сопротивлялся, чтобы оправдывался. Нашёл бы какие-то верные слова, у Бори их всегда было в достатке. Они бы принесли облегчение? Они бы, даже если обманчиво, собрали и вернули Кисе его ось мира, что он удар за ударом теряет? Потому что у него самого ничего не получается. Неполноценный, омерзительно жалкий и давно уже бесповоротно зависимый. От Хэнка и его припаянной части внутри самого себя.       Костяшки стёрты в кровь, тело клокочет от нерастраченного импульса. Остановиться не получается. Кажется, удары становятся сильнее: в скулу, в живот, по рёбрам и ногам. Ваня уже не разбирает даже, куда именно приходятся его аргументы. В глазах плывёт и жжётся.       — Ты же себе помочь хотел, не нам! Своему папаше помочь хотел!       Гортанный крик переплетается с ненавистью, усугубляя положение. Ване хочется сделать Хэнку больно. Но отчего-то больнее становится только ему самому. Крепкая хватка Егора и попытки успокоить не помогают. Просто Киса выдохся, осознавая невозможность утолить такую жажду. Он даже так всё равно в проигрыше.       Ноги несут его прочь. Вдоль протоптанной тропинки, мимо накренившихся аттракционов, минуя разукрашенный воспоминаниями самолёт. Ваня не оборачивается. Это место им больше не принадлежит. И они, кажется, друг другу тоже.

***

      Окружение расслаивается под влажной пеленой, пока взгляд пытается выцепить детали. В прохудившихся стенах места, где воспоминания отголосками бьют больнее, чем Кисины удары о рёбра, он словно обесточенный. Боря жалеет, что не смог захлебнуться собственной кровью, когда на мгновение перестал дышать. Не пришлось бы сейчас гладить щекой грязный бетонный пол в невозможности смириться с произошедшим.       Он всматривается в сломанный автомат с игрушками, и на его блёклых стёклах вдруг отражается залихватская улыбка Гены – это он запихнул внутрь новые лампочки, вдохнув в унылое помещение яркость. Весь хлам вдруг приобрёл совершенно другой вид и окончательно сросся с чем-то родным и тёплым. А потом укрыл их самые страшные тайны.       На базе загоралось множество идей: Егор лежал на диване и подхватывал их, как эфемерные строки из чужих мыслей, облекая в смысл; Ваня же придавал им особое значение и с силой направлял в нужное русло, раскачивая тяжёлый красный маячок… Как буй в неспокойных водах бухты в их первый заплыв на «Лапочке». Хэнк тогда думал, что у него хватит стойкости плавиться в собственной вине и сжимать в ладони новый изготовленный патрон.       Глотку сдавливает отчаянием напополам с отвращением. Он не в состоянии даже пошевелиться и оправдать свой поступок, потому что рациональные доводы глушатся нарастающим ритмом в грудной клетке. Стыд заливает кипятком из обвинений и когда первый удар всё же рвёт на части их с Ваней связь, Боре кажется, что на скуле отпечатывается след от отцовской руки.       Это он сделал. Подло, внезапно и в самую душу.       Агония внутри не утихает – она идет вразрез с Кисиной и направлена на человека, к которому он пришёл за помощью. Внушение, что разделить с отцом горькую тайну будет правильнее, чем в одиночку искать пути отхода, твёрдое. В конце концов, должно же было что-то остаться от вынужденной любви к семье. Но, оказалось, она прогнила раньше, чем Киса выкрикнул об этом вслух.       Когда Ваня бьёт снова, вытряхивая из него ненавистные мысли и воздух из лёгких, Хэнк не сопротивляется. Это заслуженный исход за каждое слово, что он выдал против них. За выбор, в котором искренность пережевало и выплюнуло вместе с кровавой слюной. Киса имеет право карать его за это, потому что никому другому Боря этого сделать бы не позволил.       Крик Вани всё ещё эхом раскатывается в голове и ему вторит спокойное разочарование Егора. Он лежит на боку, срастаясь с тяжестью и пульсирующей болью во всём теле, сглатывает алый комок и ощущает себя пустым. Обида душит, проходится по рёбрам Ваниными холодными пальцами, а потом трескается о его же подошву кроссовок.       Киса может винить его в предательстве, в тупой выгоде для себя и отцовской статистики – Боря знает, что эти причины вылезают на поверхность слишком просто. Они удобные, чтобы не копать глубже, когда злость застилает глаза. Но каждая жертва, принесённая в пользу него, не что иное, как банальный страх. За них всех.       Хэнк боялся, что их закроют в глухих стенах за решёткой и выйдут они оттуда уже никем. Отголосками цветущей юности на пепле из будущего. Стоила ли свобода их с Ваней чувств? Хэнк смотрит в одну точку слишком долго, чтобы ответить на этот вопрос ни мысленно, ни вслух. Он очевиден.       Ориентиры времени теряются напрочь. Он поднимается с пола, сплёвывает вязкую слюну с кровью и оглядывает тусклый ангар. Где-то на улице лают трое его преданных приятеля, с которыми Хэнку суждено теперь разделить отсутствие дома. Реальный он таким считать перестал, а этот… Унижение от слов отца и Бабича снова подкатывает к горлу тошнотой. Как же противно осознавать, что фамилия Хенкина ассоциируется с жалкими попытками выслужиться перед заскорузлым авторитетом.       Боря отвергает саму мысль о том, что их база превратится в выхолощенный образец учреждения с кривым ремонтом, а над дверью будет вывешен перечень клуба под распятой сутью «Чёрной весны». Без паники, без конвульсий, жить спокойно… словно их никогда не существовало. Даже таких вот, неправильных.       Выпотрошенный и больной, Хэнк шарит в куртке в поисках мелкого спасения в виде курева. Ему этой слабой подпитки едва ли хватит, чтобы залатать внутренние раны – слишком пошатывает на ватных ногах неизбежностью от потери чего-то очень важного. Непослушные пальцы зажимают кнопку, а потом дым выскальзывает в ночную тишину, когда Боря открывает дверь мастерской. Прохлада глодает кожу, облепленную невидимыми синяками, пока на кончике сигареты тлеет протест.       Нахуй. Здесь не будет никого из них и другим база тоже не останется. Мел, Киса и все знакомые теряются на Анжелкиной днюхе, заливая новый формат алкоголем. Хэнк же зальёт всё бензином.       Он тушит бычок, бьёт по выключателю ладонью – помещение вспыхивает разноцветными лампочками, освещая каждый угол, связанный их историей. Сбросив с себя куртку, Боря целенаправленно идет в кладовую и достаёт оттуда полную канистру. Желание начать с себя останавливает вид Кисиного скутера и стоящего рядом ходового мотоцикла, собранного под приятную болтовню на фоне. Одной поездки хватило, чтобы выйти из строя…       Ваня его будет винить за предательство. Ваня его не простит за смерть.       Стук и знакомый голос на мгновение выдёргивают из опасных мыслей. Хэнк ставит канистру на пол и тащится обратно, распахивая дверь перед теми, кого ожидал увидеть в последнюю очередь.       Илья Кудинов пихает ему в руки внушительную пачку денег, тараторя что-то про благодарность. Боря особо не вникает, роняет взгляд в пространство, в ночь, которая позже будет полыхать их похеренными воспоминаниями.       Илья отказывается от этого всего так легко и просто, находит в себе силы схватить свою девчонку и бежать. Бежать куда-то в неизвестность. У него есть эта решимость, внутренний стержень, чтобы несмотря ни на что засадить себе пулю в башку, что там до побега... А потом притащиться, как ни в чём не бывало и взять в долю. Папочка будет доволен.       Пачки купюр в руках разом тяжелеют. Хэнк провожает Кудинова с Наташкой молчанием и возвращается внутрь пустой обители, чтобы бросить горящий лоскут ткани на пол, залитый бензином. Финальная точка, в которой сгорает «Чёрная весна».       Киса оценил бы такой протест против Бабича – не все же хуями крыть, да средним пальцем.       Но Кисы рядом нет. И Мела с Генкой тоже. Они остались за чертой, оберегаемые от маховика возмездия, который всеми силами он пытался остановить.       Вышло больно, с кровью и слезами. Но Боря не жалеет. Теперь не о чем.       Взрослые всегда лицемерят. Обратишься за помощью – получишь в ответ по лицу в двойном размере на сдачу. Что стоит их доверие? Думают, что вытаскивают со дна, а выходит только заталкивают глубже – лишь бы потише. Столько раз спотыкался уже об эти грабли, а всё равно нос в пол и чтоб ни слова. Пережёвывай, сглатывай и по новой. Пока не блеванёшь.       Впрочем, блевать теперь тоже нечем.

***

      Музыка вибрирует и отливает оттенками лёгкой блаженной усталости. Неоновые рисунки и линии оплетают пространство. Мир заботливо принимает Ваню в свои объятия, а он, в свою очередь, жмётся к податливому телу Ритки. Голова раскачивается в такт всё сильнее и сильнее, словно бы ещё движение – и сорвётся с шеи, покатится по полу мимо десятка ног. Внутри черепной коробки пусто и хорошо, её заполняют мягкие ватные облака. Сладковатый привкус под языком смешивается с алкоголем. Киса улыбается, глядя в атласно-чёрное небо.       Руки девчонки блуждают по его груди. Он тянется к этому теплу отчаянным мотыльком. Только вот касания не согревают.       — Совсем тебя размазало, Кисуля? – елейный Риткин голос пьяно спотыкается на шипящих.       Ваня не отвечает, только улыбается пространству над её головой, жмурясь. Со всех сторон к нему тянутся руки, цепляются и растягивают, стремясь разорвать. Но Кисе совсем не больно. Он ощущает себя то ли пастилой, то ли желейным червяком. От всплывших в голове ассоциаций пробирает на хи-хи.       — Ну и чем ты лучше меня? – горячо шепчет Рита, срываясь на обиженные интонации. И непонятно, на себя обижается, на Ваню или на весь мир. Взгляд её как всегда лихо подведенных глаз цепляется за воркующих Егора и Анжелу, тут же искажаясь завистливым отвращением.       — Тоже на свободном выгуле, а? Но если поманит, у тебя же без шансов. Поползёшь, давясь своей тупой гордостью. Поползёшь, ну? Поползёшь, – повторяет она заплетающимся языком и захлёбывается истеричным смехом.       Ване это не нравится, он сегодня несостоятельный для отстаивания принципов. В нём бутылка вискаря и уже две весёлые таблетки, отшлифованные косяком. А ещё в нём целая новая вселенная, в которой нет места ни то что чужим, даже своим переживаниям. Он отталкивается от всё не прекращающей хохотать Кузнецовой, словно она заразная. Холод мгновенно оплетает конечности, впиваясь в вены.       Где-то впереди маячит голубым пятном чей-то размытый образ. На секунду Кисе кажется, что, если он немного прищурится, форма обретёт чёткость, заискрится светлыми волосами и широкой улыбкой. Но чем ближе он подходит, тем обманчивее оказывается реальность. Стремясь скрыть разочарование, Ваня подаётся вперёд к новому источнику тепла, улыбаясь и пританцовывая.       — Приве-е-ет, а ты с какого берега моря? – взгляд шарит по незнакомому лицу, слух ловит мягкий девичий голос, чужие глаза подрагивают трепетным любопытством.       Мария – спутанная, неясная и совсем нежеланная, но вынужденная. Ваня льнёт к ней вопреки вообще всему, сквозь смутное разочарование и через не хочу. Чтобы доказать окружившим его глазам, укоризненно и бесстыдно пялящимся прямо сейчас только на него одного, что Киса сам по себе целостный. И не важно, как много плоти из себя пришлось вырвать.       Ваня пыжится, извергается деланным азартом: сам в него верит и загорается. Доказать уже себе, что всё ещё может быть счастлив просто потому, что существует. Что для этого ему совсем не нужен жар, опаляющий и предопределённый.       — Чё, правда Мария? Моё любимое имя! – голос Вани размазывается бурлящим весельем.       — Может угостишь? Я тоже так хочу удивляться, – улыбается девушка, принимая внимание и интерес.       Вань, Ваня, правда, Ваня? Звучит слишком мягко, со слишком закруглёнными гласными, слишком не похоже на тот, другой голос. Флёр наваждения окончательно обманывает разум. Киса тянет девушку за собой к краю. Привычным жестом виртуозно прячет между губами капсулу с искусственным счастьем. Улыбается в приглашении.       Ему кажется, что прикосновение к губам должно быть жёстче и настойчивее. Но вместо этого чувства безусловной принадлежности жалкая имитация. Он пробует на вкус ещё раз, пытаясь убедить рецепторы – всё так, всё правильно, просто распробуй. Глотает излишнюю сладость, улавливает цветочный аромат и от него, такого яркого и наверняка приятного, внутри не содрогается ни одна клетка.       Вода принимает их переплетённые тела и почти сразу выплёвывает в приглушённый холод. Сжавшись на мягкой кушетке рядом с живым источником тепла, от Кисы уплывают последние горизонты настоящего. Вселенная идёт рябью, потом волнами, потом мерцает и сгорает хвостом умирающей кометы. Он бездумно открывает и закрывает рот, понимая, что далёкий космический голос молит его об ответе.       — Кис, просто моргни, если согласен, ладно? Ведь дуэли – это по сути самое кайфовое, что у нас было? Да? А ничего и не предвиделось…       Связки отказываются рождать звуки. Поэтому Ваня продолжает смыкать и размыкать губы. Под тяжёлыми веками блики затухают, забирая измученное сознание в освобождающую темноту. И в самом её центре, как в замедленной съёмке, расширяется Большой взрыв.       Ночь размазывается до состояния отдельных смутных кадров. Ваня чувствует тяжесть под правым подреберьем. Неуютная липкая близость разит перегаром, душным цветочным ароматом и почему-то тошнотворной больничной хлоркой. По остывшей после ночных купаний шее особенно отчётливо скользит короткий судорожный выдох. Постепенно в голову вползают звуки: суетливые шаги, указания, судорожные всхлипы, а ещё полицейские мигалки, уж их Кислов ни с чем не перепутает.       — Вань, – подвывают сбоку, соперничая в степени раздражительности с вездесущими комарами, почуявшими приближение лета, – Ван-я-я, проснись, пожалуйста, Вань.       Кто-то тянет его за рукав, сначала несильно, а потом почти остервенело. Голос хрипит и тонет, захлёбываясь слезами.       — Отстать, нет у меня ничего, – ворчит Киса, отворачиваясь и стремясь отдалиться от мельтешения сбоку.       Утыкается носом в мягкие волосы, трётся о них щекой в порыве смутной нежности. Даже улыбается, пока впитывает через слои мокрой одежды призрачный след человеческого тепла. Его тепла. Никто другой не стал бы Ваню так обнимать, не смог бы оказаться так близко, не выбрал бы Кису добровольно. Таких как он, вообще-то, не выбирают. Такими как он бывают только обременены. Но обязательно судьбоносно и неизбежно, в качестве кармического долга за тяжкие преступления прошлых воплощений. Мог бы Хэнк быть настолько плох во всех своих предыдущих жизнях, чтобы заслужить Кису? В любом случае, сейчас он тот ещё мудак, предатель и трепло. Сука.       — Ваня, вставай, а, Егора, кажется… убили, – конец фразы съедается очередным всхлипом. Ритка вся сжимается на корточках и утыкается в Ванину спину, размазывая по его свитеру остатки макияжа.       Кислов сначала хмурится, впитывая крупицы смысла в услышанной фразе, потом резко разворачивается и ловит фокус на зарёванном лице одноклассницы. Кузнецова где-то успела потерять свой розовый шлюший парик и теперь её собственные волосы в беспорядочном гнезде застилают красные щёки с бороздами чёрной туши.       — Чё? – хрипло выдыхает Ваня, с усилием выбираясь из-под тяжести чужого тела. Садится и мельком бросает взгляд на лежащую у спинки скамейки девушку. Та сопит и ворочается, явно недовольная тем, что её потревожили. Даша, Саша, а… точно, Маша, вроде бы?       — Егор он, там всё в крови, и Сева тоже, и го-олова отрезанная... Вань, он упал и всё, весь в крови упал, – Риткины бормотания снова перерастают в едва разборчивые рыдания.       — Кто, блять? Нормально объясни, чё случилось, чё с Мелом? – вцепившись пальцами в худые холодные плечи, на которые небрежно накинут чей-то пиджак, Кислов чуть встряхивает Риту, заставляя на себя посмотреть.       — Рауль… зашёл с ружьём и начал стрелять, – снова всхлип и проглоченный ком в горле. Размазав по лицу слёзы ладонью, Рита поджимает губы на мгновение, чтобы снова не разреветься.       — Егор, он меня до всего этого попросил взрослых отвлечь. Ну я и отвлекла, а за музыкой и салютами ничего не слышно было сначала. Я пока там на столе отплясывала… я даже не знала, что снаружи происходит. Потом только…, – шмыгнув носом, Кузнецова ответно впивается пальцами в Ванины руки, – потом только узнала, что он, что Рауль стрелял. Там столько крови, и Егор... он… я не знаю, там скорая приехала.       Теперь уже Киса растирает ладонями лицо, стараясь в себя прийти. А внутри всё холодеет, застывает и с хрустом ломается. Рауль? Какого хуя он вообще припёрся? Неужели мстить за дуэль? Вот ведь тварь, сука, какая же тварь.       — Нормально скажи, чё с Егором?       — Я не… не знаю, – заикаясь, бормочет Ритка, мотая головой, – но его там... скорая забирает, и остальных тоже. Там ещё менты приехали…       Позади Кислов чувствует шевеления. Маша усаживается рядом и перебрасывает мутный взгляд с него на Риту.       — Вы чего?       Ваню аж передёргивает. И от тепла чужого тела, которое он посмел спутать с совсем другим, и от вкрадчивого голоса с примесью тревоги и любопытства, и от тошнотворно-сладкого цветочного запаха.       — Ничего, – дёрнув плечом, Киса поднимается и оглядывается по сторонам. Мигалки разрывают темноту синими и красными бликами. Шум голосов только нарастает. Стоит ему посмотреть в сторону дома, как на крыльце вырастает фигура Хенкина-старшего.       И этот, сука, сразу же нарисовался.       — Так, манатки свои собрали и быстро по домам разошлись, – не терпящим возражений тоном обрушивается на их троицу Константин Анатольевич, – а ты задержись.       Тяжёлая ладонь сжимает плечо в цепком захвате. Ваня кривится и дёргается, но вырваться всё равно не получается. Хенкин-старший молчит ровно до момента, пока девчонки не скрываются в доме в поисках своих вещей.       — Значит так, слушай меня внимательно. Если не хочешь приумножить к своей двести двадцать восьмой УК РФ ещё и соучастие в нескольких предумышленных, вдолби в свою тупую башку – ты ничё сегодня не видел и знать не знаешь ни о каких пистолетах. Понял меня?       — О каких таких пистолетах, это о тех, что вы забрали? – ухмылка ломаная и едва держится на губах. Необходимость язвить поганому менту перекрывает даже инстинкт самосохранения. Правда в глаза ему Кислов не смотрит – брезгует.       — Я не слышу, ты меня понял?       Константин Анатольевич наклоняется и в ноздри Ване ударяет непередаваемое алкогольное амбре. Он кривится ещё больше и пытается отвернуться, но пальцы впиваются до самых костей.       — Да понял я, – сдавленно выплёвывает Кислов, только после этого получая вожделенную свободу.       — Вещи собрал и живо домой, я твоей матери наберу. Чтобы никуда не сворачивал, уяснил?       Ком обжигающей ненависти приклеивается к стенкам гортани, мешая дышать. Ваня не отвечает, только кивает и срывается за рюкзаком. А на полпути тормозит. Дрожь ползёт по коленкам и опускается в желудок, взбивая содержимое до рвотного позыва.       Киса смотрит на Егора, лежащего на носилках. Сотрудница скорой зажимает ему шею пропитанной алым тряпкой. Мел вообще весь словно бы окрашен алым или это оптическая иллюзия из-за мигалок. Но Ваню пробирает. Реальность наваливается тяжестью, оглушает рокотом и перешёптываниями толпы. Он даже не понимает, как в этой самой толпе оказался. Просто пошёл следом за носилками, как привязанный. Теперь вот провожает удаляющуюся скорую пустым потерянным взглядом.       Что бы там ублюдский мент не говорил, Киса сразу домой не возвращается. Сутулится и трезвеет на редких, но ещё прохладных порывах ветра, пока петляет дворами к одной единственной на весь Коктебель больнице. Долго стоит под тусклыми окнами, что-то в них разглядывая, и скуривает сигареты одну за другой.       Лихорадка мыслей накрывает постепенно. Ублюдок Кудинов пришёл за Егором, а может и за ним самим. Мстить пришёл. Сраная жертва запретов на аборты. Нужно было тогда его прикончить и прикопать. Реально проблем бы меньше было.       Он так и не успел спросить у Риты, куда Рауль делся. У Хенкина-старшего не стал спрашивать из соображений не трепаться ещё и об этом инциденте. А теперь стоит и до рези в глазах гипнотизирует вход в неотложку. Нет смысла туда переться, всё равно не пустят. Да и чем он поможет?       Оставив у бордюра с десяток не до конца выкуренных бычков, Ваня отправляется в сторону дома.

***

      Струны Кисиной гитары (единственное, что он уберёг от огня) глухо вибрируют, когда Хэнк бросает её вместе с пачками денег Кудинова на кресло в каморке кинотеатра, где тусовался Гена. Открывает окно, чтобы проветрить временное пристанище, пока не решил куда деть себя такого убогого. Хотелось бы притащиться в квартиру и разрушить там всё окончательно, вылив неудобную правду о себе, об отце, обо всём…       Но он не Илья. Он стреляет не за себя. За других.       Возможно, с Мелом они в этом похожи. Жаль только, что Мел не оценил.       «Борь, ответь. Это срочно!»       «На дне рождения Анжелы стрельба! Егора увезли в больницу…»       «Где ты?! С тобой всё в порядке?..»       Новостные сводки в Коктебеле быстро облетели местные каналы. Сначала приезжала МЧС, чтобы потушить пожар в ангаре. Потом мелькали высокопоставленные лица, что-то там несли с обеспокоенным видом – среди них был и Станислав Кудинов. Их кандидат в мэры, который до этого мэрства так и не дошёл. Наперебой ему сыпались вопросы о безопасности, о его семье, о том, о сём… расшатывали эту лодку, пока она окончательно не перевернулась.       Боря не особо помнит все эти мельтешения по телеку в углу захламлённой студии. Он помнит только, как держал телефон в трясущихся руках, читая сообщения сестры снова и снова, прокручивая в голове – Егора увезли в больницу.       «Абонент не отвечает или находится вне зоны доступа сети».       «Кис, прошу, ответь».       Я просто хочу знать, что Мел жив. Хочу услышать твой голос. Хочу знать, что ты жив.       Минута в ожидании становится пыткой – короткое сообщение висит непрочитанным, а статус по-прежнему окрашен серой блокировкой. Не выдержав, он набирает номер сестры, прекрасно понимая, как сильно рискует нарваться вместо неё на отца. Но сегодняшний худший в жизни день всё же дарит маленький просвет удачи.       — Борь? – дрожащим голосом с той стороны отвечает Оксана, – Борь, где ты?       — Что с Мелом? – тут же выпаливает Хэнк, пытаясь совладать с захлестнувшей тело тревогой.       — Не знаю, – сбивчиво роняет она, – скорая приехала быстро, его забрали сразу и ничего не сказали. Там столько крови было после выстрела, он лежал на земле и…       Боря чувствует, как она твёрдо сдерживает подступающие слёзы и старательно избегает собственных неутешительных мыслей касаемо жизни Егора. Он готов поклясться, что через её интонацию слышит весь тот раздирающий ужас, творящийся минутами ранее на вечеринке. Паника, крики, пальба… Словно далёким эхом они проносятся и отскакивают от тихих стен каморки, припечатывая его взглядом в темноту за окном.       Никто сейчас не знает наверняка, как далёк Мел от смерти. У Бори внутри всё выворачивает осознанием – это их общая расплата за содеянное. А ещё глушит у самого горла страх за единственного человека, которого он не может потерять несмотря на очевидный раскол и в дружбе, и в чём-то гораздо большем. Это слово попросту не умещается в скупое понятие отношений.       — Где Киса? – выдавливает он, прерывая хаотичное описание ситуации Оксаны, когда она говорит про Локона и Рауля.       — Он был с Егором, кажется. В смысле, когда Егора увозили, я его видела в толпе.       Жив… Ваня жив.       Он с силой сжимает пальцы на подоконнике, контролируя эмоции.       — Со мной всё нормально, – поспешно говорит Боря, утешая сестру слабой верой, – я не вернусь домой, Оксан. И отцу не говори, что я звонил, хорошо? Наберу тебя позже, обещаю.       Надежда и облегчение тугим комком селятся в глотке на фоне ноющей боли в теле. Батарейка телефона держится на жалких лимитах, горит красным индикатором, вторя бьющейся в груди кривой. А потом в один миг умирает, заливает чёрным гладь потухшего экрана, превращая кривую на доли секунды в сплошную линию.       Кажется, что воздух его душит, когда Хэнк пытается сделать глубокий вдох.       Желание сорваться с места и бежать в гущу кровавых событий непреодолимой тяжестью ложится на плечи. Ему нельзя. Его там не должно быть, иначе придётся объясняться за поджог базы, давать показания и расшатывать хлипко выстроенную защиту их общей непричастности.       Он не может положиться на отца и никогда больше не станет.       На себя же есть только несколько купюр личных денег в кармане, натянутые до предела Кисой струны, которые он безжалостно порвал и чужая смерть в крупном номинале. Кому он теперь поможет, если у самого ничего не осталось?