Часть 20
26 апреля 2026 г., 20:20
Стас Кудинов похож на хрупкое стекло, о которое бьётся метроном. Ударишь чуть сильнее – задребезжит и расколется, оставшись на полу ассиметричной композицией. Он так сильно отличается от Бабича и его отца, что Боря всякий раз думает, как они вообще сдружились?
В редкие моменты у Кудиновых в гостях, в светлой просторной гостиной, напичканной элегантной тихой роскошью, Боря ловил странную ауру, исходящую от их несостоявшегося мэра. У него глаза всегда были грустные. Взгляд, погружённый в себя. Ему говорят, говорят, а он кивнёт, улыбнётся и мягким голосом что-то в ответ. Будто на успокоительных или просто сам по себе такой.
Хэнк никогда с ним не разговаривал, кроме «здравствуйте» и «до свидания». С Ильёй на пару фраз о школе, с Раулем – острым, как лезвие, взглядом и непроизвольно сжимающимися кулаками.
Поэтому сейчас, глядя на этого заебавшегося и сломленного человека, Боря с удивлением обнаруживает себя таким же. Как в отражении. С той лишь разницей, что он пришёл сделать отчаянную попытку пробиться через окружающие барьеры.
Он не доверяет никому. Стасу, впрочем, тоже. Но деваться некуда.
— Мне нужно с вами поговорить, – тянет лямку рюкзака, на дне которого лежат ненужные ему деньги, – только, пожалуйста, не рассказывайте об этом отцу.
Расскажет или нет – время покажет. А сейчас его и так слишком мало.
Он до сих пор не знает, как там Егор.
Не знает, где Киса.
И это незнание доводит его до тахикардии.
— Это касается Ильи.
Кудинов смотрит растерянно, словно Бори здесь быть не должно. Словно он – кривая декорация его усталого мозга, не выдерживающего давления поганой реальности.
За сутки после рокового праздника у Бабичей столько всего случилось, что Стас едва успевал собирать по крупицам моменты, где же он конкретно так проебался. Где проебались Артём и Костя, хотя последнему бы сходить уже нахуй со своим ментовским гонором.
До полноценного сна он так и не добрался, и на бледноватом лице теперь пролегают нездоровые тени под глазами. Запах тела характерно смешивается со спиртом и таблетками, а всегда ухоженные волосы небрежно зализаны назад. Раньше ему стало бы ужасно неловко, сейчас – безразлично. Как и вся его жизнь.
Кудинов отходит назад, пропуская Хэнка в коридор. Оглядывает бегло его требовательные светлые кудряшки и тихо говорит:
— Ты за ним пришёл? Так он не дома.
Стас понятия не имеет где его сыновья. Ни младший, ни тем более старший, из-за которого до сих пор в груди всё сжимается чем-то отравляющим и стыдным. Он ещё когда первые показания давал, всё время нервно сбивался, а после пришёл домой, сел на кровати в комнате Рауля и плакал навзрыд впервые за сорок лет.
Ни Катин документ на развод из-за его «пидорасных ген», ни утешительные похлопывания по плечу Артёма, ни даже Кристина с её внезапной участливой заботой не смогли сместить мысли в противоположное от смерти русло. Как же так вышло? Как же вышло, что он потерял всё вслед за Игорем, у которого даже могилы приличной нет?
Может, ему теперь тоже по законам вселенной пора выстрелить? Илюша ведь не мог…
— Я не к нему, – исподлобья выискивает Хэнк чужой взгляд, – я к вам.
— Ко мне? Да… Да, конечно, проходи, Борь.
Смотреть Стасу прямо в глаза – как осыпающимися в труху костьми перед болезненным вдохом. Страшно. Противно. С наплывающими внутрь волнами, что бьют и бьют набатом. А он всё стоит, приросший к земле и шагу ступить не может. Пришёл, сказал два слова, и это всё, на что его хватило. А дальше только гулкое эхо в висках.
Смотреть Стасу прямо в глаза он не в силах, поэтому опускает взгляд ниже, куда-то сквозь, ввергая себя в состояние вынужденного заложника. После случившегося ему уже всё равно, что скажут другие, насколько осудят или окатят презрением. Себя Боря ненавидит больше всех остальных вместе взятых. Своих друзей любит примерно настолько же, чтобы сделать выбор и прийти к последнему человеку, которого хотел бы видеть.
— Так… что ты хотел? – заторможено спрашивает Кудинов, садясь на диван в гостиной и смахивая со стеклянного столика бокал с недопитым виски. – Извини, я просто немного со всем этим замотался, не могу сосредоточиться. Если хочешь, можешь тоже выпить.
— Илья заходил ко мне, перед тем, как уехать куда-то, – Боря косится на бутылку крепкого алкоголя и чувствует, что к горлу подкатывает, – с ним ещё одноклассница была, Наташа Баранова.
Деньги в рюкзаке давят на совесть не меньше, чем этот разговор. Боря не знает, куда себя деть, поэтому стоит и цепляет вниманием предметы интерьера. Ему совсем не хочется выдавать Илью, но толку хранить эту очевидную тайну. Ему она ни к чему и залитые чужой кровью деньги – тоже. Жизнь Игоря стоила до смешного мало, или это жизнь Ильи?..
— Тут вот… – он стаскивает рюкзак с плеча и, вынув оттуда пачки купюр, кладёт их на стол перед Кудиновым, – Илья оставил. Это, наверное, ваше.
Ебучий маховик возмездия всё-таки работает. Сначала ты чего-то лишаешься, затем получаешь, а потом снова теряешь. И так по кругу, в бесконечном потоке череды чёрно-белых полос. Хэнк заебался, ему бы в привычное серое. Но куда там. Чернее эта весна уже не станет – от неё только пепел в лёгких.
— Извините.
Срывается тихо, хотя в гостиной кажется громким и отчётливым. Стас наверняка не понимает, за что он извиняется. В ином случае рассмеялся бы и послал куда подальше. Может быть, стоит выпить?
Стас как-то долго смотрит на пачки купюр, будто пытается осознать, что они настоящие и действительно из его сейфа. В итоге нервно жмёт плечом и делает внушительный глоток.
— Ну, раз принёс, значит они твои, забирай. Сколько там? Два, три? Илюша всё равно больше с собой забрал.
Стас прячет болезненное смирение за усмешкой. Младший оказался ещё большим предателем, чем он думал. Вместо нормального наследства выбрал крысятничество и воровство.
— Ты главное не трать их на… что там у вас? Пистолеты, да?
Боря не сильно вникает в то, что говорит Стас про деньги. Эти реплики вообще проносятся мимо одной важной живой мысли, которую он держит в голове. Зачем ему материальное, когда в огонь отправилось всё, что им было дорого. Или всё-таки дороже были отношения, а вещи так, лишь окружающая оболочка?
— Я слышал, что случилось на дне рождения Анжелы, - выдавливает он, терзаясь воспоминаниями о коротком звонке с Оксаной.
Хэнка пробирает лёгкий мандраж. Такого даже перед выстрелами не было. Особенно в тот момент, когда он уверенно спускал курок в сторону Рауля. А теперь…
— Там некоторых в больницу увезли. Среди них был Егор Меленин. Вы же знаете его?
Боря поднимает открытый взгляд на Стаса в надежде услышать о том, что Егора он знает, и что он точно жив. Сейчас это единственное, что хотя бы наполовину сбросит тяжесть с сердца, которое почему-то всё ещё бьётся в груди.
Он не спрашивает про Рауля, избегает того факта, что ему на самом деле хотелось бы погрузить тёплое тело Кудинова на холодное дно. Он же умеет стрелять лучше всех своих друзей. Знает куда целиться, чтобы смертельно. Но в тот момент руку повело в сторону – ошибочный холостой патрон угодил прямиком в Мела. А лучше бы в него.
— Егор…
Кудинов хмурится, потирая переносицу. У него перед глазами расплывчатыми кадрами проносится: вот мальчишка в блестящем пиджаке с пистолетами в руках что-то говорит, пока паника душит изнутри; затем звук салютов, смешанных с выстрелами в кромешной темноте под тошнотворный запах бумаги; а после разводы крови на плитке, в которой тает снег. В шоковом состоянии почти все присутствующие, в тяжёлом – двое, в критическом – трясущийся от тремора Влад Меленин, смотрящий в одну точку, пока его пытаются привести в чувство.
— Да, конечно, знаю. Ему очень повезло, из важного пуля задела только связки. Жить будет, но реабилитация займёт долгое время. Ты, наверное, к нему хочешь попасть?
Голос Кудинова по-прежнему отстранённо-монотонный, словно он сейчас сводку новостей цитирует, а не сообщает то, от чего у Бори в груди на мгновение замирает, и сам он весь держится непонятно на каких силах.
Бессонные ночи, отсутствие желания есть, пить, выстраивать дальнейшие ориентиры. У него кроме постоянной тревоги и апатии вообще ничего не осталось. Батарейка в телефоне давно закончилась, и он весь тоже немножко закончился.
«Жить будет…»
— Он находится в частной палате. Позвонить и уточнить часы приёма лучше заранее. Сам понимаешь, мой сын стрелял, и я не мог остаться в стороне. Это моя ответственность.
— Спасибо, – глухо отзывается Хэнк, скрывая под ресницами уставший взгляд.
— Борь, с тобой всё хорошо?
От Стаса не ускользает отстранённая потерянность в глазах напротив. Поникший вид Бори в тёплой толстовке гложет и заставляет сопереживать. Чувствовать почти одно и то же мучительное состояние одиночества. Интересно, если бы Боря был его сыном, то всё было бы иначе? Лучше? Да у Кости морда скривится, если Стас расскажет о его визите – он то всех пидорасов от младшего всегда гонял. Что мелких и патлатых, что взрослых и просто существующих в отдельном закрытом инфополе.
— Это же ты сжёг ангар в старом парке? Тебя ведь не было на вечеринке, а Тёма рассказывал про этот его… кружок.
Хэнк поджимает губы и очень хочет отодрать зубами почти зажившую корочку на коже, когда речь заходит о сгоревшей базе.
— Да, это я сделал.
Отнекиваться он не собирается. Он уже давно принял решение, что будет брать на себя всю ответственность за их общие промахи, как сделал это в признании отцу. Это явно не хуже предательства Константина, от которого у Бори закипает нутро.
— Я не хотел, чтобы наше место досталось Бабичу. Чтобы мы все были его нереализованной мечтой о совке.
Плечи дёргаются от того, как воротит сама мысль быть под колпаком у Артёма и его двуличных идеалов.
— Я не жалею об этом. Не хочу, чтобы нами манипулировали.
Хэнк смотрит на Стаса, пока немного топлива в виде злости даёт силы выговориться. Пальцы нервно теребят выбившуюся нитку на куртке.
— И отец, он мог не сдавать…
Боря носил в себе чужую мерзкую тайну, лишь бы всё не рухнуло. Их семья, его примерный батя остался бы таким для всех, мать с Оксаной бы не разочаровались и не разбежались по углам каждая со своим горем. Боря любил их всех. А отец хотел чего? Выслужиться перед Бабичем? Попросить прощения у Кудинова? Чего он, блять, вообще добивался, когда сдавал их базу вместо того, чтобы самолично забрать только мушкеты? Единственное, чего хотел сам Боря – это доверия и спасения их от свершённых ошибок. И даже здесь всё умудрился похерить.
Кудинов молчит, и кажется впервые за всё время ему сложно занять чью-то позицию. Он, как взрослый человек, должен мыслить здраво, понимать где правильное, а где нет. Но глядя на Борю, все складные мысли проглатываются под его потрёпанной детской душой. Под затёртой тканью одежды, которая пропитана теперь кровью, запахом бензина и плавится. Как плавился ноутбук Игоря… Как осыпалась бы пеплом эта глухая гостиная, если бы у него хватило решимости избавиться от ненавистной части себя.
— Костя… защищал тебя. Когда ты рассказал ему про трупы, – Стас заминается об это слово, будто оно саднит горло, – Артём единственный, кто мог помочь. У него связи… Но, знаешь, ты, наверное, правильно поступил. Лучше сжечь, чем потом пресмыкаться.
Он в своё время так не смог. Боря оказался гораздо смелее в своём выборе. И Костя рано или поздно это поймет. Поорёт, выгонит, а потом вдруг окажется, что собачья совесть при его служебном положении всегда оборачивалась в жертвы ради сына.
А Стасу и жертвовать даже нечем. Дети сами сбежали по кривой дорожке, и не его теперь задача их возвращать.
— Илья мне, к слову, так и не сказал, кто выстрелил.
— Простите.
Ещё одно слово, и он себя похоронит в этих стенах собственным признанием, а взгляд Стаса переплавится в холодный металл.
Хэнк подхватывает рюкзак, готовый бежать отсюда, но чужая хватка на плече вдруг останавливает. Кудинов резко разворачивает его к себе лицом, стягивая ворот толстовки, смотрит испытующе, словно понял что-то важное и теперь пути к отступлению нет.
— Костя выгораживал тебя, говорил, что это какая-то общая затея со стрельбой, что Илья тоже замешан и у него был мотив. Я бы так или иначе ввязался и помог… Илья сказал, что это действительно он выстрелил в Игоря, когда я позже спрашивал. Вот только я не верю.
Стас нервно улыбается, пытается ухватиться за тонкую нить ускользающей правды и, наверное, выглядит ещё более разбитым, чем за всё время разбирательств из-за трагедии. Потому что личное всегда гложет сильнее.
— Игорь любил меня, весь этот образ, деньги. Он очень много требовал, пока я пытался что-то сделать с тем, что у нас одна кислородная маска на двоих. А теперь я могу дышать сколько угодно, но уже не хочу. Так скажи мне, Боря, как ты живёшь с этим?
Вдоль открытой шеи, будто ножом ведёт – мышцы натягиваются, пока ворот трешера зажат в чужой руке. Боря неосторожно поднимает на Кудинова взгляд, выслушивая ту часть информации, которая ему известна. Она приобретает ломкость и вот-вот разрушится под давлением внутреннего горя.
И, наверное, так даже лучше. Хэнк готов принять на себя удар – ненависть, которую заслуживает за убийство вместо оправданий и жалости. Он этого момента ждал, крутил в голове, но оказался совершенно растерянным. Стоять вот так, глаза в глаза слушать отчаяние сквозь искажённые крупицы большой уродливой картины.
Стас отталкивает его от себя, отходит и весь заостряется, жалея, что вообще сорвался. Но отступать уже поздно. Ему нужно это знание, чтобы отпустить. Потому что злиться на Борю оказывается очень непросто. Злость вообще глушится под воспоминаниями о крови на руках Рауля, на шее Егора и тем, как она стекает тонкими линиями в бассейн. А ещё под виноватыми светлыми глазами, в которых ничего от жестокости.
— Нахуя вы его убили? В чём была причина? Из-за того, что он гей? Объясни мне, Боря!
Кудинов не замечает, как переходит на повышенные интонации, что для его тихого голоса совсем не свойственно. Он ведь часто молчал или говорил то, что нужно. Не то, что хочется. Сейчас может орать часами, а услышать всё равно будет некому.
Хэнк пытается сделать вдох, но вместо этого только запах виски (прям как от Игоря) въедается в лёгкие. Сантиметры намагничены – протянешь пальцы и ударит током, оттолкнёт. И в Боре это чувство будит несвойственную озлобленность. На всю ситуацию в целом, на то, что Стас видит её так. Что причина выстрела заключается в его ориентации.
— Илья испугался, что Игорь расскажет о вашей связи, хотел защитить.
Слова появляются из недр зажатого, будто в тиски, тела. Он давно понял, какую глупость совершил Слепой, подставив не только отца, но и всех их своим эгоизмом. Борю до сих пор тошнит от вида денег, лежащих на столе.
— Это была дуэль. Илья захотел стреляться по правилам, – во рту пересохло, и с каждым новым откровением, он выдаёт себя на растерзание, – ему не повезло со жребием. Мы пытались отговорить, но он схватил заряженный пистолет и приставил его к своей голове.
Его снова отбрасывает в то воспоминание, в ужасные минуты до и после. Хэнк помнит, как его корчило на песке от собственного выбора. Помнит, что смотрел перед собой и думал об отце Ильи, которому досталась другая пуля – та, что оставляет глубокую дыру не в теле, а в душе.
— Я выстрелил.
Сказал. Освободился от тайны, но по ощущениям легче не стало. Может быть, потому что усталость и опустошение, поселившиеся внутри, его предел.
— Я не мог поступить иначе, потому что Игорь плевать хотел на вашу семью, да и на вас тоже! Он шантажировал Илью раскрытием правды в то время, как вы метили в мэры. Считаете, это нормально?
В квартире Игоря была странная атмосфера. Впопыхах, пока они складывали его личные вещи в общую кучу, Боря только успел рассмотреть совместную фотографию на рабочем столе ноутбука, плакат, на котором будто тоже были они со Стасом в антураже фильма, ещё какие-то незначительные детали, принадлежащие Кудинову – Игорь буквально жил в этой одержимости кем-то до конца ему не принадлежащим.
— А знаете, что ещё он сказал, когда Илья был готов прострелить себе голову? – теперь он смотрит на Стаса без жалости, хотя глаза щиплет, а голос на последней фразе надламывается. Он её наизусть запомнил, как чёртово проклятье и спусковой крючок, – «Зато в школу больше ходить не придётся».
Он не хотел делать это вот так – бить хлёстко, без предупреждения, что сейчас Кудинову придётся переосмысливать чужие поступки и свои отношения. Боря думает, что Стас вообще срывал злость не на нём, а на его отце. За то, что не смог сделать выбор в пользу себя, своих стремлений и счастья. Пришлось глотать общественное мнение.
— Мне всё равно, кого вы любите. Но не всё равно, кого люблю я.
Стас замирает, цепенеет весь и вглядывается в него с таким отчётливым шоком и пониманием, что становится не по себе. Хэнк не готов наблюдать за этим откровением сквозь проступающие слёзы на лице Кудинова. Он вырывается из ослабевшей хватки и срывается из дома прочь на воздух, туда, где стены не сужаются, лишая возможности удерживать тяжесть мерзкой истины.
***
Дни погружаются в серость и монотонность. И это несмотря на то, что на улице уже давно уверенный плюс и обещанная синоптиками безоблачность. Солнце отчаянно шпарит, пока Ваня кутается в чёрный худак за запертой дверью и зашторенными окнами. По квартире расползаются миазмы смерти: ароматы коньяка, валидола и сладковатый душок церковных свечек, тоненьких таких, их обычно за упокой ставят. Киса не знает, откуда в его голове такие знания. Какие-то рваные обрывки из детства с похорон бабушки и дедушки, которых он даже не помнит. Зато помнит отвратный привкус рисовой каши с изюмом и бесконечную скорбь. Она что тогда, что теперь, такая воплощённая, словно руками потрогать можно. Но Ваня брезгует и уже десятый раз за сегодня моет руки, стирая кожу до красноты. Квартира то наполняется людьми и суетой до отказа, то пустеет и вымирает. Кислов не отслеживает смену этих сезонов. Если бы мог, совсем свалил. Но мать бросать не хочется. Уже на следующий день после вечеринки становится понятно, о какой отрезанной голове Ритка мямлила. Рауль, ублюдок отмороженный, тётку убил, натурально башку лопатой ей отхерачил и на Анжелкину днюху притащил. Псих. Он это ночью подслушал. Тётки с хутора приехали. Сутки то в ментовеке, то в морге, то в ритуальных услугах. А под ночь сели на кухне втроём и шёпотом под всхлипы Ларисы всё рассказали. Ну как «всё», почти. — Он как вообще у вас оказался? – вкрадчивый мамин голос напряжён и звучит с надрывом. — Как-как, чёрт его знает. Раненый под дверь приполз. Мы его выходили, вылечили, на ноги поставили, а он…, – судорожно отвечает Полина, беря перерыв на опрокинуть очередную стопку. — Я вот что скажу, дух в него вселился, злобный, мстительный. Глаза безумные, чёрные, – дополняет Шура сипло и как заговором, – мёртвый он внутри, как есть мёртвый. Душой его лихо́й завладел, он ещё много бед принесёт. Ну хоть про них ничего не рассказали и на том спасибо. Ушлые ведьмы походу соврали им, никуда Рауль не уходил. Странная история, воняет обязательными последствиями. Ваня и теперь так думает, размазывая скудные догадки языком по зубам изнутри. И ведь хуй с кем об этом поговоришь. Помимо воли рука тянется за телефоном. Зуев в сети был давно. Мел до сих пор в реанимации – Киса это знает наверняка, от Ритки. Сам подняться так и не решился, только у порога больницы неуверенно помялся, засоряя урну окурками. А Хэнк… А что, Хэнк? Его даже на тусовке не было. Небось забился в угол и раны зализывает. Сука, если бы они там все вместе были, хуй бы что у Рауля получилось. И Егор сейчас был бы цел. И вообще… Трей телефона забит уведомлениями до такой степени, что единственно нужное теряется где-то на самом дне. Но Киса всё равно упорно листает до конца, вчитываясь раз в сотый в несколько простых слов. Поджимает губы и переходит во вкладку чата. Думает недолго: «нахуй сходи» – летит в пустоту их повисшего отчуждения. Пусть знает, насколько Кисе на него похуй. Пусть знает, что Ваня… Додумать он не успевает. Прячет телефон под подушку, так и не дождавшись уведомления о прочтении, и вслушивается в шум из коридора. Наверное, мать вернулась. Или тётки. Похороны Иры только завтра. Может, потом свалят обратно, если менты разрешат. Вообще, суета на траурном фоне поднялась нешуточная. Их всех, кто присутствовал в тот вечер в доме Бабичей, уже на следующий день вызвали на допрос. Ваня тогда у ментовки Толстого выловил, бросая хмурый взгляд на местный крысиный филиал. Ну да, тут гением быть не нужно, чтобы хуй к носу приложить. Говорить о мушкетах нельзя. Это им всем оказалось понятно. — Слышь, Пашуня, ты первое правило клуба помнишь? Не трепаться о клубе и пистолетах, ферштейн? Сиплый Ванин шёпот даже ему самому кажется оглушительным, хотя вокруг десятки голосов, соединяющихся в единый гул. Тревога кусает за рёбра, превозмогая даже привычный похуизм, замешанный на безграничной самоуверенности. Просто ситуация – хуйня полная. И развивать её им точно не с руки. Последнее, о чём хочется в этот момент думать, так это о том, что, кажется, Хэнк был прав – самостоятельно им это говно не разгрести. Но пока здравая мысль не успевает сформироваться, Ваня её душит на корню: Боря всё ещё конченый мудак и предатель. Точка. — Да ты чё, Кис, я же это, я никому и Локон тоже. Когда в больнице был, мы с ним перетёрли и, если чё, мы ваще не при делах, – старательно убеждает Паша, да так, что щёки трусятся. Не найдя выход агрессии, Ваня толкает его в грудь, чтобы посторонился и проходит мимо на очередной допрос. В очередной тухлый день. Под очередной гимн белого шума в голове из пустоты и ненависти. А ещё самую малость обиды и не перестающего тянуть чувства потерянности. Как бы Киса не старался, он так и не может собрать себя во что-то даже если с натяжкой цельное и сознательное. — Ванюш, – голос Ларисы просачивается через вакуум загустившейся тишины и вырывает из воспоминания, – ты кушал? Переворачиваясь на спину, Ваня чувствует, как застоялся организм за те минуты или часы, что он так и лежит, скукожившись и закрывшись от мира оболочкой безразличия. Слишком много навалилось… всего. И Ваня не представляет, как это всё переварить. Одиночество оказалось почти непреодолимым испытанием. Почти лишь потому, что расшатавшийся внутренний мир пока отторгает в целом любые попытки кого-либо выйти на контакт. — Ага, – невыразительно кивает Киса, понимая, что мать так и стоит в ожидании ответа. — Вань, ты на похороны завтра пойдёшь? – помедлив, спрашивает Лариса, понизив голос. — Не хочу, – гулко отзывается Кислов, зарываясь носом в подушку. Но на похороны он всё же идёт. Отчасти потому, что это легальный способ сбежать из дома, пропахшего таблетками и тётками. И когда только они уже свалят? Отчасти потому, что вне бетонной коробки есть призрачный шанс пересечься с Хэнком. Совершенно случайно, так, чтобы задетое чувство достоинства потом не выставило счёт за намеренный саботаж справедливого бойкота. И плевать, как ноет внутри необходимостью хотя бы одним воздухом подышать в полуметре друг от друга. Ваня пытается это оправдать привычкой, десятилетним общим лором, а ещё тем, что их всё же связывает нихуя себе какой крутой клуб «Чёрная весна». Ладно, связывал. Доказывает и даже упрашивает непреклонный внутренний голос – я только разочек посмотрю, чтобы убедиться, какой он гандон. А потом поджимает губы и кривится от того, как сдавливает грудь. Долго курит и пялится в одну точку. Прям как сейчас. Разве что смотрит куда угодно, но не в вырытую яму, не на пригорок свежей земли, не на обтянутый красным закрытый гроб. Щурится от припекающего солнца и сильнее натягивает на лоб капюшон, пока неосознанно в очередной раз проверяет окно чата – там всё ещё не прочитано. Киса иррационально злится и закусывает губу. — И чем только таким важным занят, сука, – гудит он вполголоса, удобно опуская тот факт, что сам намеренно не читал сообщение от Хэнка. Но это Кисе так можно. У него моральные принципы, как ни крути, едва до минимума дотягивают. Боря же другой. Он дохуя ответственный и честный. Жаль только, что этой честности на Ваню не хватило Он даже успел подумать, что случилось бы, расскажи Хенкин ему обо всём сам. Понятно, Киса всё равно бы разорался, может даже вмазал. Нет, наверняка бы вмазал. Так хочется убедить себя, что ничего бы эта откровенность не изменила. Тогда за яркой ширмой обоснованных претензий никому бы и в голову не пришло искать взглядом хрупкую декорацию Ваниных чувств. Просто себе врать не получается – Киса уже давно готов на любые поблажки ради одного единственного его тёплого прикосновения к побелевшим от холода пальцам. Зависимость и правда разлагает. — Ванечка, ты в порядке? – осипший мамин голос выталкивает сознание из пучины рефлексии. — Ага, всё уже, можно сваливать? Кивнув, Кислов только теперь оглядывается на свежую могилу, покрытую красными гвоздиками и увенчанную деревянным крестом. Невольно взгляд цепляется за целый ряд таких же вспученных нарывов и морщится. Отчего-то создаётся стойкое ощущение, что земля беременна и вот-вот породит на свет новых существ. Что именно так и было задумано природой изначально, а другой способ продлевать человеческий род – извращённая фикция. В воздухе, впиваясь в рецепторы, витает терпкий запах ладана. Ваню не пугала смерть, когда он тащил трупы к заранее подготовленной лодке. Может потому, что те смерти были хоть и предполагаемыми заранее, но как будто не решёнными до конца. На кладбище ощущение смерти абсолютное – оно наваливается прогнившей массой, забивает нос, рот и уши затхлым тленом, чувством безысходности и собственной ничтожности перед неумолимыми законами вселенной. — Вань, – уже раз третий зовёт мама, в голосе её слышится оформившееся беспокойство, – ты точно в порядке? — Нормально всё, – нервно переводит плечами Киса, отводя взгляд. — Ты с нами дальше пойдёшь? — Не, – мотает он головой, а Лариса, словно этого и ожидая, согласно кивает. — Ты только не задерживайся долго, ладно? Я переживаю. Тётки напугали Ларису достаточно, чтобы волнение за и без того бедового сына достигло апогея. И Ваня искренне не хочет заставлять маму переживать ещё больше, но сидеть дома, вслушиваясь в перешёптывания за стенкой, сил почти не осталось. — Ладно. Угрюмо соглашается Кислов. Что угодно, лишь бы побыстрее отсюда свалить и не цепляться взглядом за хищно пузырящуюся землю: тёть Ира, отец Гены, Проповедник – его почему-то особенно жалко. И словно в приглашении пустынный, поросший сорняком уголок в ожидании обязательного и неизбежного подношения. Ноги сами несут Ваню в сторону базы. Протоптанная за годы тропинка виляет между кустарниками и врытыми в землю шинами. Он даже до самолёта ещё не доходит, а в нос уже ударяет едкий запах гари. Пусть Киса и знал, что база горела, реальность оказывается куда более впечатляющей, чем слухи. Чёрный каркас когда-то их второго дома теперь напоминает обглоданный скелет. Стёкла выбиты, стены местами разрушены, крыша обвалилась. Через открытые в почти гостеприимном приглашении створки оплавленных дверей Ваня видит выеденные до пружин остатки дивана, заваленного упавшим перекрытием. Каждый шаг ближе сопровождается хрустом песка и пепла под подошвами. Слизистую травит едкий аромат жжёной пластмассы, оседает в глотке химией. А Киса всё равно не отходит: смотрит в почерневшую глубь, огибая узнаванием потерявший две ножки настольный хоккей, бочки и даже свой многострадальный скутер. — Сука, мопед мог бы и не палить, – цыкнув языком, Киса поддевает обгоревшую деревяшку и с раздражением пинает в пепелище. Кисе очень хочется сейчас разозлиться, встряхнуть уставший организм, впрыснуть немного адреналина в кровь, чтобы живым себя почувствовать. А всё равно не получается. Душит однозначным пониманием – он бы поступил так же. Теперь база не достанется никому. Странно только, что такая идея пришла в голову Хэнку раньше, чем самому Кислову. Это ведь в его стиле – поступать радикально: если хочется, то брать без спросу, если предали, то рвать без жалости. А потом сдыхать от последствий, разрываясь между привязанностью и гордостью. Глупой, никому не нужной гордостью. И такой же глупой, никому не нужной привязанностью, раз уж на то пошло. Извечный бессмысленный спор его едва только обретшего смысл существования. Вместо злости Ваня снова чувствует обиду – до того тягостную и жалкую, что плечи опускаются. Пусть бы лучше Хенкин всё тут сжёг именно по такой причине, чтобы никому не досталось, а не потому… что хотел бы избавиться от всего, что их связывало. На что Кисе, конечно, похуй. А то, что в груди давит, так это побочки от нескольких бессонных ночей и не более. Сведя брови к переносице, он разворачивается, попутно выхватывая из кармана телефон и проверяя чат. Сипло тянет сквозь плотно сжатые зубы воздух, готовясь разразиться очередным ругательством, но замирает. Метрах в десяти, сунув руки в карманы, стоит Хэнк. Самый что ни на есть настоящий. В редких Кисиных фантазиях о том, как он приходит под дверь квартиры Кисловых слёзно вымаливать прощение за своё предательство, выглядит Боря покладистей. Без хмурой складки на лбу, и губы его не такие бледные и сжатые, и взгляд не такой уставший. Хенкин выглядит измучено, и Ваня с этого даже злорадствует – не он один переваривается реальностью до состояния фарша. А ещё Хэнк жив. И внутри у Кисы разжимаются тиски. Он себе в этом не признается, но всё равно думал о перспективе того, что на одном только Егоре Рауль не остановится. В конце концов, первопричиной всего был Боря. С другой стороны, конченым шизоидом Кудинова сделали гены, воспитание, ублюдский социум или хуй пойми, что ещё. Так и шёл бы миру мстить, а не им мозги ебать. Они смотрят друг на друга без попытки вступить в диалог. Ване сложно судить, о чём там думает сейчас Хэнк. Ему вот достаточно просто существовать в одном пространстве, распадаясь внутри на сотни и тысячи «может». Может, подойти, схватить за грудки и вытрясти из блёклой тени Хенкина, почему он, сука такая, даже сообщение его не прочитал. Может, наорать за то, что сжёг мопед, и базу сжёг, и вообще снова поступил как мудак, не оставив Ване даже призрачного выбора. Может, уткнуться в его плечо лбом, рассказать, как до жути Кису, оказывается, пугают кладбища и что от запаха валидола уже откровенно мутит, а отрезанная голова тётки теперь преследует его в редких кошмарах. Редких потому, что и спит Ваня от случая к случаю, как повезёт. Он не делает ничего из этих бесконечных вероятностей. Не может пересилить всё ещё никому не нужную гордость, стыдно проигрывая даже самому себе. Вытаскивает из запасов скудные остатки злобы, чтобы под их ядовитый аккомпанемент брошенная мимоходом фраза не звучала так уж жалко: — Ну хоть где-то ты не проебался. Но жалким Ваня себя чувствует всё равно. Потому что, под слоем ироничного укора трепыхается надежда, что Хэнк сейчас его остановит. Потому что, вопреки ожиданиям, этого не случается. Потому что, это задевает больнее чем Киса мог себе даже вообразить. Боря ему необходим, и это знание разрушительно и неизбежно, как девятибалльное землетрясение и штормовой ураган. Только, что теперь с этим делать? Он подумает об этом завтра. Вяло шурша кроссами по асфальту, Ваня ощущает вибрацию телефона. Губы в миг сохнут от волнения, непослушные пальцы не с первого раза снимают блокировку с экрана. В окне уведомлений одно единственное сообщение в общий чат. мел: знаю, вы сейчас офигеете, но я всё ещё жив.***
В желудке за последние дни кроме желчи – ничего, хотя на столе несколько уже пустых упаковок быстрой лапши спасали от голода последние сутки. Боря даже не пытается вернуть себе силы, просто опускается на старое потёртое кресло и закрывает глаза, переваривая дальнейший план на жизнь. Без семьи, друзей… Без Кисы. Он закусывает щёку изнутри, выталкивая мысль о нём на задворки сознания. Всё равно повлиять на чужое решение Боря больше не может. Они теперь каждый сам за себя. Горькая похвала у сгоревшей базы тяжестью оседает на плечи – у него не хватило сил на ответ. На то, чтобы остановить и объясниться. Удержать Ваню привычной крепкой хваткой у саднящей от ударов груди. Может, остаться временно в студии и поискать работу? Какая разница, где ночевать, если в кармане пусто. Завершить учебный год ему с таким набором проблем тем более не светит… — Тук-тук, есть кто в домике? Боря вздрагивает от неожиданности, выныривая из неутешительных прогнозов, и косится на дверь. Молодая на вид девушка в лёгкой куртке и джинсовых рваных шортах смотрит прямо на него. На её теле красуется несколько мелких и одна большая татуировка с пионами, в ушах проколы, а короткие волосы выкрашены в синий цвет. Боря почему-то мысленно приписывает ей погоняло – Мальвина. — Зуева ищу. Знаешь его? – сразу уточняет она и подходит ближе, смачно лопая пузырь жвачки. — Не знаю, – угрюмо бросает Хэнк. Он не собирается вдаваться в подробности перед хер пойми кем, – зачем он тебе? — По глазам вижу, что врёшь, – парирует незнакомка и вальяжно падает рядом на кресло. Облокачивается, тянется ближе, блуждая тёмными глазами по его лицу. – Этот балбесина обещал меня приютить на время. Я до него дозвониться не могу. — Мне плевать, – равнодушно отвечает Хэнк, не желая продолжать тупиковый диалог. Всё равно ей не понять, какой пиздец они все переживают и насколько Гендосу сейчас не до съёма комнаты в Коктебеле. А ещё он не служба социальной помощи, чтобы выслушивать ее жалобы на отсутствие хаты. Ему самому ночевать негде. — А ты типа из этих, которые с жизнью не дружат? – продолжает от скуки любопытствовать Мальвина, – выглядишь откровенно херово. Кто тебя так отделал? — Отвали. Синяки, оставленные Кисой болеть будут ещё долго, как напоминание о том, что заблуждение наказывается так же, как и слепая вера в нигилизм. Они теперь срастаются с кожей жестокими касаниями, вытесняя даже призрачное тепло, что было между ними. — Да брось, просто представь, что я отпускаю все грехи. Могу перекрестить даже, прикинь? Вот так. Девушка складывает пальцы и ведёт ими крест-накрест, не скрывая откровенно весёлой улыбки. Хэнка ее беззаботность удивляет и одновременно раздражает. Знала бы она, что его грехи только на том свете замаливать. Не оценив юмор, он хмурится и отталкивается локтями, поднимаясь из кресла. — Гена уехал из города насовсем, и я не знаю куда. Это всё? Может, свалишь уже отсюда? Незнакомка задерживает на нём долгий взгляд, щурится и закусывает губу, будто не ожидала грубости. Но в следующий момент вновь невозмутимо продолжает допрос. — А тебе самому есть где жить, недотрога? Или это твоя студия? Она явно издевается, но Хэнку и крыть нечем. Ему некуда идти и каморка в старом здании, не предназначенная для жилья – всё, что у него на данный момент имеется. Стыдно осознавать своё плачевное положение перед… — Да ладно, не стесняйся. Я хоть и проститутка, но на малолеток с разбега не прыгаю. Только если сам попросишь и заплатишь. Деньги-то есть? — Нет у меня ничего, – огрызается Боря, вглядываясь в какую-то пристройку у кинотеатра через заляпанное дождями окно, – и жилья нет тоже. Всё? Допрос окончен? Незнакомка прикидывает в уме недолго, поднимается с кресла, подходит ближе и хлопает его по плечу. Боря чувствует, как тесно она жмётся, обвивая его за руку и прижимаясь грудью поближе, словно они друзья с привилегиями. Словно у них один на двоих расклад – либо тонуть, либо барахтаться в попытке глотнуть воздух. — Тогда предлагаю снять двушку и пожить вместе, м? С меня аренда на первое время, с тебя помощь по хате. Что скажешь, блондинчик? Потянешь? — Откуда у тебя деньги, если ты у Гены жить собиралась? — Не переживай, финансовая подушка у меня имеется. Или ты думаешь я без запасного плана сюда заявилась? — Может, ты его ищешь по другой причине, я же не в курсе, – парирует Хэнк, припоминая, что дела Зуева имеют за собой шлейф ужасных последствий. — Я не торчу, – ее голос меняется с игривых интонаций на тихое почти признание, – Дорого обходится, во всех смыслах. Повисшее в каморке молчание на краткий миг оглушает. Почему-то этим словам Боря верит, замечая в её глазах долю скрытой грусти. — Ну так что? Внутренние колебания хаотично подталкивают к единственному доступному выбору. Хэнку очень хочется контролировать свою жизнь, но заложники обстоятельств не имеют права голоса. Приходится признать поражение и сдаться на милость судьбы и этой странной Генкиной знакомой, которую она ему подкинула. — Ладно, – выдавливает он неохотно. — Вот и славно! – воодушевляется его спутница, направляясь к выходу. – Меня, кстати, Даша зовут. А тебя?
