Расскажи мне о любви.

Давящую тишину в палате нарушал лишь монотонный писк кардиомонитора, отсчитывающий удары сердца. Этот негромкий, цикличный звук бил по вискам, словно кувалдой. Саша сидел напротив койки на пластиковом стуле, вцепившись в свою кофту с такой силой, что кожа на пальцах побелела. Едкая, жгучая боль сжимала грудь тисками. Осознание того, что это он довёл Антона до такого состояния, убивало и съедало изнутри. Швы на скуле и над бровью, скрывающие страшные рассечения, гипс на руке, повязка на голове — всё это было делом его рук. Справиться с таким осознанием мог бы не каждый, а принять — и подавно, особенно если учесть, что ещё неделю назад он смотрел на Антона влюблёнными глазами. Дверь в палату приоткрылась, и врач тихо, чтобы не разбудить спящего Тяночкина, сказал, что Саше пора выходить. Тот нехотя поднялся, отлепил от кожи прилипшую штанину и направился к выходу, в последний раз оглянувшись взглядом, полным жалости и злости на самого себя. Дорога домой ощущалась как путь в пустоту. Прохожие, укутанные в куртки и плащи, шли, опустив головы. Свет фар машин больше не казался чем-то романтичным и идеализированным, как раньше; он расплывался в мокром мареве, превращаясь во что-то грязное и отвратительное, слепя жёлтыми пятнами. Хотелось забыться как можно скорее, но надеть наушники и сбежать от проблем было бы глупо и самонадеянно. Собакин был уверен, что не услышит ничего, что прозвучало бы в них. Он погрузился в свои мысли настолько, что окружающий мир стал расплывчатым и незначительным по сравнению с его проблемой. Он сам заварил эту кашу, и расхлёбывать её придётся только ему. Дома не хотелось ничего. Единственным желанием было исчезнуть, испариться, сделать вид, будто его никогда не существовало в этом проклятом мире. Это была не просто грусть. Это — плотный, тяжёлый свинец, залитый вместо души. Саша существовал в вакууме, где звуки доносились искажёнными, а цвета потускнели до оттенков серого. Он дышал, но каждое дыхание давалось с усилием, будто лёгкие наполняла не воздухом, а холодной, вязкой глиной. Но хуже всего была не тишина вокруг, а та, что царила внутри. Постоянный, неумолимый внутренний монолог, крутившийся на одной и той же раскалённой петле Он мог часами лежать, уставившись в потолок, и снова и снова проигрывать тот момент. Не сам спор, не причину ссоры — это стёрлось, стало неважным. Он видел вспышку ярости — абсолютной, животной, слепой. Видел своё искажённое лицо в отражении оконного стекла. Видел глаза Антона — не злые, а широко распахнутые от ужаса и невероятной боли. И этот взгляд был выжжен в его памяти раскалённым железом. Теперь его мир разделился на «до» и «после». «До» — это свет, смех Антона, прикосновения, которые согревали, а не обжигали. «После» — это стерильная пустота. Он не мог смотреть на свои руки. Они казались ему чужими, опасными, орудием преступления. Он машинально сжимал и разжимал кулаки, пытаясь ощутить в них жизнь, а находил только ледяное оцепенение и дрожь. Чувство вины было не эмоцией — это его новая кожа. Она жгла, стягивала, не позволяла сделать вдох. Она съедала его изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. Он заслуживал этих страданий, лелеял их, потому что это была единственная форма самонаказания, доступная ему сейчас. Любая попытка утешения разбивалась о непробиваемый барьер этой вины. Мысли об Антоне были отдельной пыткой. Он не смел звонить, писать, спрашивать. Он не имел права. Его существование рядом с Антоном теперь было угрозой, и Саша осознавал это с кристальной, мучительной ясностью. Любовь, которая когда-то была спасением, стала источником невыносимой боли. Он любил Антона так же сильно, как и раньше, может, даже сильнее, но эта любовь была пропитана ядом страха и отвращения к самому себе.

---

Месяц пустоты и отчаяния. Месяц, который дался Саше с разрушающей болью и виной — за свои мысли, чувства, поступки. Виной за всё то, что пришлось пережить Антону. В феврале Антон уже вышел с больничного, заметно исхудав. Вид у него был сомнительный; казалось, его держали не в больнице, а в концлагере. Как оказалось, телу тоже бывает больно. Увидев Антона в дверях, Саша мгновенно перестал слушать Еву, жадно захватывавшую его внимание рассказами о свиданиях. Шумный поток слов девушки разом затих, да и всё вокруг стало незначительным. Антон смотрел сквозь толпу, через всё огромное фойе университета. Он так же уставился на Сашу и рассыпался в довольной улыбке. На минуту тому даже показалось, что улыбка предназначена ему, но затем он понял: Антон смотрит на своих друзей, стоящих чуть впереди. В душе Саша мечтал, что Антон сможет его простить. Надеялся, что всё будет как раньше. Он даже не осознавал, что всё содеянное с Тяночкиным было непростительно. Чувство вины продолжало терзать его ежесекундно. Он не перестал любить Антона, но решил, что от этих чувств одни неприятности, и будет гораздо проще игнорировать их существование. А лучше — дождаться лета, которое уже было не за горами, уехать в родной город, пожить там и отдохнуть от всего, что приключилось с ним за эти несчастные полгода. День в вузе прошёл в муках и страданиях от того, что Антон даже не смотрит в его сторону. И вроде бы это было заслуженно, но всё равно хотелось ещё раз посмотреть в эти зелёные глаза и увидеть в них заветное, едва ощутимое и сладкое: «Я люблю тебя, радость моя». Он уже никогда этого не услышит, никогда не узнает, где сейчас Антон, с кем он. Ему придётся забыть всё, что было, и смириться с существованием в одиночестве. Дома быть не хотелось. Дом без Антона стал чужим, чем-то чудовищным, что предательски давило, сжимало стенами и душило в своих объятиях. Даже не переодеваясь, Саша кинул сумку на пол в прихожей и упал лицом в диван, свесив руку с края. Он пролежал так несколько часов, пока его не отвлёк звонок в дверь. Саша игнорировал навязчивую мелодию. Он знал, что вряд ли за дверью стоит Антон, готовый смотреть на него как прежде, но надежда, теплившаяся глубоко в душе, билась в истерике о воображаемые прутья клетки и яростно кричала, что он должен встать и подойти. Когда надежда взяла верх, он лениво подошёл к двери и, не думая о безопасности, распахнул её — и остолбенел. Перед ним стоял Он. Антон, глупо улыбаясь, как в старые добрые времена. — Долго же ты ходил, радость моя, — улыбаясь, стоя в подъезде, произнёс Антон. —Уходи, — ответил Саша и почти закрыл дверь, но Антон упёрся носком ботинка в косяк. —Грубо! — театрально обидевшись и скрестив руки на груди, возмутился он. Нагло открыв дверь,он втолкнул Сашу вглубь квартиры, вошёл сам и закрыл за собой. —Я сочту это за месть, — Антон указал пальцем на шрам на скуле, — и мы забудем об этом. Ты же тоже из-за меня лежал в больнице. Давай не будем раздувать трагедию. —Ты не понимаешь, — устало проговорил Саша, понуро опустив голову. —Я бросил тебя одного, снова испугавшись своих чувств. Я больше не готов терять тебя, — осторожно приближаясь, говорил Антон. — А, ну и ещё не горю желанием быть снова избитым и валяться в больнице — там так отвратно кормят, что проще было бы повеситься, — усмехнулся он. —Это проблема, — всё так же не поднимая головы, пробормотал Саша. —Это — не проблема, — Антон обвёл комнату пальцем. — Проблема вот. — Он поднял рукав Сашиной кофты, обнажив запястье, испещрённое свежими порезами. На коже не осталось ни единого чистого места. — И это — проблема. — Теперь он указал на себя. — Я не хочу делать тебе больно, радость моя. Я люблю тебя и больше не желаю твоих страданий. Ты — мой, и я не прощу себе, если ты ещё раз почувствуешь то, что чувствовал, когда меня не было рядом. Я пойду по головам, лягу костьми, но мы умрём в один день. Антон подошёл ближе и обнял Сашу,уткнувшись носом в его шею. —Я... — Саша чуть помедлил и продолжил. — Люблю тебя. Ночью, лёжа в кровати, они просто смотрели друг другу в глаза с прежней любовью и нежностью. Антон подвинулся ближе и лёг на его руку. Собакин слегка скривился от боли, но стерпел. Тяночкин догадался о своей оплошности, лишь совершив её, и тут же отпрянул, но затем притянул Сашу к себе в самые крепкие объятия в своей жизни. — Люблю тебя, радость моя, — целуя в макушку, сказал Антон. —Я знаю, Тоша, знаю. И я тебя люблю. Прости меня. —Ещё раз услышу извинения — придушу. —Хорошо-хорошо. Комната наполнилась их громким,счастливым смехом.