Черный Бархат

      Беленький Энджел Даст ждал их в дверях, глядя в сторону, словно не присутствуя на этом празднике смерти. Каждый шаг Вельветт сопровождался мокрым чавканьем ботинок, намекая, что часть бывшей подруги она унесет с собой, на подошвах, на брюках, может быть, даже на топе, а за спиной уже слышался топот маленьких лапок и слаженная работа челюстей — крысы нашли себе трапезу, и никто из бывших товарок Венеры не спешил позаботиться о сохранении тела. Может, так и к лучшему. Ее обглодают до костей, и не останется ничего, даже напоминания, даже мокрого места — бесславно жила, жалко умерла.       Вельветт такое точно не ждет — все крысы Ада передавятся, пытаясь переварить пластик!       Теперь она шла впереди, запомнив дорогу по Крысиной Норе так четко, что, наверное, до скончания веков эта картина не покинет ее голову и будет преследовать во снах. Следом ступал Энджел Даст, непоколебимый, спокойный, с расслабленным лицом и потухшим взглядом, словно весь его характер вмиг испарился вместе с капельками грязи, осевшими на штанинах белоснежных брюк; а заключал маленькое шествие Валентино, и его лицо не выражало никаких эмоций, но глаза выдавали торжество — торжество Вельветт не совсем понятное, но по крайней мере гарантировавшее, что ближайшие минут пятнадцать Валентино можно не бояться.       Свет алого дня резал глаза так, что в душе даже проснулось желание развернуться и отправиться обратно в темный подвал. Но привыкнуть к сиянию удалось довольно быстро; Вельветт осмотрелась, увидела лимузин, вымазанный в крови, на крыше которого сидел водитель, вооруженный ружьем, и отстреливал всех, кто лез к дорогой машине. Из окна первого этажа торчала голова побитого беса, немедленно попытавшегося посмотреть Вельветт в декольте и явно оставшегося неудовлетворенным; а на широкой стене соседнего дома кто-то клеил рекламу с портретом девушки, освещавшей мрачные спорные территории ангельски открытой улыбкой. Черты ее лица были Вельветт знакомы, как и любому другому жителю Ада; принцесса Шарлотта Морнингстар смотрела на вход в Крысиную Нору широко раскрытыми, восторженными глазами, и текст рядом с ее чистеньким, без единого прыщика, фарфоровым ликом призывал грешников одуматься и встать на путь истинный. "Лучшая защита от Истребления, — говорил текст, — это чистые помыслы и вера в лучшее. Присоединяйтесь к группе взаимопомощи...".       — Вот дура, — произнес Энджел Даст слегка заплетающимся языком, глядя в ту же сторону. — Но секси.       Вельветт почувствовала, как истерика подступает к горлу, и так сильно закусила нижнюю губу, что начал трескаться пластик. Конечно, дура! Полная дура! Богатая дура! Но каждая девчонка хотела быть такой же дурой, и Вельветт впереди всех.       Ах, как бы хотелось...              Ах, как бы хотелось, чтобы в жизни никогда не появился тот ублюдок, что неожиданно зашел сзади и обеспечил анальные трещины, из-за которых даже спать удавалось с трудом! Как бы хотелось не принять из рук какого-то конча напиток с порошком на дне, после которого целую неделю не удавалось встать с постели, и уже даже не думалось о том, что сделалось с ее телом, пока сознание было в отключке, плевать, лишь бы нашлись силы дойти до толчка и проблеваться. Как бы хотелось, чтобы футбольная команда не пустила ее по кругу, а затем не растрепала всей школе об этом, что, естественно, и подтолкнуло второго к отравлению, а первого к переходу границ; хотелось бы, чтобы отец был королем, а не конченным неудачником, целыми днями курящим и смотрящим порно на ди-ви-ди, орущим в ответ на просьбу дать поесть, и тогда, возможно, не пришлось бы сосать знакомому за бигмак. Хотелось бы, чтобы мать в самом деле была, а не притворялась королевой, чтобы она хотя бы иногда смотрела на дочь не свысока, а с высоты своего роста, чтобы к ней можно было прийти за помощью, чтобы первые месячные стали поводом побыть вместе, как семья, а не посмеяться над Вайолет и не потыкать в нее пальцем, вот, мол, обабилась, поглядите только. Как бы хотелось, хотелось, хотелось; хотелось побыть принцессой, могущественной, магической, полу-ангелом, вечно молодой и бессмертной; и тогда, будь все именно так, а не иначе, может быть, и она, Вайолет Терни, возможно, верила бы в то, что если протянуть Венере руку, та встанет, отряхнется и пойдет за подругой. Пойдет в лучшую жизнь, в лучший мир, в лучшую себя; они могли бы вместе заявиться к принцессе Шарлотте, сесть в кружок на ее анонимном собрании и выговориться, и получить спасение. "Меня зовут Венера, и я наркоманка, меня зовут Вельветт, и я — конченная шлю...".       Валентино стоял рядом и смотрел туда же, куда и остальные, и даже поломанный бес, кажется, рассматривал портрет принцессы, такой светлый и чистый, что на фоне загаженного района он выглядел почти насмешкой; рука беса плавно скользнула под резинку его штанов, нащупала член и начала ритмичные движения. Теперь, с лицом красивой девушки напротив рабочего места, трудовые будни станут гораздо веселее.       — Пизда безмозглая, — заключил Валентино. — Хватит тут торчать. Погнали.       Вельветт вытерла рукавом слезы, с трудом сглатывая отчаяние, отвращение, ужас...       — Пойдем, — выдавила она из себя. — Давай...       Энджел Даст сделал шаг вперед, качнулся, завалился и рухнул на землю, как мешок картошки. Шесть рук зашлись в судорогах, восемь глаз закатились, ноги начали труситься, как у лягушки, в задницу которой вставили электрический провод; на губах выступила густая пена, из горла послышались хрипы, кашель, белесая шерсть слиплась и посерела, на костюме зацвели разводы грязи.       Вельветт завизжала:       — Господи, что с ним?!       — А-а, проставился, — буднично произнес Валентино, наблюдая за тем, как волнами изо рта Даста выходит его поздний завтрак. Кажется, пицца, шкурка от колбасок не успела перевариться, маленькие кусочки теста смешались с желудочным соком, чуть подкрашенным томатной пастой и кока-колой...       — Блять, да когда успел-то?! — кричала Вельветт. — Мы почти все время были вместе, господи-боже-мой, да как? Как так-то?!       — Долго ли умеючи? — отмахнулся Валентино, пиная Даста в плечо носком ботинка, чтобы повернуть на бок, а затем схватить за воротник и поднять. — Пошли в машину.       Худое, тонкое тело дергалось в судорогах, горло хрипело, глаза беспорядочно крутились, невидяще скользя по Вельветт, Валентино, бесу, району, принцессе Шарлотте на билборде, ее улыбке, золотым, как Солнце, волосам, белой, как свежий снег, нежнейшей коже; водитель спрыгнул с крыши лимузина, открыл для хозяина дверь, и Вельветт увидела, что одно из сидений было застелено клеенкой, а рядом на полу стоял маленький тазик. На клееночку и полетел бессознательный Энджел, и водитель опустил его голову лицом вниз в этот таз, проворчав пару слов по-испански. Валентино выждал, пока Энджел уляжется, протянул Вельветт руку, помог усесться на сидении напротив и занял место рядом с ней, к плечу плечо; Вельветт жалела, что в наличии не было второго таза, чтобы она тоже могла прочиститься, даже если понимала, что отсутствие в пластиковом теле желудка лишило ее такого облегчения. Лимузин мягко начал движение, проехал пару метров, остановился; Валентино открыл окно, и внутрь тут же заглянули распечатанные глаза принцессы Ада: дружелюбные, ласковые глаза, взору которых открылся паук в грязном костюме, пахнущий дерьмом и рвотой, пластиковая кукла с распухшим от слез лицом и ошметками бывшей подруги на одежде, и трехметровый мотылек, выставивший в окно лимузина руку и выпустивший пулю прямо в середину нарисованного монархического лба.       Валентино победил.       На середине пути зарядил дождь; красноватые капли врезались с гулом в крышу лимузина, скатывались по стеклам, рисуя замысловатые орнаменты, срывались на асфальт, оставляя после себя пятна и разводы грязи; Вельветт всю дорогу лежала на нижнем плече Валентино и косила глаза, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, но тут все-таки вытащила телефон и сделала несколько снимков рисунка на стекле — может, для следующей коллекции пригодится...       Валентино молчал и не выражал никаких эмоций, но даже его молчание каким-то образом казалось самодовольным и победоносным. Вельветт, впрочем, было звеняще похуй; ей хватало того, что он изволил быть рядом, изволил быть теплым и пахнуть человеком, так что если закрыть глаза и попытаться отделить нотки пыльцы, шедшие от крыльев, можно было на секунду уверовать в то, что она все еще в реальном мире, все еще жива...       Но при закрытии глаз мозг немедленно рисовал портрет девушки без половины головы, и потому Вельветт старалась держать их открытыми.       Когда лимузин остановился перед штаб-квартирой, дождь уже разошелся окончательно, и растворенные в грязной воде кислоты оставили на стекле и корпусе царапины, бледные, едва заметные, порой ощутимые лишь тактильно. Энджел Даст провел всю дорогу в отключке, иногда что-то невнятно бормоча и сплевывая в тазик пену, перемешанную с рвотой; Валентино дождался, когда водитель откроет ему дверь, вышел первым, за ногу вытащил Даста наружу, закинул на плечо...       — Эй, — позвала Вельветт; он обернулся с лицом достаточно красноречивым, чтобы было понятно, насколько неуместной ему кажется эта маленькая задержка.       Вельветт медленно закрыла, а затем так же медленно открыла глаза и посмотрела прямо на Валентино.       — Не ангельские там были пули, да?       Он ни на мгновение не задержался, не замялся, не смешался; вместо этого его разорвал приступ гогочущего, громоподобного смеха, и дождь, поливавший улицу, словно бы сопровождал этот раскат.       — А ты чего ждала от меня? Милосердия? МИЛОСЕРДИЯ?! — гавкал Валентино, заливаясь хохотом и смахивая с лица то ли слезы ржача, то ли капли кислотного дождя. — Вашу мамашу, она думала, я милосерден! Охуеть, она думала, я МИЛОСЕРДЕН!..       Ухахатываясь до колик в животе, он поплыл к своей двери, Энджел Даст на плече головой вниз, шерсть на шее потемнела и промокла, смех продолжает грохотать. Вельветт смотрела ему в спину до тех пор, пока закрывшаяся дверь не помешала этому занятию; в ту же секунду в машину заглянул водитель, и по недоумению на его лице стало понятно, что пора проваливать.       — В смысле, мне даже посидеть в его лимузине нельзя? — капризно спросила она, морщась от отвращения. — Да иди ты нахуй!..       Но вылезти пришлось, в конце концов, это не ее собственность, чужое имущество; дождь заколотил по голове, впитываясь в искусственные волосы, зависая на наклеенных ресницах, пропитывая одежду и смывая с пластика останки Венеры, перемешанные с ужасами ушедшего дня. Лимузин бесшумно двинулся и уполз в сторону парковки; Вельветт стояла напротив дверей в их — ее — штаб-квартиру и чувствовала глубочайшее отупение. Надо пойти. Надо оторвать ногу и сделать шаг. Убраться из-под кислотного дождя. Помыться. Потрахаться. Пожрать. Отдохнуть. Сделать хоть что-нибудь, пошевелиться, ожить; да только никак не выходит, ничего не выходит, совсем, совсем. Так холодно, так тяжело, так больно; когда разбитая Вельветт лежала на асфальте и смотрела на ангелу, ей удалось сохранить свою жизнь, а когда в таком же положении оказалась Венера, Вельветт сама стала ангелой и решила ее судьбу — на ближайший месяц или сколько там понадобится растительному телу на восстановление...       Вельветт — ангел, светоч, свет, искра, радость, восторг, засушенный цветок фиалки под чехлом мобильного телефона; Вельветт — никто и ничто.       Дверь открылась, выпуская сперва темно-синий зонтик-трость, распахнувший с характерным хлопком, а затем человека — мужчину с квадратным монитором вместо головы, немедленно спрятавшимся под защиту зонта. Его взгляд остановился на Вельветт, и банальная идея протянуть зонтик ей или хотя бы встать рядом, чтобы не поливало ни одного из них, явно не пришла к квадратную голову — слишком уж высшая математика.       Вельветт приподняла подбородок, без слов спрашивая, что ему надо.       — Пойдем домой, — позвал он. — Вал мне все рассказал...       Похвастался, как обвел всех вокруг пальца, и как безмозглая кукла поверила, что он может быть милосерден — чем выставила себя полной идиоткой.       — Эй, Вельветт, — повторил Вокс. — Эй, Вайолет. Хватит убиваться. Уже убилась один раз. Хватит с тебя.       — Вообще-то я была убита. Вообще-то меня оглушил и зарубил собственный отец, — слова выпали изо рта как рвота, несдерживаемые, резкие, раздирающие горло. — Разрезал мое тело на маленькие кусочки в нашей ванной и распихал по ямкам в Аризонской пустыне...       Вокс выслушал одновременно равнодушно и заинтересованно, явно мечтая, чтобы она заткнулась и вошла в дом, но в то же время искренне желая проникнуться этой печальной историей — и просто не будучи способным это сделать.       Последние, самые горькие слова застряли в ней, и Вельветт расплакалась, уже не помня, в который раз за день, размазывая косметику, дождь и кровь по лицу ладонями. Пару мгновений все зависло, время стагнировало, планета перестала вертеться, ад замер и остыл; а затем дождь перестал барабанить по затылку, и с удивлением она обнаружила, что над ней завис темно-синий зонтик.       Токсичные капли разбивались о металлический корпус и оставляли сероватые пятна на его поверхности.       Догадался же.       — Пойдем домой, — повторил Вокс. — Мы тебя ждем.       И она пошла — не оттого, что в ее тело вернулась сила, наоборот, сил словно бы стало еще меньше; но Вокс взял ее за руку и повел за собой, и теперь уже как-то не в тему было отказываться, слишком большие усилия потребовались бы, чтобы отказать; и она пошла.