в полной темноте

      Бетонная стена за спиной морозила спину даже через куртку.              Джером прислонился к ней затылком, глядя в узкую полоску неба между крышами, и затянулся. Сигаретный дым тянулся вверх, растворяясь в сыром вечернем воздухе, и Джером следил за ним, пока тот не исчез совсем, смешавшись с серыми сумерками.              Рядом, тоже привалившись к стене спиной, стоял Готье Хитклиф. Джером покосился на него краем глаза.              Чистокровный выглядел неуместно в этом переулке — слишком дорогая куртка, слишком светлые волосы, слишком правильная осанка. Как белая ворона среди серых стен и грязных луж, которые тянулись вдоль стен.              Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону выхода из переулка, словно ожидал, что в любой момент из-за угла выскочит его личный водитель или какой-нибудь секьюрити и спасет от этого сомнительного общества, к которому чистокровный так навязчиво сам стремился в последнее время.              Джером усмехнулся про себя. Спасать Хитклифа было не от чего — по крайней мере, пока. Переулок был тихим, да и пришли они сюда разными дорогами, как договаривались. Готье хоть и был в Запретных землях не в первый раз, словно не знал, как не привлекать лишнего внимания. Или делал вид, что не знает. В любом случае, Джерому светиться рядом с ним не хотелось,              — Ну что? — спросил Джером, выпуская дым в сторону. Голос прозвучал равнодушнее даже, чем хотелось. — Нашел деньги?              Вопрос был дежурным. Джером и так знал ответ — по тому, как Хитклиф вздрогнул, как его плечи чуть ссутулились, словно под тяжестью чувства вины, когда он только поприветствовал его. Каждое движение, каждая пауза, каждый взгляд — все выдавало его с головой, и Джером, кажется, начал понимать, как Скэриэл так легко обвел чистокровку вокруг пальца. Много ума не надо было.              Молчание затянулось, и Джером уже собирался повторить вопрос, когда Готье ответил, не глядя на него:              — Пока не получилось достать много.              Джером закатил глаза, хотя Хитклиф этого не видел. Он сделал глубокую затяжку, чувствуя, как никотин немного притупляет раздражение.              — Сколько?              Готье запнулся, назвал сумму, и Джером ощутил разочарование. Это были не деньги для чистокровок, так, мелочь на карманные расходы, которыми папаша Хитклиф откупался от сына, чтобы тот не путался под ногами. Сумма, которую Скэриэл мог раньше утащить из запасов Энтони, даже не напрягаясь, за один короткий визит.              — Пока это все, но я обязательно найду больше, — добавил Готье, словно оправдываясь. Голос его звучал виновато. — Мне на жизнь деньги дает отец. Всем моим друзьям тоже. Я не могу просто так взять и попросить больше, он начнет задавать вопросы… И с выездом тоже все сложно. Дядя Леона сейчас не в Ромусе.              О, вероятно теперь вопросов у Уильяма Хитклифа будет куда меньше. Джером был удивлен, что тот позволил сыну вновь оказаться здесь, да и сам сомневался, стоит ли приходить, но раз они затеяли это, соскочить сейчас было бы подозрительно.              Джером прищурился. Знает ли что-то Готье и притворяется сейчас или же… Другая мысль отвлекла его от собственных рассуждений.              — Всем друзьям? — протянул Джером язвительно. Он повернулся к Хитклифу, глядя на него сурово. — Ты рассказал им?              Готье резко повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то — обида, страх, возмущение, — что Джером не успел разобрать наверняка.              — Нет, — сказал он твердо. — Никому. В смысле…              Он отвел взгляд, и голос его стал тише, почти шепотом он пояснил:              — Я… я сказал, что деньги нужны мне, и попросил не задавать пока вопросов.              Джером хмыкнул. Представил, как этот правильный мальчик врет своим не менее правильным друзьям, придумывает оправдания, краснеет и путается в словах. Наверное, это было жалкое зрелище. Или, может быть, Готье оказался лучшим лжецом, чем Джером о нем думал.              — И они поверили?              — Не знаю, — Готье пожал плечами. — Наверное, да. Они тоже дали немного, но даже так этого не хватит.              Джером хотел съязвить еще о помощи чистокровных, но слова застряли в горле. Он вдруг вспомнил Скэриэла, который тоже стремился словно стать таким, как они, пока реальность не вернула его обратно лицом в грязь.              Тишину переулка нарушали только отдаленный шум улицы — сигналы машин, крики, музыка из бара за углом.              — Дашь закурить? — неожиданно спросил Готье.              Джером посмотрел на него с таким недоумением, словно чистокровный только что попросил его станцевать нагишом посреди перекрестка. Он даже головой мотнул, проверяя, не ослышался ли.              — Что?              — Закурить, — повторил Готье, — дай. Пожалуйста.              Он протянул руку, и Джером уставился на его пальцы — белые, тонкие, без единой мозоли, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки, которые никогда не знали тяжелой работы.              — Ты куришь? — спросил Джером удивленно. — Вообще хоть раз в жизни пробовал?              — Тебе жалко что ли? — настойчивее спросил Готье, и в его голосе появились упрямые нотки, которые Джером так ненавидел. Тон человека, который привык, что его желания исполняются по первому требованию.              Ему захотелось отказать просто из вредности, чтобы чистокровный обломался. Толку от него не было — денег не принес, помочь ничем не мог, только смотрел тоскливо, как намокший пудель мистера Гроссо, когда Джерому пришлось отмывать того после знакомства с грязной лужей.              — У меня только одна, — соврал Джером, доставая пачку из кармана и делая вид, что проверяет. Он даже приподнял крышку, заглянул внутрь, хотя отлично знал, что там еще штук пять. — Так что обойдешься.              Готье посмотрел на него. Взгляд у него был тяжелый, и Джером на мгновение почувствовал нашкодившим мелочным щенком уже себя, но быстро подавил это чувство.              — Поделишься своей? — попросил Готье как ни в чем ни бывало.              Джером замер. Он не ожидал такого поворота. В его планы не входило больше делиться с Хитклифом слюной, даже опосредованно. Это было… слишком интимно, что ли, слишком лично. Так они делали иногда со Скэриэлом, даже если надобности не было, и разделить сигарету с ним всегда было приятно, особенно если после этого удавалось разделить и поцелуй.              Совершенно некстати ему вспомнился поцелуй с Готье. Джером сглотнул вязкую слюну, давя в себе поднимающиеся перед глазами образы, преследующие его с прошлой встречи с неприятной периодичностью.              Будь Джером другим человеком, он бы посоветовал сам себе снять похожего мальчишку в «Яме» — крашеного, конечно, где в Запретных землях найдешь чистокровку, — и сбросить напряжение. Или передернуть на Хитклифа, в конце концов, но сама мысль об этом вызывала в нем первобытный ужас: сначала ты наяриваешь на чистокровку, а дальше что?              — Ты серьезно? — спросил он, надеясь, что Хитклиф передумает, что чистокровная гордость возьмет верх и он скажет: «Да ладно, не надо». Отказать в такой мелочи было бы странным, поэтому он надеялся, что тот сам откажется от глупой затеи позориться перед ним.              — Серьезно.              Джером выругался про себя и, с видом человека, делающего огромное одолжение, протянул ему сигарету, зажатую между пальцами. Готье взял ее, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Кожа у чистокровного была прохладной и гладкой, как у девчонки. Джером отдернул руку быстрее, чем следовало.              Хитклиф поднес сигарету ко рту, затянулся и тут же зашелся в кашле.              Джером смотрел, как он давится, как лицо его краснеет, глаза слезятся, и чувствовал мстительное удовлетворение. Выглядел Готье действительно жалко — согнувшись, опираясь рукой о стену, с сигаретой, в нервно сжавшихся пальцах. Светлые волосы упали на лоб, щеки покрылись пятнами, а глаза забегали, как у ребенка, которого поймали за чем-то запретным.              — Ну и, — выдавил он между приступами кашля, — дрянь…              — Я тебе и не предлагал, — заметил Джером с холодным спокойствием, скрестив руки на груди и наблюдая за мучениями чистокровного с отстраненным интересом. — Сам напросился, теперь терпи.              Готье выпрямился, все еще тяжело дыша. Сигарета в его руке продолжала тлеть, и он снова поднес ее ко рту с опасливой осторожностью.              — Скэриэл не советовал мне курить, — сказал он тихо, и Джером почувствовал, как внутри что-то кольнуло.              Ревность пришла неожиданно, оглушающая и неприятная. Он представил, как Скэриэл стоит рядом с Хитклифом, наверное, у чистокровки дома или в каком-нибудь их тайном месте, и говорит ему эти слова. Заботливо так, по-дружески, с той легкой усмешкой, которая у него всегда появлялась, когда он хотел казаться старше и мудрее. Как будто Хитклиф был ему кем-то большим, чем просто чистокровным придурком, которого Скэриэл использовал для своих планов.              Джером сжал челюсти.              — Мудрый совет, — бросил он, отбирая у Готье сигарету. — Тебе бы его послушать.              Он затянулся сам, демонстративно, с наслаждением, и тут же понял, что совершил ошибку. Сигарета была влажной от чужих губ. Это было отвратительно. Или нет? Он не хотел в этом разбираться, чувствуя, как краска бросилась в лицо. О чем он только думает?              Джером выдохнул дым, стараясь не показать эмоций, потом бросил сигарету на землю, проехался по ней подошвой ботинка, агрессивно растирая ее об асфальт. Готье осуждающе поджал губы, но промолчал.              — Ты не помиришь нас со Скэриэлом? — видимо, решив побить рекорд по удивляющим вопросам, спросил он.              Вопрос прозвучал так неожиданно, что Джером поперхнулся воздухом.              — Что?              — Помоги мне помириться с ним, — повторил Готье, и в его голосе слышалась мольба. Он шагнул ближе, и Джером заметил, как задрожали его руки, которые он снова спешно спрятал в карманы куртки. — Ты же постоянно рядом с ним. Можешь поговорить с ним, объяснить…              — Нет, — отрезал Джером, даже не дослушав.              — Почему? — Готье посмотрел на него с отчаянием. — Я же просто хочу поговорить с ним. Объясниться.              — Я сказал нет, — Джером повысил голос. — Не сейчас. Вообще не время.              — Не время? — в голосе Готье зазвенело раздражение. — Он мой друг, Джером. Самый близкий человек. Я не могу просто взять и забыть о нем, потому что ты ревнуешь. Я…              — Забудь, — оборвал его Джером громче. — Серьезно, Хитклиф. Забей. Забудь про Скэриэла. У тебя куча чистокровных друзей, вот и общайся с ними, а к нам не лезь. Не можешь помочь — так тем более.              — Ты не можешь мне запрещать общаться с ним! — Готье повысил голос в ответ. Он выдернул руки из карманов, и Джером увидел, как побелели костяшки, когда он сжал кулаки. — Я имею право…              — Право? — Джером рассмеялся зло. Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. — Какое, на хрен, право? Ты вообще понимаешь, что происходит?              — Я знаю, что ему плохо, — сказал Готье тихо, но в его голосе появилась сталь. — И что я поступил некрасиво. Думаешь, ему лучше, когда он не знает ничего?              — И что ты ему скажешь? — Джером шагнул еще ближе, почти вплотную. Готье не отступил, только голову чуть запрокинул, глядя снизу вверх. — «Прости, что я эгоистичный придурок»? Думаешь, он кинется тебе в объятия, потому что ты такой хороший, такой понимающий и виноватый? Или потому что ты чистокровка, и тебе все можно?              — Я не виноват, что я чистокровный, — прошипел Готье вдруг раздраженно. — И он, и ты вечно говорите об этом, будто я выбрал таким родиться!              — Ты выбрал вести себя, как придурок, — развел руками Джером. — И в последнюю вашу встречу, и когда полез ко мне… Твою мать, Хитклиф, это было обязательно?              — А что ты, сахарный? — неожиданно грубо спросил Готье. — Придумал бы, как спровадить своих дружков, и ничего бы не было. Сам виноват.              — Знакомая чистокровная риторика, — ухмыльнулся Джером. Скэриэл всегда говорил так раньше, когда читал новости вслух или смотрел их в интернете, а после пересказывал Джерому с Эдвардом.              Хитклиф поморщился. Он перевел взгляд на шею Джерома, и Джером машинально поднес руку к воротнику. Под одеждой скрывались синяки — следы от материи Скэриэла, которые все еще не прошли полностью. Желто-зеленые, они тянулись от кадыка к ключице, и даже через несколько дней Джером вздрагивал, когда проводил по ним пальцами.              — Думаешь, он и меня придушит? — спросил Готье, и голос его дрогнул.              Джером осекся, дернулся, потер шею, словно пытаясь стереть следы, и грубо бросил:              — Скэриэл здесь вообще ни при чем.              Но слова застряли в горле, потому что Хитклиф был прав. Скэриэл мог убить его, если бы Эдвард не вмешался, и Джером до сих пор не знал, что было бы, если бы Эдвард не оказался рядом, не оттащил Скэриэла.              В памяти всплыл тот вечер.              После произошедшего они поужинали в непривычной тишине. Скэриэл ковырялся в тарелке, ел без аппетита, но Джером не стал его заставлять. Эдвард сидел напротив, и Джером замечал, как тот то и дело бросает взгляды на Скэриэла — изучающие, осторожные, с какой-то странной решимостью, которая Джерому совсем не нравилась.              Когда Джером убрал со стола, Эдвард сказал:              — Мне действительно есть, что рассказать. Поговорим?              Скэриэл тогда усмехнулся, откинулся на спинку стула. Он выглядел уставшим, но спокойным — насколько спокойным он вообще мог быть в последнее время и после вспышки агрессии особенно.              — Звучит зловеще, — сказал он. — Ты собрался сообщить мне, что малышня из Дома сперла очередную пачку печенья с кухни, или что-то посерьезнее?              Джером фыркнул, вспоминая случай с краденым печеньем и оттасканных за уши воришек, но Эдвард не улыбнулся. Скэриэл, не видя этого, все равно почувствовал — каким-то шестым чувством уловил напряжение в воздухе. Его улыбка медленно сползла с лица.              — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Пойдем в гостиную.              Джером хотел остаться на кухне, но Скэриэл, проходя мимо, мазнул рукой по его плечу.              — Пойдем с нами, — бросил он. — Не хочу, чтобы вы потом полночи шептались внизу.              Они устроились в гостиной — Скэриэл и Джером на диване, Эдвард в кресле рядом. Скэриэл ждал, и его терпение было показательным — он не торопил, не дергался, сидел с видом человека, которому совершенно все равно, что ему скажут, но Джером видел, как напряжены его плечи, а пальцы перебирают нервно шнурок домашних штанов.              Эдвард заговорил первым:              — Я встретился с Уильямом Хитклифом.              Джером видел, как Скэриэл замер — даже дышать, кажется, перестал. Потом, через секунду, выдохнул, и на его лице появилось то выражение, которое Джером видел только в самые опасные моменты: ледяное спокойствие, под которым бушевало пламя.              — Ты встретился с Уильямом Хитклифом, — повторил Скэриэл ровно, без единой эмоции. — И зачем же ты сделал это, Эдвард?              — Я рассказал ему, — ответил Эдвард, зеркаля его ровный тон, — что ты его сын.              Джером увидел, как дернулся уголок рта Скэриэла. Он ждал крика, вспышки материи, чего угодно, но Скэриэл просто сидел, глядя в пустоту перед собой, и молчал.              — Ты рассказал ему, — произнес Скэриэл медленно, словно пробуя слова на вкус, — что я — сын, от которого он отказался еще до моего рождения. Которого он, вероятно, даже не считал никогда заслуживающим жизни. Ты пришел к нему и сказал: «Здравствуйте, это ваш незаконнорожденный полукровка, дайте денег»?              — Я пришел к нему и сказал, что его сын нуждается в помощи, — твердо ответил Эдвард. — Что он заслуживает шанса, который его отец может ему дать, если не дал других шансов.              Скэриэл усмехнулся. Усмешка была кривой, горькой, и Джерому захотелось провалиться сквозь землю.              — И что же наш благородный господин Хитклиф? — спросил Скэриэл. — Растрогался? Признал во мне потерянное дитя?              Эдвард помолчал. Джером видел, как напряглась его челюсть. Он не хотел говорить то, что должен был сказать, но Скэриэл ждал, и молчание теперь было опаснейшим триггером.              — Он выбрал откупиться, — наконец сказал Эдвард, скривившись. — Деньги за молчание. Сказал, чтобы «жадные до денег полукровки» перестали являться в его дом. И чтобы ты больше не появлялся в жизни его сына.              Скэриэл кивнул, словно ожидал этого. Словно это было единственное, что имело смысл.              — И ты взял деньги, — сказал он уверенно.              — Взял, — ответил Эдвард. — Для тебя.              — Для меня, — повторил Скэриэл. — Ты взял деньги человека, который назвал меня жадным полукровкой, который потребовал, чтобы я исчез из жизни его сына, и ты принес эти деньги мне. Скажи, Эдвард, ты действительно думал, что я обрадуюсь?              — Я думаю, что ты хочешь вернуть зрение, — ответил Эдвард. — Что это для тебя важнее, чем гордость. От этого зависит не только твоя жизнь и твое будущее, но и будущее Октавии, если ты не забыл.              Скэриэл поднялся плавно, без резких движений. Подошел к окну, встал спиной к ним. Снаружи было темно, и в стекле отражалась их гостиная словно в кривом зеркале. Джером присмотрелся к отражению Скэриэла и увидел, как тот закусил губу сильно, почти до крови.              — Ты не имел права, — сказал Скэриэл тихо.              — Я знаю, — ответил Эдвард. — Но нужно было что-то сделать. Я выбрал твой гнев и твои здоровые глаза против твоего покоя, но в таком состоянии. Кто-то должен был тебе помочь.              — Кто-то должен был, — повторил Скэриэл. — И ты решил, что этот кто-то — ты.              Он повернулся. Лицо его было вновь спокойным, но Джером, знавший его достаточно хорошо, видел под этой маской ярость. Глаза — пустые, слепые — смотрели куда-то в сторону Эдварда, и в них не было ничего, кроме злости.              — Что он сказал? — спросил Скэриэл. — Повтори. Каждое слово.              — Он сказал, что не желает иметь ничего общего с полукровками, которые только и ждут, чтобы урвать свой кусок. Сказал, что если я еще раз появлюсь в его доме, он вызовет полицию. Сказал, чтобы ты держался подальше от Готье. И швырнул мне деньги.              — И ты взял, — сказал Скэриэл.              — Взял, — повторил Эдвард вновь.              Джером чувствовал каждой клеткой тела, как темная материя, еще не проявившаяся, но уже готовая вырваться, пульсировала внутри Скэриэла, заставляя волоски на руках вставать дыбом. Лампа в комнате начала мигать.              — На что ты рассчитывал, Эдвард? — спросил Скэриэл, и голос его был пугающе спокойным.              — На то, что чистокровный ублюдок возьмет ответственность, — зло ответил Эдвард, поднимаясь с кресла. — Это я ему и сказал.              — И что же он ответил?              Эдвард вздохнул и повторил каждое слово, которое вылетело у разъяренного Уильяма Хитклифа изо рта. Все, что он думает об их «семье», о матери Скэриэла, о самом Скэриэле. Когда он закончил, Скэриэл расхохотался.              Это был смех безумца: громкий, истерический, от которого у Джерома побежали мурашки по спине. Скэриэл смеялся, запрокинув голову, держась за стену, чтобы не упасть, и Джером на миг испугался, что он задохнется.              — Скэр… — начал он, вставая.              Но Скэриэл не слышал. Он смеялся, пока из глаз не потекли слезы, пока смех не перешел в кашель, а кашель — в хрип. А потом он так же внезапно умолк.              — Он выбрал откупиться, — сказал Скэриэл, и голос его был мертвым, пустым, — и ты не почувствовал, что твою гордость уязвили, Эдвард? Тебе не было противно?              Он шагнул вперед, и материя волной потянулась за ним, снося с журнального столика стаканы с водой, которые Джером предусмотрительно поставил туда на случай долгого разговора. Они разлетелась на осколки, но никто не обратил на это внимания.              — Ты не почувствовал себя униженным? — Скэриэл шагнул к Эдварду. — Когда взял эти деньги.              — Это не было приятно, — Эдвард не отступил. — Но моя гордость не стоит того, чтобы ты загнулся здесь, и наше дело вместе с тобой.              Скэриэл подошел вплотную к Эдварду, и Джером видел, как дрожат его руки, как воздух вокруг него искрится полупрозрачной дымкой тьмы.              — Ты украл у меня выбор, Эдвард, — сказал Скэриэл холодно. — Решил, что я не справлюсь. Решил, что лучше знаешь, как поступить, и даже не спросил меня, стоит ли туда лезть.              — Ты бы никогда не согласился, — ответил Эдвард. — Ты бы скорее предпочел ослепнуть навсегда, чем взять у него деньги.              — Ты прав, — кивнул Скэриэл. — Предпочел бы. И знаешь почему? Потому что эти деньги — не помощь. Это его способ избавиться от неудобной правды. Хорошо, если он не решит сдать нас в Отдел миграции!              — Но это и шанс, — сказал Эдвард. — Шанс, которого у тебя не будет, если ты откажешься. Перестань вести себя, как ребенок, Скэриэл!              Скэриэл рассмеялся снова, а после поднял ладонь, на которой плясала тьма, и замахнулся.              Джером увидел, как сгусток темной энергии прошел в сантиметре от головы Эдварда, врезавшись в стену за спиной. Штукатурка треснула, посыпалась мелкая крошка. Эта комната сегодня превратилась в арену для побоища, и Джером заранее ненавидел будущее, в котором он будет каждый раз вспоминать этот день, оказавшись в гостиной.              — Считаешь, что я не могу сам позаботиться о себе? — спросил Скэриэл. — Что я должен сидеть и ждать, пока кто-то придет и решит за меня? В спасатели записался, Эдвард?              — Я считаю, что ты заслуживаешь шанса, — твердо сказал Эдвард. — И убери свою гребаную материю, или я…              — Убирайся, — сказал Скэриэл тихо. — Убирайся из моего дома.              — Скэриэл, ты только вредишь себе, применение материи в твоем состоянии…              — Я сказал — убирайся, — голос Скэриэла стал жестче. — И не показывайся мне на глаза.              Эдвард стоял, не двигаясь. Джером видел, как его лицо меняется — как уходит упрямство и появляется что-то похожее на боль. Он смотрел на Скэриэла, и в его взгляде была такая тоска, что у Джерома сжалось сердце.              — Ты не примешь эти деньги? — сказал Эдвард.              — Я подумаю, — ответил Скэриэл. — А ты пока подумай о том, имеешь ли право решать за других, даже если думаешь, что делаешь это из лучших побуждений. И о том, что ты мне никто, чтобы лезть в мою жизнь. Ты просто работаешь на меня. Вы оба. Никогда не забывайте об этом, когда вас посещают ваши «гениальные» идеи.              Он развернулся и пошел к выходу из гостиной. Джером хотел последовать за ним, но Скэриэл остановился в дверях.              — Не ходите за мной, — сказал он. — Ни ты, ни он.              И вышел.              Джером остался стоять посреди комнаты, глядя на закрывшуюся дверь. Эдвард опустился на диван, провел рукой по лицу. Он выглядел теперь вмиг постаревшим, измотанным, и Джером вдруг понял, что не видел его таким никогда, даже в первые дни в больнице.              — Он не примет их, — сказал Джером.              — Примет, — ответил Эдвард устало. — Он умный и понимает, что это единственный шанс.              — Но ты мог сказать ему заранее. Мог спросить.              — Он бы отказался, — Эдвард посмотрел на него. — Ты же знаешь.              Джером знал, и от этого было еще хуже.              — Что теперь? — спросил он.              — Нужно подождать, — Эдвард поднялся и усмехнулся невесело. — Если он решит, что я ему больше не нужен… что ж. Пусть попробует без меня свести все свои расходы.              Он направился в прихожую, накинул на плечи куртку. Джером поторопился за ним.              — Ты уходишь? — спросил он тихо.              — Не хочу его провоцировать, — ответил Эдвард. — Побуду в Доме пару дней. Если что — звони или пиши, я всегда на связи. И… вот. Деньги. Лучше спрячь.              Он указал на завернутую в бумагу стопку купюр, лежащую на тумбе у входной двери, и вышел, не прощаясь. Дверь за ним закрылась почти бесшумно.              Джером постоял в прихожей, вернулся в гостиную, глядя на осколки разбитых стаканов. Потом пошел наверх, к Скэриэлу.              Дверь в спальню была закрыта. Он постучал.              — Скэр?              — Не сейчас, — голос из-за двери был глухим.              — Я просто хотел…              — Я сказал — не сейчас.              Джером прислонился лбом к косяку. Стоял так несколько минут, слушая тишину за дверью, потом спустился вниз, собрал осколки. Скэриэлу нужно было время, и он мог понять, потому что на его месте… На его месте Джерома бы уже давно не стало, и следовало проявить терпение к Скэриэлу, который сражался одновременно со всем чистокровным миром, слепотой и своей гордостью.              Ночью Джером проснулся от того, что в доме было непривычно тихо. Он дошел до спальни Скэриэла. Тот сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту.              — Не спится? — спросил Джером.              Скэриэл не ответил. Тогда Джером подошел, молча сел рядом. Так они сидели, пока не начало светать.              — Ты думаешь, я должен принять их? — спросил Скэриэл, когда первые лучи солнца проникли в окно и коснулись его лица, играя золотом на длинных ресницах.              — Я думаю, ты должен решить сам, — ответил Джером.              Скэриэл усмехнулся.              — Дипломатично.              — Это правда.              — Правда в том, что я не знаю, как поступить, — сказал Скэриэл. — С одной стороны — это деньги ублюдка, который вышвырнул мою мать вон, кем бы она ни была. С другой — это шанс вернуть все и устроить ему веселую жизнь своими руками…              Он помолчал.              — И я ненавижу Эдварда за то, что он поставил меня перед этим выбором.              — Он хотел как лучше.              — Все всегда хотят как лучше, — Скэриэл повернул голову к Джерому, — но почему-то получается как всегда. У меня тоже. Прости, что я на тебя сорвался днем.              Он лег, отвернулся к стене, словно избегая джеромова ответа и прощения, и Джером лег за его спиной, притянул к себе, ничего не говоря. Скэриэл был весь холодный, словно только что пришел с улицы или вылез из ледяной воды, и Джером прижался к нему теснее, чтобы согреть.              Через несколько дней Скэриэл нашел деньги, которые Джером спрятал по глупости у себя в комнате. Часть купюр Скэриэл сжег демонстративно прямо на заднем дворе. Джером потушил остатки голыми руками, обжигая пальцы, и Скэриэл велел пустить их в дело — потратить на Дом.              Джером попытался поспорить, но Скэриэл холодно заявил:              — Эдварда с нами больше нет, значит, никто не помешает мне закончить начатое. Я сказал — эти деньги пойдут на Дом. Или ты хочешь поспорить со мной, Джером?              Материя заискрила в воздухе, и Джером, восстав против себя и своего страха, обнял Скэриэла крепко, тихо сказал:              — Я поступлю так, как ты скажешь. И я понимаю, почему ты решил именно так.              Скэриэл неожиданно в его руках стал совсем податливым, расслабился. Он положил голову Джерому на плечо и тихо спросил:              — Как думаешь, почему Эдвард меня предал?              — Он не предавал тебя, — попытался вразумить его Джером. — Он заботится о тебе.              — Это своеволие, — упрямо сказал Скэриэл. — Все равно что предательство.              — Это забота, — повторил Джером. — Не думай о нем плохо.              Скэриэл снова разозлился, отстранился, и Джером почувствовал его гнев на физическом уровне. Но Скэриэл быстро взял себя в руки, и его голос, когда он заговорил снова, был спокойным, почти ласковым:              — Если и ты меня предашь, плохо будет всем.              — Я не предам тебя, — сказал Джером. — Никогда.              Он помолчал, потом предложил:              — Давай съездим в «Яму»? Пусть Адам и Кэмерон увидят, что ты в порядке. Они уже достали меня подколами и вопросами. И тебе будет полезно сменить обстановку.              Скэриэл кивнул. Выглядел он разбито, но на его лице наконец появилась улыбка, и Джером понял только тогда, насколько по ней скучал.              Он вернулся в настоящее резко, словно очнувшись, когда его окликнули.              Перед ним все еще был Хитклиф — бесячий чистокровный, белоручка и нытик, укравший у Джерома внимание и привязанность Скэриэла. И что же все-таки так притягивало его? Джером моргнул, фокусируясь на лице перед собой.              Хитклиф был так не похож на Скэриэла. Если смотреть на него долго, можно было засмотреться — невысокий, слишком хрупкий для парня. Даже с синяками под глазами, которые выдавали бессонные ночи, он выглядел как картинка из журнала, которую случайно занесло в грязный переулок Запретных земель. И все же…              — Что? — отозвался он, поняв, что не расслышал последний вопрос.              — Правда, что вис делают из крови чистокровных? — переспросил Готье тихо.              Джером сначала насмешливо фыркнул.              — С чего ты вообще…              Он хотел съязвить что-то про то, откуда тот взялся такой осведомленный, про то, что чистокровным лучше не лезть в такие дела. Но потом до него дошло, зачем Хитклиф спрашивает.              Он грубо толкнул Готье спиной на стену, навис над ним, уперев руки по обе стороны от его головы. Готье вжался в бетон, лицо его побелело, но он не отвел взгляда.              — Ты вообще не лезь ни во что, происходящее в Запретных землях, — процедил Джером. — Понял?              Готье смотрел на него снизу вверх. Его дыхание сбилось, он явно испугался его резкости, но голос, когда он заговорил, был твердым:              — Я просто очень хочу помочь, но не знаю как. Скэриэл — мой самый близкий человек, даже если мы в ссоре.              Его глаза блестели. Джером ненавидел, когда разводили сырость, даже детей из Дома он старался всегда отвлечь на что-то интересное или украдкой пожалеть, если те были совсем малы. Он встряхнул Хитклифа за плечо, чувствуя, как тот мелко дрожит. К своему ужасу он заметил, как глаза его увлажнились — теперь уже совершенно точно не от кашля после неудачной затяжки.              — Я найду деньги, — сказал Джером. — Господи, Хитклиф, успокойся. Тебе что, пять? Будешь тут реветь?              Для него это звучало нереально — найти такую сумму, убедить Скэриэла принять ее, сохранить и доверие, и то, что они вместе так долго делали. Но ему отчего-то хотелось успокоить чистокровку. Убрать это выражение с его лица — отчаянное, потерянное, печальное.              — Ты же сказал, что выхода нет, — убежденно пробормотал Готье, — что-то изменилось?              — То, что я не нашел его пока, не значит, что его нет совсем, — пытаясь задавить неуверенность в голосе, отозвался Джером хмуро. — Прекрати ныть. Все… Хорошо все будет.              Готье совершенно неожиданно ткнулся ему лбом в плечо. Джером замер, не зная, что делать. Тот стоял так, не двигаясь, и его дыхание выдавало его непрекращающуюся дрожь.              — У меня есть друг, который никому не расскажет, — сказал Готье наконец. — Я не хотел к нему обращаться, но если нет выхода, то придется обратиться к нему. У него должны быть деньги, и если я попрошу, он не сможет мне отказать.              Джером с подозрением спросил:              — Кто это?              Готье покачал головой, не поднимая лица.              — Если бы я мог, я бы сказал. Но нет.              Джером понимал, что сейчас от них буквально зависит будущее Скэриэла. Его замутило. Возможно, следующими изгнание из жизни Скэриэла ждет уже его. Сначала Хитклиф. Потом Эдвард. Потом он. И Скэриэл останется один на один со своей ненавистью и выходящей из-под контроля темной материей, которая начала с глаз, но словно решила пожрать и его разум.              Он помедлил, но кивнул.              — Тебе придется рассказать мне, — добавил он. — Если Скэриэл услышит после разные версии событий, это все равно станет нашей общей проблемой.              Хитклиф поднял голову, пристально посмотрел ему в глаза — так, что Джерому стало не по себе.              — Рассказ будет долгим, — предупредил Готье. — И, возможно, смертельно опасным для тебя.              Джером подумал, что живет в соседних комнатах с олицетворением опасности. Разве может чистокровка его чем-то напугать?              Оказалось, он мог.