степень искренности

      Звук барабанящих по подоконнику капель отдалённо пробивается сквозь густую тишину в наушниках. Боря лежит на изрядно потрёпанном разобранном диване и ему кажется, что дождь окатывает холодом с головы до ног прямо здесь, в иссохших стенах старенькой хрущёвки. Потянуться бы за одеялом, услужливо оставленным арендатором, но Хэнк лишь сводит плечи, продолжая кутаться в тонкую водолазку. Нарастающий шум ливня подталкивает в прошлое, под козырёк ларька, где они с Егором около месяца назад переживали общее состояние потерянности.       Мысли сразу переключаются и тянутся в больничную палату, где мерный писк измерительных приборов и запах медикаментов, смешанных с хлоркой, окутывают пространство липкой тревогой – повезёт или нет. Мелу вот и правда повезло в какой-то степени. Он сейчас врастает в койку, его хриплое дыхание подпитывают тонкие трубки с кислородом, а в молчаливом общем чате манифестом горит протест против смерти.       «…всё ещё жив»       Маленькое успокоительное на фоне случившейся трагедии и нескольких поломанных судеб. Но, как бы Мел не пытался пережить свою карму, чёртова пропасть никуда не делась даже после отмщения. Он бы так и сказал, а ещё возможно спросил о Ване. Что-то такое, от чего у Бори дыхание бы застряло в горле, а потом вырвалось пронзительной давно очевидной всем правдой.       Ваня… Хэнку до боли в грудной клетке тяжело о нём думать. Разъедает каждое воспоминание, где доверие между ними не рушилось о паршивую реальность, а стук мелкого дождя о подоконник сливался с тихим придыханием на губах. В тот момент собственное отражение в глазах Кисы не казалось ему настолько ничтожным, как в последний раз на базе.       Под пальцем на краткий миг всплывает ключ-код и яркий дисплей телефона подсвечивает темноту. Одолженная на первых порах у Даши зарядка стала спусковым крючком для кучи непрочитанных уведомлений и пропущенных звонков. Боря тогда около часа отстранённо скроллил диалоги в чатах, где все обсуждали роковую вечеринку, а потом завис над единственным сообщением от Кисы.       «нахуй сходи»       Хэнк устало выдыхает. Терзающая вина за свой поступок проигрывает возникшему на краткий миг раздражению. Проведённая между ними черта теперь видится несоразмерной с последствиями и воплощённой через физическое лишь бы вопреки. Ваня, которым Боря дорожит больше жизни, всегда отвечает за справедливость. Приходит мириться молча и никогда не говорит напрямую “прости”.       Киса же, которого Хэнк всё это время терпел – бьёт без жалости. И не прощает.       Замирая над этими двумя словами в чате, он борется с внутренним желанием написать о сочувствии из-за смерти тётки. Повод до скрежета неудобный и словно бы вынуждающий. Вряд ли Ваня оценит порыв в поддержку или прочтёт между строк, как Боря на самом деле по нему скучает. Сантименты вызывают лишь мерзкое чувство ненужности.       Экран гаснет, а Хэнк так и не решается обозначить своё присутствие в чужой жизни. Откладывает телефон и, перевернувшись на спину, утыкается взглядом в потолок. На душе снова пусто, будто даже слепленные на скорую руку планы не имеют особого значения. Время просто вошло в единое унылое русло с привкусом дешёвых сигарет, пьяных диалогов за стенкой и бесконечной апатии.       Из очередных неутешительных мыслей вырывает стук в дверь комнаты. Это точно Даша, а не её приходяще-уходящий парень по имени Славик. Тот бы вломился без спросу.       — Заходи, – Хэнк садится и вынимает наушники.       — Ты есть будешь? – интересуется соседка, показываясь в проёме, – Я тут на скорую руку пасту намутила.       — Можно, – отзывается он безучастно, – щас подойду.       Даша кивает и пропадает в коридоре без всяких дополнительных расспросов, почему его кроет депрессией уже который день подряд. Хэнк заметил, что она в целом относится к той категории людей, которые на проблемы смотрят со здоровой долей похуизма. Учитывая сомнительную деятельность, наверное, это перестало быть сложным. Расскажи ей Боря про убийства, Даша бы наверняка ответила что-то вроде: «Возобновлять не планируете? А то у меня есть тут пара кретинов на примете, давно под воду просятся».       Квартира, которую Даша нашла по объявлению, выглядит почти как Генкина однушка с лёгким пенсионным налётом. Она забрала себе просторную комнату с большой кроватью и шкафом, хранившим кучу барахла от прошлых хозяев. Боря же без возражений поставил в свой угол единственную дорогую вещь, которую уберёг от языков пламени. Кисина гитара в этих скромных метрах до сих пор ноет под рёбрами невыносимой тоской и утратой смысла жизни.       На безвкусные, местами пожелтевшие, обои в цветочек и старую мебель плевать, как и на многие другие вещи. Хэнк не планирует оставаться здесь надолго, хотя вопрос с оплатой аренды маячит на подкорке сознания. Не хочется по итогу стоять на пороге Ваниной хаты с пиццей в руках и сгорать от тупой неловкости.       Они с Дашей живут по трём правилам. В квартире не появляются её клиенты, соблюдается относительная чистота и личные границы, обусловленные комнатами, не нарушаются без предупреждения. Боря с её суетой и молчанием за стенами свыкся быстро, и теперь каждый Дашин визит на посиделки перед телеком кажется сеансом терапии.       В среду она спрашивала, хочет ли он её. Не как девчонку с услугами, а как человека. Синие волосы мерцали в свете экрана – Мальвина тянулась к нему, как к Пьеро, чтобы утешить. Боре даже не нужно было уточнять, это читалось в её глазах и на губах суховатым касанием.       Он поспешно отвернулся. Хэнк видел в ней человека, но определённо не хотел. В его прогнившем сердце не хватило бы места для кого-то кроме Вани. Даже если понарошку, даже если она очень красивая и организм требует телесного контакта.       — А говорила на малолеток не прыгаешь, – поддел, чтобы не оправдываться за похеренный шанс потрахаться.       — А тебе что, есть чем платить? – парировала она усмешкой.       Даша, возможно, раскусила его сразу. Просто улыбнулась и вышла из комнаты, а в четверг её волосы были русыми.        В этот же день после быстрого перекуса, Хэнк решил съездить домой за личными вещами. Он точно знал, что отца в это время не будет, а мать скорей всего на смене в магазине. Только Оксана могла встретить его в некогда родном месте, где теперь само понятие семьи расходилось грубой трещиной.

***

      Боря прикрывает за собой дверь в прихожей, вслушиваясь в тишину и знакомые запахи, что затапливают пространство. Осмотревшись, он проходит вглубь квартиры и колеблется, остановившись между двух комнат. Дилемму разрешает глухой щелчок дверной ручки и полный удивления взгляд сестры.       Она молча бросается к нему, вжимается с беспокойством и трепетом в его усталое тело. Под крепко сжатыми пальцами Оксаны болит душа, и Хэнк обнимает её в ответ, осторожно дотрагиваясь до подрагивающих плеч.       — Где ты был? Тут такое творилось… – тихо шепчет она, всё ещё нервно держась за его грязную толстовку, – Мама места себе не находила, мы с папой её успокаивали. Я так боялась, что с тобой что-то может случиться, как с…       — Всё в порядке, Оксан, – выдавливает Боря неубедительно, в попытке говорить какие-то нужные сейчас слова, – просто я не мог туда прийти из-за…       …жгучей обиды на отца; из-за собственного бессилия перед Кисой и Мелом; из-за того, что он причастен к дуэлям и забрал чужую жизнь.       Кажется, Оксана видит это отчаянное смятение в его глазах.       — Игоря, – произносит она, и Хэнк кивает.       — Прости.       Сестра понуро отстраняется, оглядывает его неопрятный вид. Открытые синяки слишком отчётливо красуются на коже и в пояснениях не нуждаются.       — Это не Рауль и не отец, – всё же говорит Боря.       Константин никогда не поднимал на них с Оксаной руку всерьёз. Ни один подзатыльник не сравнится с тем, как он порой умеет уничтожать словами или поступками. Кудинов же… Вряд ли вылезет откуда-то в ближайшее время. С ориентировкой по всему Коктебелю найдут быстрее, чем он успеет метнуться из города.       — Догадываюсь кто, – невесело хмыкает Оксанка и толкает дверь в его комнату, явно зная, что брат здесь надолго не задержится.       Она садится на кровать, и Боря застывает на проходе в стыдном молчании. За ворохом этого хаоса он банально не успел поинтересоваться, как она себя чувствует после ужасных событий. Что, если бы Рауль выбрал целью для своего давления именно её? От этой мысли невольно сжимаются кулаки и просится наружу съедающая нутро ненависть.       Хэнк опускается рядом с ней, подставляя плечо. Своей тёплой щекой она словно заставляет поверить в то, что он не один. По крайней мере, сестра не осудит за всё неправильное, что он сделал. У них есть незримая связь и понимание неизбежности некоторых решений.       Она не выбирала быть изнасилованной, маскируя это надеждой на взаимность. Боря же не выбирал прогибаться под отцовское воспитание с самой грязной тайной на мокрой куртке.       — Как ты? – спрашивает Хэнк, нарушая молчание.       — Да тупо как-то, – отзывается она, – прикинь, я перед тем, как Кудинов заявился, в бассейне голая плескалась. С Пашей флиртовала и за член его лапала, как дура последняя. Думаешь, мне стыдно было?       Боря поджимает губы, не зная что на это сказать. Не ему попрекать сестру в отсутствии цензуры. Смелости сравнить не хватит с тем, как они с Кисой в этой самой комнате передёргивали друг другу, пока она за стенкой спала.       — Ты просто перебрала, Оксан, – пытается он мягко оправдать, – это побочка.       — Ага, побочка – это то, что у меня в животе от Рауля, – огрызается, но явно не в сторону брата.       Воспоминание о предложении Кудинова стать одной из его шлюх до сих пор захлёстывает, как морская вода, не оставляя кислорода. Благо об этом она умолчала в рассказе о своей беременности. Просто в один момент Оксана поняла, что изъян Паши в виде лишнего веса легко нивелируется. А её тело теперь имеет цену, и стоит оно, как оказалось, целое нихуя.       — Ты не передумала насчёт аборта? – Боря оборачивается, вглядываясь в её измученное недосыпами лицо.       — Нет. – Отрезает, а потом смотрит на него, – Как думаешь, его найдут?       — Московские тут надолго. Дело времени, – жмёт плечами Боря, – не думаю, что он ещё кому-то навредит.       Самовнушение работает слабо, но он тешится тем, что если Кудинов и захочет выстрелить ещё раз, то только в него.       — Говорят, некоторые теперь боятся даже в школу идти. По допросам тоже тухло, отец отмалчивается.       — Да кому они чё скажут? Будут прочёсывать, как обычно и всё.       — Скажи, где ты был? Я слышала про пожар в старом парке, пока нас в ментовке мурыжили.       Боря кратко выдаёт ей информацию, опуская некоторые детали про Стаса. Рассказывает о поджоге и о том, что отца теперь в глаза видеть не хочет после унижения в мастерской перед друзьями. Лишь на словах о Кисе запинается, смазывает тем, что это, вроде как, закономерный итог его предательства. Но, очевидно, Оксана не соглашается.       — Опять этого придурка выгораживаешь. Он вообще, когда стрельба была, где-то откисал. Повезло.       — Оксан, ну серьёзно, хорош, – раздражается Хэнк. Ему и без того всякий раз хреново от мысли, что на месте Егора мог быть Ваня. И похуй, что это подлый выбор между двумя близкими друзьями. Киса же не…       — Ладно, молчу, – тушуется Оксанка и тихо уточняет, – не планируешь вернуться домой?       — Нет.       После разговора наспех собрав в сумку одежду, школьные и личные принадлежности, и выудив из ящика стола относительно старый ноутбук, Боря задерживается в коридоре. Договаривается с сестрой увидеться в клинике на операции и навестить чуть позднее Егора, а затем дёргает ручку входной двери.       На пороге, побледневшая от удивления, стоит мама. Пакеты с продуктами из её рук чуть не вываливаются, но Хэнк вовремя их подхватывает и ставит на тумбочку. Марина делает шаг навстречу, заключает его в объятия и будто не верит, что он здесь. Живой.       — Боречка, – в уголках её глаз собираются слёзы, и она всхлипывает, еле сдерживаясь между облегчением и упрёками, что он так долго не появлялся дома. Заставил её переживать, не спать ночами и тихонько плакать, пока никто не видит. Расшатанные нервы давали о себе знать, стоило снова услышать новостные сводки о стрельбе.       — Я здесь, мам. Всё хорошо, правда. Не волнуйся, – он говорит, а у самого внутри выламывает от болезненной перед ней вины.       Сильнее всех остальных, пожалуй, Хэнк подвёл именно маму. Она не заслужила ни такого сына, ни мужа, что скармливают ей ложь во благо. Было бы в нём чуть больше здравого эгоизма, как в Кисе, не пришлось бы сейчас избегать её участливого встревоженного взгляда. От отвращения к себе из-за этого хочется поскорее уйти, но Марина не позволяет. Удерживает сначала за руку, затем и вовсе суетится, как всегда делает, когда дома гости.       — Борь, давай, я сейчас чайник поставлю. Посидим, поговорим… – в её голосе снова те самые нотки заботы и хозяйского руководства.       Боря смотрит на Оксану обречённо. Позорно и подло будет сбежать от мамы, не рассказав ей хотя бы часть правды. И он остаётся.

***

      От школы их и параллельный класс освободили на неделю, отложив итоговые экзамены на поздние сроки, поэтому Боря в свободное время занимал голову то повторением учебного материала, то таскался помочь в магазин к матери за символическую сумму. На полную смену его бы всё равно не оформили из-за неоконченного среднего.       В иной момент его мотало по району без какой-либо цели. В наушниках перетекало что-то пресное под монотонный текст, а ладонь снова грела собачья шерсть его троих беспризорных друзей у самолёта. Странно, но даже после обугленных останков это место по-прежнему оставалось особенным. Заброшенным, неприглядным, но хранящим отголоски их веселья и дядь Сашиной мудрости. Прав был Проповедник – «это всё от чувств, от сердца…». Даже дуэли.       Даша появлялась в квартире далеко за полночь и отсыпалась по полдня. Боря с ней пересекался в основном в коридоре и на кухне за едой. Она постоянно с кем-то списывалась, хранила кучу склянок и косметики в ванной комнате, громко слушала музыку по вечерам и тусовалась со Славиком. Как позднее Хэнк понял, с этим отбитым Даша нашла общий язык просто по той же причине, по которой однажды он решил, что Киса прикольный.       Иногда всё же Хэнк слышал в соседней комнате отчётливые вскрики, скрип кровати и влажные характерные шлепки, когда Славик, накатив несколько банок пива, решал остаться с ночёвкой. Угрюмо выдохнув и чтобы не начать стучать в стену, Боря затыкал уши наушниками и включал музыку громче.       Однажды мелатонин закончился и ему не повезло уснуть пораньше. Славик ворвался в комнату, портя атмосферу алкогольным амбре, игнорируя всякое возмущение. Вальяжно улыбнулся, подошёл к столу, за которым Хэнк сидел, убивая время в игре.       — Чё, КСку гоняешь, малой?       — Я тебе не малой, – Славик, насколько он помнил, примерно одного возраста с Гендосом, – свали.       — Да ладно, чё ты начинаешь. Пошли на кухню, там пивас, Даша бутеры классные сварганила, – не унимался любовник соседки.       — Не хочу. Слав, блин, уйди а, – Боря попытался его отпихнуть, но тот лишь пошатнулся и снова за своё.       — Знаю, что Даша тебе предлагала расслабиться. Ну типа взять в ручку погонять, чтоб попустило. Чё не согласился? Или сам справляешься?       — Рот закрой, – оскалился Хэнк, поднимаясь из-за стола и чуть ли не прожигая острым взглядом исподлобья. Всё тело было напряжено и готовилось вмазать по первому же сигналу.       — Тебе чё, совсем делать нехуй, так ты решил между делом уточнить?       — Ну а что? Это ж не грех. Только если ты не… О, ништяк, у тебя гитара. Где взял?       Славик уже было потянулся за гриф, как Боря, выхватив канцелярский нож из тумбочки, предупредительно выдвинул лезвие.       — Только тронь, и ты своих пальцев не досчитаешься.       Видимо, уловив в его выражении прямую угрозу, Дашин ухажёр пошёл на попятную.       — Да бля-я, лан, всё-всё, баста. Сдаюсь, – стушевавшись, он сделал шаг назад и протянул ладонь, – давай мир? Ну, по-братски. Я ж честно не со зла.       Хэнк, подумав, всё же неохотно пожал руку, и больше с ним Славик не ссорился. Правда вваливаться без спросу так и не разучился.

***

      — Напомни, сегодня пятница? – спрашивает Даша, щёлкая по кнопке электрического чайника.       — Вроде.       Боря падает на стул, мысленно готовясь пережить последующие выходные из-за отсутствия отвлекающих факторов в виде работы. Ему только Оксану сопроводить в клинику, а потом снова шарить взглядом по набившим оскомину дворам.       — Отлично. Значит, хата на пару дней твоя. Надо будет смотаться в другой город.       — Ладно. А повод какой?       — Да там, личное. Тебе о таком лучше не знать, ты и так спишь плохо. – Улыбается соседка и садится напротив, пододвигая к нему тарелку с пастой, – Кстати, Гендос не объявился?       — Нет, вообще глухо.       Вера в то, что Гена жив и наверняка кантуется где-то у дальних знакомых, снимает тяжесть с мыслей. Его находчивость и стремление вырвать у судьбы белую полосу, как эффект бабочки, должны были однажды сработать правильно. В конце концов, за чужие смерти он выплатил в двойном объёме.       — Жаль. Но ты не парься, он как таракан, всегда лазейку находит, – спокойно убеждает Даша и смотрит на него, – Он не рассказывал тебе, как мы со Славиком его пару месяцев назад откачивали? Привезли к его бате, боялись, что он по дороге ноги отбросит.       — Так это вы были? – Боря помнит среди многочисленных рассказов Зуева мелькало что-то связанное со страхом. Гена тогда впервые говорил об этом слишком серьёзно, без привычного пренебрежения и смешков.       — Ага. В вену попробовал, долбоёб. Проверить решил или просто потому что жизнь говном казалась… – жмёт она плечами, наматывая на вилку пасту, – В любом случае, я тогда поняла, что с наркотой вообще лучше не связываться. Пока Славик его промывал в ожидании скорой, я только и пялилась, что на пену изо рта и на его батю. Был бухой, а протрезвел в момент и плакал. Гену походу никто так сильно не любил, как он.       Хэнка почему-то эти слова цепляют сильнее всего. Он ведь знает, что Зуев, хоть и не ладил со стариком, но обожал его всей душой. А Боре что со своим делать? Откуда брать эту привязанность, затопленную неприязнью, непониманием и совсем не детской обидой?       Поэтому, когда на следующий день видит машину Константина около подъезда съёмной квартиры, он чувствует себя скованным и потерянным. Подходит, садится рядом на пассажирское и, стоит двери отрезать шум улицы, слышит как пульс нарастает гулом в грудной клетке.       — Ну и долго вот это подростковое бунтарство будет продолжаться?       Боря отмалчивается на провокацию и безразлично смотрит в загрязнённое боковое окно. Если отец приехал его отчитывать, вряд ли это будет хуже обвинений от Стаса Кудинова.       — Думаешь Бабич не в курсе, что ты ангар сжёг? – давит Костя, и в изоляции салона его голос кажется уставшим и совсем не злобным.       — От нечисти избавился, как он и говорил, – тихо огрызается Хэнк, ковыряя пластик на подлокотнике.       — Борь!       — Что?! – взрывается Хэнк, – Тебя только это волнует, да?       Костя тушуется и не найдя, куда себя деть в нервном диалоге, сжимает руль. Вздохнув, бросает на сына затравленный взгляд – обычно таким он осуждает и жалеет одновременно.       — Нет, не только. Если бы ты не подливал в огонь ещё больше, пока следствие идёт…       — Они бы всё равно там прочесали, – прерывает Хэнк, – а теперь ничего не найдут.       — Дальновидный какой.       — В тебя пошёл.       Сарказм сочится из него невольно. Не Костина заслуга, что у Бори хватило смелости сделать хуже себе, чем окружающим. Жёсткая забота отца не довела до тюрьмы, но почему-то Боря себя в ней ощущает, как никогда раньше.       Хенкин-старший хмуро отворачивается, опускает стекло и, нашарив пачку сигарет, закуривает. Варится в молчанке, не способный просить прощения вместо оправданий. Да и нужно ли это вообще?       — Одноклассники твои показания давали. Некоторым ума хватило сказать, что это была самооборона. А то ж Меленин светился там с мушкетами, как и этот Стасов ублюдок.       Боря едва держится, чтобы не спросить, где был в тот момент его отец. Где были остальные взрослые, которые оставили кейс с пистолетами без присмотра в окружении пьяных подростков.       — Сказали, что защищал Анжелку. Мол, не знали, заряжены были или нет. Бабич вообще отрицал, что пистолеты были в его доме.       Сигаретный дым травит и Хэнка тоже отчаянно тянет закурить. Так, чтоб в лёгких жгло до тошноты от всего происходящего. Судя по затасканному виду Кости, Артём на нём срывался не раз и не два. Его дочь чуть не грохнули на собственном дне рождения и спасал её не мент, а сын валяющегося в ногах от беспомощности Влада. Егор уже обошёлся дороже, чем весь отельный комплекс.       — Знаешь, может и хорошо, что тебя там не было. Я ж правда переживал, Борь, – отцовский голос надламывается, а глаза слезятся то ли от дыма, то ли потому что осознание возможной потери просачивается сквозь упрёки, – Я вас с Оксанкой не хочу потерять.       Да нечего уже терять, пап.       — Я останусь здесь, – говорит Боря, – мама и Оксана в курсе. Я не рассказал им про дуэли и про тебя.       Костя снова смотрит на него, будто впервые видит. Боря нечасто осмеливался спорить в таком тоне, а теперь вынуждает на условия не хуже, чем у них это в ментовке делают.       — Своё защищать научился, да? – грустно усмехается отец.       — Мне всегда было кого.       Было…       — У Меленина пока родители дежурят сутками, он говорить не может. Печатает на планшете в строго отведённое время. Друзей обещали пустить на следующей неделе.       — Знаю, – Хэнк уже собирается выйти из машины, но на секунду оборачивается, – кто тебе сказал, что я тут живу?       — Марина, конечно. А что?       — Ничего. Пока.       И не дождавшись ответа, хлопает дверью.       Какая ирония, что Стас единственный, кто сдержал перед ним слово.

***

      В понедельник Боря стоит у школьных ворот в футболке, но даже солнце не прогревает изнутри. Он оглядывает двор, находит нескольких ребят из своего класса, и его не покидает чувство повисшего напряжения. Никто особо не сплетничает на привычные темы отношений и тупых приколов. Траурный вид как будто пеленой лёг на лица и только тихие перешёптывания о слетевшем с катушек Рауле Кудинове слышатся в стороне.       Докурив сигарету, Хэнк подтягивает рюкзак и заходит в помещение. Тащится по лестнице, шагает в дверь кабинета 10 «Б» класса, сталкиваясь с Риткой. Её волосы собраны в простой хвост, а на глазах нет постоянной чёрной подводки. Вся она какая-то бледная и потухшая, бросает на него равнодушный взгляд и уходит к своему месту.       Хэнк тоже направляется к своей парте, умоляя себя же не поворачивать голову туда, где сидит Ваня. Ничего кроме укора и осуждения в карих глазах он всё равно не увидит. А пустое место по соседству словно ещё сильнее расталкивает их по разные стороны баррикад.       Локона в школе нет. Хэнк видел в чате, что его выпишут не скоро. Колено Севе раздробило так, что пришлось латать железками. Анжелка походу только на экзаменах объявится – Бабичи с неё глаз не спускают. Паша понуро теребит ашку в руке и смотрит в ответ с сочувствием. Про Илью с Наташей новостей нет. Отца последней хоронили знакомые и приезжий Вадик, что вечно ошивался в баре на подработке.       Урок начинается с внеплановой лекции о безопасности, но Боря толком не вникает. Утыкается в тетрадь перед собой и закрашивает в ней квадраты на полях, дёргая ногой под столом. Соседка по парте что-то спрашивает, но он отмалчивается, не желая тратить силы даже на то, чтобы отмахнуться словесно. Всего на секунду он косится в сторону Кисы, пока тот не видит и, сжав ручку сильнее, отворачивается. Очевидно, Ваня тоже не в настроении – нахмуренный, нервный, с синяками под глазами и отрешённостью от этого мира.       К концу бесконечного потока уроков Хэнк жалеет, что вообще объявился в школе. Даже среди толпы привычных людей его с ними ничего не связывает. Ни трагедия, ни в целом интересы. Всё пресное и безвкусное, как не вышедшая в свет реклама Кудиновских пирожных.       Рядом с Кисой он совсем не замечал, что оно таким может быть.       — Здаров, Хэнк, – Паша ловит его на школьном крыльце, – я узнать хотел, как там Оксана? Я писал, но она не отвечает.       — Нормально, – насколько возможно после аборта, – ей нужно одной побыть.       — А, понял, – поспешно кивает Игнатов, – а ты сам как?       — Толстый, тебе типа посочувствовать некому? Живой, как видишь.       Боря спускается по лестнице, лишь бы не слушать дальше Пашин трёп. Сворачивает за корпус к стадиону и падает на скамью, чтобы сделать ещё несколько затяжек. Всего месяц назад на этом месте они втроём ржали над Дантесом, а теперь вот пиздец как не смешно.       Если бы Киса тогда по накурке растрепал Паше не только про мушкеты, Игнатов бы пополнил пляжную коллекцию трупов быстрее, чем сверкали пятки Локона, когда он валил с пляжа. Ваня бы яростно отрицал ярлык пидорства и возможно их выточенная связь не обрела бы настолько фатальный итог.       Ритке повезло не меньше. Боря думает об этом, когда она подсаживается к нему, затягиваясь химозной синтетикой.       — К Егору должны завтра пустить. Ты же пойдёшь? – спрашивает она, прекрасно зная ответ, – Когда его увозили, я хотела с ним поехать, но не разрешили. Пихали мне какое-то успокоительное.       — Толпой не пустят. Я бы на твоём месте записался на отдельное посещение.       Ритку Хэнку отчасти жаль. Наверное, он понимает её чувства, хотя общего между ними никогда не было. Её слепая влюблённость, как зараза червоточила через всё, что она делала вопреки здравому смыслу. И где теперь Валера?       — Меня от самой себя блевать тянет, – вдруг говорит она, тоскливо вглядываясь в безоблачный горизонт, – Мел попросил отвлечь предков, я и пошла. А что мне ещё было делать, м? Смотреть, как он перед Бабич стелется? Она никогда для него ничего не делала.       — Если всё так хреново, может отпустишь? – предполагает Боря то решение, на которое не способен сам.       — О, прости, когда твой батя с Бабичем мне в трусы деньги засовывали, я как-то об этом не подумала, – язвит Ритка, выдыхая в атмосферу.       Хэнк сглатывает, почти давится от нового всплывающего факта о его примерном семьянине. Кажется, на вечеринке творился тот ещё пиздец с самоконтролем по выпивке. Стыд накрывает по новой и рядом с Кузнецовой становится некомфортно. Не извиняться же перед ней за бухого папашу.       — Или мне с вас с Кисловым пример брать? – дожимает она.       Хэнк чуть ли не впервые за весь диалог смотрит на неё в непонимании. А Ритка этим пользуется и будто тянет за ниточку, чтобы на том конце резонировало.       — Я же правильно понимаю, вы посрались? Ну или даже расстались. Кислов на вечеринке зря времени не терял.       — В смысле? – растерянно спрашивает Боря, чувствуя подвох.       — Ну… – Кузнецова с компроматом на «ты», поэтому достаёт телефон, листает с минуту галерею и протягивает Хэнку в доказательство снимок. На нём Киса вполне однозначно засасывает какую-то незнакомую девчонку.       Боря смотрит на фотку не дольше нескольких секунд и сразу возвращает телефон обратно. Комментировать это, тем более обсуждать с Риткой, ему не хочется. Накрывает злостью и обидой, какой-то неизбежностью того, что рано или поздно Киса бы эгоистично выбрал себя. Пускай и через призму дешёвых понтов.       Хэнк выбрасывает бычок, резко сдёргивает с перила рюкзак и поднимается.       — Борь, куда ты? Ну подожди, давай поговорим! – кричит Рита, когда он срывается с места и быстрым шагом уходит.