Черный Бархат

      Порно-студия оказалась зрелищем даже более неприятным, чем она успела себе нафантазировать. Пахло кожей, потом, мочой, засохшей спермой, спиртом и пылью, и даже воздух вокруг выглядел как будто немного мутным из-за всего, что распылялось во время съемок. Под ярко-розовыми и желтыми софитами стоял реквизит для недавнего фильма: письменный стол, засыпанный бумажками под офис, кресло, наверное, начальника, и целый принтер, ни к чему не подключенный, треснувшее стекло на котором красноречиво подсказывало, что на нем тоже кого-то оприходовали. Вокруг суетились работники, стирая грязь с поверхностей, смахивая пыль и явно раздумывая, как исправить поломку — Вельветт очень надеялась, что принтер не одолжили из офисной части башни в расчете на то, что получится вернуть и продолжить использовать по назначению.       Выход из лифта вел к рабочей части помещения: здесь стояли не используемые сейчас лампы, какой-то подзабытый реквизит, стулья режиссера и сценариста или еще каких-то крутых ребят и складной столик с зеркалом для гримерш. Из помещения так же вело несколько дверей в соседние комнаты, но Вельветт не знала, в которую ей можно, а куда лучше не совать даже нос, чтобы не получить моральную травму; работников здесь была куча, включая и оператора, внимательно изучавшего что-то в массивной видеокамере, очень даже достойной с виду; но никто не обращал внимания на гостью, хотя звоночек лифта должен был всех предупредить, что она пришла.       Наконец, именно оператор и заметил ее, озирающуюся и потерянную. Глаза у этого грешника были замасленные, неприятные, пристальные, а на лице гуляла похотливая улыбка, хотя от человека его профессии ожидаешь скорее неприязнь ко всему сексуальному, как у гинеколога со временем развивается неприязнь к вульвам. Он уставился на Вельветт, сперва как бы без слов спрашивая, хули ей тут надо, приняв, вероятно, за одну из актрис или просто потерявшуюся дуру; но постепенно выражение его лица сменялось с нагло-довольного на растерянное. Помогли этому и шепотки, пошедшие по округе: некоторые узнали РедВельветтКейк, иные догадались, что перед ними одна из Ви, и один за другим все бросили свою работу и устремили взгляды к ней, изучая, оценивая, препарируя...       Вельветт дала им несколько мгновений, чтобы как следует рассмотреть гостью, чувствуя легкое воодушевление оттого, что на нее обратили внимание; и наконец сказала:       — Я пришла навестить сеньора Валентино. Он меня пригласил.       Люди начали переглядываться, немного растерянно, но молча, что уже раздражало; наконец, оператор отмер, почесал лысый затылок и произнес:       — Сеньор ушел куда-то, а куда — мы и не поняли. Он не отчитывается, куда и когда ему надо. Он же начальник.       Сам пригласил, сам ушел, забыв — самостоятельная моль!..       — Еби его сто коней, — вздохнула Вельветт, разочарованная из-за потраченного времени и той глупой ситуации, в которой оказалась. А все смотрят, смотрят, глядят... — Я тогда потом зайду.       — Постой, то есть, постойте, — возразила девушка-грешница в фартуке визажистки, — он, наверное, у Энджел Даста. Где еще ему быть?       Люди вокруг поддержали эту мысль на удивление слаженно: да, у Энджел Даста, где еще? Где же ему быть?       Вельветт нахмурилась; перед глазами возник белоснежный паучок, весь залитый блевотиной, и в животе свернулся протестующий комок, явно намекавший на то, что еще одна встреча с этой персоной ей совсем не нужна. Но развернуться и уйти, признав, что партнер о ней забыл — это же так унизительно и стыдно!..       — И где же этот ваш Даст сидит?       Ей указали сперва на балкончик, нависавший над студией, а затем, спохватившись, на дверь, за которой, видимо, должна была располагаться лесенка. Вельветт очень сильно постаралась не потерять лица и зашагала в нужном направлении с таким видом, словно все было под контролем, и в принципе она всегда мечтала зайти в гости к наркоману. Вспомнить, так сказать, первые месяцы в Аду, понастольгировать...       Валентино этим вечером ждет очень душный секс.       Помещение за дверью оказалось просторным, неожиданно светлым и уютным, выдержанным в приятных светло-розовых и белых тонах. Стены украшали плакаты с изображениями главной звезды подразделения Валентино, причем некоторые из них показались Вельветт вполне приятными с виду, а от иных захотелось отвернуться. Из мебели тут стояло несколько металлических вешалок, засыпанных костюмами, хотя какая же это бессмысленная условность, костюмы в порно; стол с зеркалом, дополненный профессиональным визажистским освещением, мягкий пушистый пуфик рядом, неуловимо напоминающий шерсть на груди самой примы, и, наконец, кушетка с изогнутой розовой спинкой, на которой обнаружился сам Энджел Даст, к разочарованию Вельветт, не в сопровождении той единственной причины, по которой она приперлась в это грязное место       Услышав, что кто-то вошел, Энджел поднял голову, разлепил восемь глаз и уставился в ее сторону. Он лежал на животе, прежде уронив голову на руки, и теперь белая шерсть примялась в тех местах, где были запястья, и от этого на лицо легла усталая, темная тень, разом состарившая образ на несколько десятилетий. К счастью, Даст даже был одет, накинул поверх тела полупрозрачный красный халатик, хотя обнаженные ноги и выставил вперед, демонстрируя более жесткую шерсть на лодыжках и розоватые подошвы с черными коготками; не будь этого халата, Вельветт вообще сразу развернулась бы и ушла, не пылая желанием разглядывать тело актера, секс с которым вряд ли принес бы ей много пользы.       — Ты Валентино видел?       От звука этого имени Даста тряхнуло, будто где-то под шерстью скрывался оголенный провод, решивший ударить током именно в данный момент. Кажется, даже шерсть на голове Энджела зашевелилась; молодец Вал, умеет держать своих работников в ежовых рукавицах!       — М-м, — ответил Энджел Даст невнятно. — Я...       Вельветт сощурилась, пристально рассматривая его лицо, и вдруг воскликнула, пораженная:       — Да ты обдолбался!       Энджел не отвечал, не соглашался, но и не спорил, только повесил голову и вздохнул устало. В Вельветт закипела несуществующая кровь:       — Что, уже даже на рабочем месте, тварь ты такая?!       Валентино здесь не было, как не было и причин задерживаться в поросячье-розовой гримерке; Вельветт развернулась, сделала два шага к выходу, но скоро передумала, взяла вновь противоположный курс и в два шага оказалась возле Даста, занося ногу для хорошего такого пинка. Пушистый, белый, пьяный, он все равно не почувствует боли, а она хотя бы сможет в его лице вмазать всему тому, что здесь, внизу, ее выводит: шлюхам, наркошам, мужикам, трущимся вокруг ее мужчин...       Энджел смотрел на занесенную для удара ногу с полным пониманием того, что сейчас случится, но никак не реагировал на такую перспективу. Может быть, ему в самом деле было наплевать. А может, просто не осталось сил пошевелиться...       Гнев кипел, клокотал под пластиком, сводил с ума; но каблук модной туфли ударился о пол, а Вельветт шумно выдохнула сквозь тесно сведенные зубы.       — Конч ты, конечно.       — Ага, — равнодушно согласился Даст, мутными глазами глядя на нее снизу вверх. — А ты?       Она пожалела, что не пнула как следует, в идеале еще и по лицу, но нога не поднялась.       — А я? Ты совсем берега попутал?! Я — RedVelvetteCake, ты хоть понимаешь, сколько у меня аудитории?!       — Круто. А у Энджел Даста сколько? — устало переспросил он, и хотя язык едва ворочался в его рту, а губы как одеревенели, мысль в этой проколотой голове вдруг оказалась довольно ясной. — Я был в Крысиной норе. Я видел, что ты сделала. Ты ничем не лучше.       — Ну да, теперь, наверное, мне полагается заплакать и убежать жаловаться папочке, — грубо огрызнулась Вельветт, скрещивая руки на груди, будто так могла защититься от его обвинений. — Вот только мой гребанный папочка до сих пор в мире живых...       — Ты убила подругу.       — Я хотела ее спасти!       — Что это за спасение — смерть? Она ведь не попадет на небеса. Она останется здесь. Гнить как часть этого города...       — Все равно Вал обманул, дав обычные патроны, — пробормотала она немного более уязвленно.       — У тебя теперь есть деньги. Купи серебряные. Разыщи ее и закончи начатое...       В глазах закололо, непонятно из-за чего; почему-то показалось, что начатое она закончила еще тогда, на парковке, вышибая мозги аксолотлю, и что ничего хорошего, достойного или правильного в том поступке не было.       Но они же воры.       Но она же хотела убить.       Энджел истолковал ее затянувшееся молчание на свой лад, выкинул одну из шести рук, схватился за спинку тахты и слегка приподнялся, переваливаясь на другой бок, спиной ко входу и к собеседнице.       — Так что не тебе меня судить, — в заключение произнес он. — Ты не лучше. Ты такая же. Такая же конченная. Никогда, ни разу за всю свою жизнь, не сделавшая ничего хорошего...       Вельветт пнула, но не его, а ножку тахты под ним, и бедная мебель застонала, словно живая — или так почудилось из-за напряжения в воздухе?       — А вот это, блять, неправда. Нихуя подобного! Я делала. Я очень помогла одной своей подруге.       Энджел подтянул к груди колени, закрыл все глаза и, кажется, заснул, не слушая ее рассказа. Тем не менее, начав говорить, замолчать Вельветт уже не сумела:       — Она забеременела в старшей школе, ага, прикинь? И когда все узнали, начали пиздеть, что она шлюха и так далее, пацаны издевались, лапали, обижали... мы тогда и не общались с ней совсем, едва знали друг друга в лицо, но мне известно, каково это, когда проходу не дают. И что такое буллинг, я тоже знаю. Поэтому я решила помочь. Просто так. Услышала, как девки в туалете обсуждают эту всю беременность, вышла из кабинки и между прочим сказала, что отец — наш учитель географии. Потому что он действительно приставал к ученицам и правда потрахивал тех, кто потише, хоть и не саму Джейн, но меня, к примеру. Хотя я потише не была, я из любви к искусству...       Энджел молчал, не двигался и не открывал глаз; его плотно сжатые губы превратились в тоненькую ниточку, руки замерли, словно окоченели.       — Слух пошел быстро, и из шлюхи, нагулявшей пиздюка на вечеринке, Джейн сделалась жертвой. На нее совсем по-другому теперь смотрели. Меня допрашивали копы, я рассказала честно, когда и в какую дырку, другие девочки постеснялись сказать правду, но город у нас был маленький, и этого пидораса отпиздили так, что он умер от почечной недостаточности. Возможно, живет со мной теперь по соседству, где-то тут, — она невесело рассмеялась. — Но от Джейн отстали. А для меня это главное. Ее оставили в покое... И мы стали подругами. Моя единственная школьная подруга. Она пообещала, что если родит дочку, то назовет ее в мою честь... надеюсь, у нее сын. Всё. Пошел ты нахуй.       Выговорившись, она развернулась и уверенной походкой направилась к выходу, теперь твердо намеренная все-таки уйти; и в третий раз остановилась, не дойдя до двери и пары шагов. Теперь причиной стал звук.       Теперь она услышала, как позади доносится плач.       Если бы в пластиковом теле было сердце, оно немедленно сжалось бы и заныло. Энджел Даст не ревел, не рыдал, не выл и не причитал, нет, он лишь тихо хныкал, как маленький, забытый ребенок, как сквознячок, пробившийся через щель в форточке осенним утром. Слабый, звонкий голос, легкие, едва слышимые всхлипы и вздохи, но чувствуется, как сжимается горло, как вырывается из тела боль, закопанная глубоко-глубоко в подсознание. Взрослый мужчина не может, не должен, не смеет так плакать; так можно только детям, причем даже не всем, а только самым-самым маленьким и жалким; потому что слишком много боли и силы зарыто в этом плаче.       Вельветт развернулась и уставилась в белую спину, обнажившуюся из-за спустившегося халата.       Интересно, кем на самом деле был Энджел Даст? Может быть, он сам бывший сутенер, приведший к отчаянию и страданию сотни женщин. Может, он заманивал девушек из Вьетнама в Америку обещаниями работы, отбирал паспорт и заставлял подставлять задницу перед Джонами и Джеймсами, чтобы они могли перевести дух после восьми часов продавливания офисного кресла жирной жопой. Может, он воевал, простреливал глазницы детям и девушкам, а потом насиловал их, или закапывал вражеских солдат по шею в песок, чтобы из языки сожрали стервятники, или просто банально избивал свою жену и насиловал дочерей, или держал в подвале ни в чем не повинную соседку, или варил мет, или, или, или...       Прижав руки к груди так, что даже щелкнул шарнир, Вельветт изо всех сил перебирала самые-самые ужасные образы и подставляла на место главного злодея Энджел Даста, в бесплотной попытке убедить себя, что он наверняка заслужил все то, что переживал здесь. Никто не попадает в ад просто так. Каждый, кто сюда угодил, наверняка совершил что-то достаточно ужасное и мерзкое, чтобы прогневать небеса, и теперь вполне справедливо мучается в одном котле с другими такими же ублюдками. Ни один не заслуживает понимания и ласки. Никто не достоин прощения.       А все же... все же... все же...       Словно нехотя, как механическая, она вернулась к кушетке и замерла над ней, отупелыми глазами глядя на Энджела. По его белому лицу бежали слезы, он вжимал подбородок в грудь, одной рукой давя себе на затылок, словно пытаясь выломать голову, коленки прижал к животу и зябко обхватил другой рукой, третью подмял под себя, явно доводя до судороги, четвертой вцепился в обивку дивана, царапая мягкий розоватый бархат сбитыми, грязными ногтями. Ах, какие грязные это были ногти. Грязные, грязные, грязные, как он сам...       Моргнув, Вельветт почувствовала слезы на своем лице и поняла, что никаких сил сражаться и останавливать себя в ней уже не осталось. Валентино учил, что есть те, кто на коленях, и те, перед кем; но в этой светло-розовой комнате, в свете ярких ламп, в запахе дурмана, пота и спермы, она вдруг поймала себя на мысли, что совсем-совсем не хочет быть вторыми, пока первым будет настолько плохо. Потому что была там. Потому что переживала это все. И выбралась — пускай не самой низкой ценой, но выбралась — и совсем не против, чтобы другие выбрались тоже.       К тому же, кто знает, не говорил ли Валентино все те же слова этому человеку, прежде чем свергнуть его на самое дно?       Нагнувшись, Вельветт осторожно коснулась мокрой от слез и пота белой шерсти на голове Энджела и почти сразу же отдернула руку, но не стоило сомневаться, что этого прикосновения хватило. Она постаралась, вложила все, что было внутри, и даже добавила немного такого, чего на самом-то деле не имела, но могла вообразить. Мимолетное прикосновение, вечное, бессмертное чувство, надежда, ласка, заверение; и он почувствовал. Встрепенулся, распахнул глаза, уставившись в потолок, схватился за голову шестью руками разом и захлопал ресницами, но увидеть смог лишь удаляющийся силуэт. На этот раз она уже не остановилась, даже если слышала, что он позвал, не задержалась, хлопнула дверью, спеша покинуть это место, оставить позади и забыть, как страшный сон; хотя и знала лучше всех на свете, что Энджел Даст ее не забудет.       Что сейчас он отнимет руку от головы, взглянет на ладонь и с удивлением обнаружит маленький белоснежный цветок эдельвейса, сделанный, конечно, из ткани, не живой, но работы настолько тонкой, что разницу и не заметишь; и с этим цветком, возможно, в его жизнь придет самое главное сокровище из всех, существующих на земле, на небесах и в аду.       Да придет надежда.