Жар под кожей

Мэтт пропустил ужин. Мысль о том, чтобы встретиться с отцом взглядом через стол, вызывала тошнотворный стыд. Голода он не чувствовал — тело, переполненное чужими прикосновениями, забыло о столь примитивной нужде. Он провёл в родовом поместье всего полдня, а ощущал себя заточённым в английской версии гарема — с отчётливым привкусом извращения. Здесь всем заправлял свой султан, безэмоциональный и ненасытный, явно получавший удовольствие от того, чтобы протягивать руку и брать всё, что он хочет, даже если ему это не особенно-то и нужно. Просто потому, что привык и положение позволяет. «Не удивлюсь, если он и с этим каменным изваянием Коллинзом спит», — пронеслось в голове, и Мэтт содрогнулся, представив непроницаемое лицо дворецкого. Он укрылся в своей комнате — просторной, но лишённой души, как это часто бывает с временным жильём. Высокие потолки тонут в полумраке, тяжёлая дубовая мебель хранит молчание прошлых поколений. Шёлковые обои цвета увядшей розы и портрет чопорной дамы в золочёной раме лишь подчёркивали ощущение, что он посетитель в музее, носящем его фамилию. И всё же, несмотря на весь этот гнет, пережитые за день эмоции — неожиданно страстный всплеск с Хоутоном, шок от произошедшего в отцовских апартаментах — вымотали его настолько, что сон настиг моментально. Он провалился в него, как в тёмную тёплую бездну, а проснулся на утро удивительно бодрым, с ясной головой. Тело приятно ломило, на душе было пусто и светло. А затем будто сама вселенная решила поддержать его настроение: Коллинз, подавая завтрак, сообщил, что лорд Эшфорд с утра пораньше отбыл в Лондон по важным делам. Несколько последующих дней Мэтт прожил в странном, почти сюрреалистическом состоянии вакуума. С отъездом отца из поместья будто выпустили весь тяжёлый воздух. Исчезновение Дени и Стива — первого по причине выходных (он воспользовался отсутствием лорда, чтобы поехать на несколько дней к морю), второго — последовавшего за хозяином в Лондон, — окончательно стёрло следы пережитой неловкости. Эшфорд-холл словно превратился в просторную игровую площадку, где Мэтт неожиданно и не без удовольствия остался единственным ребёнком. Именно в таком беспечном настроении он и столкнулся как-то раз на границе парка с братьями Мэйсонами — Лиамом и Тоддом, теми самыми приятелями, с которыми провёл несколько летних каникул, шастая по парку и плескаясь в озере. Теперь это были двое худых и высоких веснушчатых парней с взъерошенными русыми волосами и открытыми лицами. Радость встречи была искренней: они соскучились друг по другу. Их компания стала воплощением нормальности, своего рода убежищем для Мэтью. Дни потекли среди простых удовольствий. Они гоняли мяч на теннисном корте, смеялись от души, громкие голоса разносились по замершим под майским солнцем аллеям. Они скакали на лошадях до тех пор, пока тела не начинало ломить от усталости, а щёки не горели румянцем. А однажды, в качестве спасения от безделья роясь в дальнем флигеле, Мэтт обнаружил старый, потёртый набор для крикета, настоящий антиквариат: потрескавшиеся биты, кожаные перчатки и набор шаров. Идея научиться вызвала энтузиазм. Проблема заключалась лишь в том, что никто не знал правил. И тут, в отсутствие прислуги, единственным, к кому можно было обратиться, оказался Коллинз. Дворецкий появлялся из глубин дома, как заточённый в нём призрак, большой, неизменно мрачный и бесшумный. Услышав вопрос Мэтью, он уставился на него своим ничего не выражающим взглядом, будто тот спросил о технологии поедания младенцев. Впрочем, создавалось впечатление, что многое повидавший на своём веку Коллинз и такому вопросу не удивился бы. — Крикет, сэр? — переспросил он. — В высшей степени благородная игра. Нынешний футбол с его бессмысленной беготнёй и в подмётки ему не годится. Буду рад посвятить вас в некоторые его премудрости. К всеобщему удивлению, он оживился — словно пробудилась от сна некая давно уснувшая машина. Он вышел на луг перед домом, и его обычно прямая спина вдруг обрела гибкость. Взял биту — пальцы со знанием дела обхватили рукоять. Показал им элегантную, отточенную стойку. Движения, которыми он демонстрировал, как закручивать бросок, были уверенны и профессиональны. — Бросок не от локтя, сэр, — наставлял он, пока Мэтт неуклюже замахивался. — От плеча. Представьте, что всё тело — это пружина. Вес переносится вот так. Он был краток и не позволял ни малейшей фамильярности, несмотря на своё положение учителя. Но на протяжении всего этого, надо сказать, интереснейшего и познавательного урока в его глазах теплился огонёк — далёкое воспоминание о времени, когда он был не дворецким, а обычным молодым человеком, полным энергии и страсти, игравшим под одобрительный гул зрителей на залитом солнцем лугу. Но урок окончился, пламя погасло, и он снова стал мистером Коллинзом, безмолвно удалившимся туда, откуда пришёл, оставив троих юношей в некотором замешательстве — если не в изумлении. Однако все согласились, что идея с крикетом — то, что надо, и уже рвались повторить. Примерно на четвёртый день отсутствия лорда Эшфорда Мэтт, наконец, добрался до его подарка. Он не удивился, когда, открыв элегантную коробку, в углублении из чёрного бархата обнаружил карманные часы Patek Philippe с выгравированным фамильным гербом. Рядом лежала карточка кремового цвета с тиснением и названием закрытого лондонского клуба. Она подтверждала пожизненное членство, что считалось невероятно престижным — впрочем, на данном этапе своей жизни Мэтью не планировал посещать эти общества снобов. Однако он допускал, что через несколько лет обучения в университете поменяет своё мнение. В подарочной коробке, под часами и карточкой, он увидел ещё кое-что: небольшую фотографию без рамки, на которой был запечатлён он собственной персоной, но 5 лет назад. Он не поверил своим глазам. На фото он стоял на футбольном поле, раскрасневшийся и довольный после забитого гола. На тот момент он ещё не знал своего отца, жил в Эдинбурге и учился в обычной государственной школе. Впрочем, объяснение быстро нашлось. Его дедушка и бабушка наняли юристов для поиска отца Мэтта, и какое-то время общение происходило исключительно через них. Видимо, лорд Эшфорд в то время уже узнал о его существовании и нанял детективов, чтобы накопать больше информации о предполагаемом наследнике. Возможно, он тогда получил целое досье с фактами, а также фотографии. И сохранил это фото, где Мэтт был просто мальчиком, далёким от холёного образа аристократа. Он перевернул фото, и взгляд наткнулся на строки, выведенные твёрдым, уверенным почерком отца, словно созданным, чтобы ставить подписи на официальных письмах. Но слова были предельно неофициальными: «Я не знал тебя большую часть твоей жизни. Но надеюсь, что у меня будет возможность наверстать потерянное время. Горжусь тобой». Мэтт застыл. Воздух задержался где-то в груди, став вдруг сладким, текучим, как мёд. Это было настолько неожиданно, так радикально не вязалось с образом бездушного и развратного аристократа, покупающего людей, как покупают новую лошадь, что мозг на мгновение отказался верить. Но буквы, складывающиеся в эти слова, были самыми настоящими. И где-то глубоко внутри, под слоями недоверия, родилось что-то тёплое. Он не мог не признаться самому себе — ему было приятно. Впервые за пять лет Мэтт позволил себе подумать, что, возможно, он может стать для этого человека чем-то большим, чем ежемесячная статья расходов. Не сыном в идиллическом смысле — для этого в тёмных, как бездна, глазах Себастьяна Эшфорда таилось слишком много всепоглощающей жажды, запретной страсти, а также теней того прошлого, в котором Мэтт не участвовал. Но — кем-то ближе. Нитью, что связывает его с чем-то человеческим, что ещё осталось в нём. Возможно, именно так могла бы выглядеть их единственно возможная форма любви — неуклюжая, неправильная, полная невысказанного, но — настоящая. Он положил фотографию обратно в коробку, прикрыв ладонью, словно пряча тонкий, только что проклюнувшийся из-под земли росток от слишком сильного ветра. Этот мужчина по-прежнему его пугал. Но теперь внутри Мэтта просыпалось странное сожаление о том, что отец так поспешно уехал и они провели вместе так мало времени. *** На пятый день отсутствия лорда в поместье вернулся Дени. Молодой лакей, загорелый и улыбчивый, явно ожидал увидеть хозяина и был искренне удивлён, не обнаружив того в доме. Как выяснилось, изначально деловая поездка в Лондон должна была занять от силы пару дней. Судя по всему, возникли непредвиденные сложности. Мэтт, впрочем, был лишь рад этой неожиданной отсрочке и тому, что Дени вернулся. Всё это время в нём тлело и нарастало нетерпение, смутное и волнующее. Он ждал возможности воплотить в жизнь то, о чём они договорились до отъезда лакея. Он тем же вечером пришёл в комнату парня, и тот его уже ждал в полной готовности — словно не сомневался, что он придёт. Они не говорили много, да и не для разговоров встретились. Дени только поинтересовался, в какой позиции юноша предпочитает оказаться, и Мэтт, ничуть не колеблясь, ответил: — Сверху. Для начала я хочу попробовать активную позицию. — Хорошо, — миловидное лицо Дени осветилось улыбкой, словно ответ его порадовал. Он тут же достал из ящика прикроватного комода упаковку презервативов и флакон смазки. — Тогда позволь мне о тебе позаботиться — а позже ты позаботишься обо мне. Дени не делал резких движений, его пальцы скользили по коже Мэтта с осторожностью, словно он боялся спугнуть хрупкое доверие, возникшее между ними. Каждое свое действие он предварял вопросом во взгляде — даже перед тем, как мягко, без нажима, притянуть Мэтта к своей узкой кровати, он замер, давая тому возможность отступить. Возможно, именно эта невербальная речь и заставила Мэтта чувствовать себя уверенно — несмотря на собственную неопытность рядом со столь опытным партнёром. Он не сомневался, что дойдёт до конца. Он позволил снять с себя одежду, помог раздеться Дени, и вот они уже лежали рядом в лунном свете, пробивавшемся сквозь приоткрытое окно. Дени прикоснулся к нему первым — его тонкие, умелые пальцы обхватили его член, и Мэтт ахнул, ощутив, как от этого уверенного прикосновения по всему телу пробежали волны жара. Он зажмурился, полностью отдаваясь ощущениям. — Приласкай меня тоже, — тихо попросил Дени. Его голос прозвучал с новой, нетерпеливой нотой. Он взял руку Мэтта и приложил к своей груди, к твёрдому соску. — Мне нравится, когда трогают здесь… и здесь… — его пальцы мягко повели руку Мэтта ниже, по животу, к основанию его собственного члена, а затем к напряжённому, чувствительному анусу. — И… когда целуют. Если ты не против. — Я совсем не против, — выдохнул Мэтт почти шёпотом, и его сердце забилось чаще от предвкушения. И тогда его руки, сначала неуверенные, а потом всё более смелые, пустились в нежное, сладкое путешествие по телу Дени. Он касался, исследовал: вот здесь, подушечкой пальца на соске, он вызывает содрогание; вот здесь, у основания члена, кожа особенно нежна; а вот здесь, прикасаясь пальцами к чуть выпуклому колечку мышц, он заставляет Дени тихо стонать. Он наклонился и прильнул губами к его губам — сначала неловко, потом глубже, наслаждаясь вкусом другого человека. Его губы скользнули к соску Дени, и он коснулся его кончиком языка, чувствуя, как тот тут же затвердел ещё сильнее у него во рту. Он облизал его, прикусил, засосал в рот снова, с удовольствием отмечая, что парню это нравится — его член дёрнулся и как будто увеличился. Он слышал учащённое дыхание Дени, чувствовал, как под его ладонью бешено колотится сердце, и это придавало ему смелости. Каждый стон Дени, каждый вздох и непроизвольный жест становились для Мэтта руководством к действию, языком, на котором говорило его желание. Тело Дени было действительно чудесным — отзывчивым, нежным и одновременно гибким, сильным. Мэтт ласкал его сколько мог, но вскоре нетерпение взяло своё — ему очень хотелось войти в него, тем более, он уже успел почувствовать пальцами, что отверстие Дени растянуто и вполне готово к вторжению. Он внезапно вспомнил, как этой роскошной задницей наслаждался его отец — и возбуждение, смешанное со стыдом, накрыло с головой: те размашистые движения повторялись и повторялись перед его мысленным взором, будоража, не давая покоя воображению, вызывая смесь неловкости и желания. Дени, видимо, почувствовал, что его партнёр готов к более серьёзному шагу. Он отпустил его член, нежно потёрся губами о его влажные от поцелуев губы и прошептал: — Хочу почувствовать тебя внутри, — он без промедления перевернулся на живот и приподнял бёдра, словно приглашая войти в него поскорее. — Мне нравится эта поза, но не забывай целовать меня, хорошо? Мэтью не нужно было просить дважды. Его пальцы, чуть дрожащие от нетерпения и волнения, взяли из рук Дени протянутый ему презерватив. Но в его голове снова всплыл откровенный образ — отец, грубо трахающий этого же парня без всякой резинки. — Это… обязательно? — вырвалось у него тихим, сдавленным шёпотом, в котором смешались смущение и капризное желание получить то же, что и отец — ту же степень близости, то же полное обладание. Дени не смутился и не рассердился. Его взгляд стал мягким, почти ласкающим. Он успокаивающе провёл рукой по боку Мэтта. — Я здоров, если ты об этом, но это твой первый раз, и ты будешь помнить этот момент. И я хочу, чтобы ты усвоил, как важна защита, даже если в дальнейшем мы попробуем и без неё, — сказал он. — Всегда пользуйся презервативами, особенно с теми, у кого… насыщенная личная жизнь. Да, я должен проверяться каждый месяц, как и все здесь, по настоянию лорда. Но мир большой, и не все относятся к своему здоровью так же серьёзно. — Он на пару секунд замолчал, словно извиняясь за не слишком возбуждающее отступление. Пальцы легли на запястье Мэтта, мягко сжимая его. — Надеюсь, я не испортил всё… ты не передумал? Он говорил заботливо и с лёгкой тревогой, будто действительно переживал, что эта необходимая практичность охладит пыл юноши. Подтверждая серьезность своих намерений, Мэтт немного неуклюжим движением распечатал упаковку и раскатал презерватив по члену. — Не забудь о смазке, — проговорил Дени, выгибаясь ещё сильнее и чуть растягивая в стороны ягодицы. — И мне немного… да, сюда. Теперь можешь сразу вставлять. О-о-о, чёрт… Член Мэтью не был таким крупным и толстым, как у его отца, но обладал калибром больше среднего. Он вошёл в Дени одним махом на всю длину, но тут же почувствовал невероятную тесноту — словно его орган зажали в жарких и влажных тисках. Он попробовал совершить лёгкое движение внутри, но не смог — так крепко его охватывала плоть Дени. Он едва сдержался — очень захотелось кончить прямо сейчас. Дени какое-то время лежал не двигаясь — но Мэтт видел его профиль: у того на покрасневших глазах выступили слёзы, щёки горели. — Тебе… больно? — спросил он. — Всё в порядке, — прерывистым шёпотом ответил парень. — Просто ты очень резко вошёл, и я ещё не приспособился. Дай мне несколько секунд привыкнуть. — Может, лучше выйти? — Ни в коем случае. Если выйдешь и вставишь снова — будет только хуже. Потерпи чуть… вот… — Дени слегка двинул бёдрами навстречу Мэтью, — вот теперь можно. Начинай с лёгких движений. Ты поймёшь, когда можно засаживать грубее… о-о-о да, так… как хорошо, очень глубоко… поцелуй меня поскорее, м-м… Мэтт склонялся над гибкой спиной партнёра, целуя его жадные губы, влажные глаза, вновь возвращаясь к губам. Трахать Дени было невероятно приятно, так приятно, что ему то и дело приходилось контролировать себя, чтобы сдержать семяизвержение. Конечно, он мог бы кончить быстро, но хотелось доставить удовольствие парню — тот явно наслаждался процессом, это было непросто подделать: при каждом ударе яйца Мэтта шлёпали о налитые яйца Дени, а ниже виднелся его твёрдый член с мокрой алой головкой. Налюбовавшись, он снова вернулся к губам молодого лакея, языки сплелись, облизывая друг друга, как одержимые. Мэтт вышел, перевернул парня на спину, задрал его ноги повыше и посмотрел, что творится внизу. — Нравится? — спросил Дени усмехнувшись. — Очень, — выдохнул Мэтью кивком, его взгляд прилип к влажному, порозовевшему отверстию, которое жило своей собственной таинственной жизнью — то сжимаясь в припухшую, гостеприимную звёздочку, то томно раскрываясь, обнажая бархатистые, более тёмные стенки внутреннего канала. Эта влажная, манящая глубина притягивала его, как магнит. Он с лёгким стоном прицелился и состыковался с Дени, входя в него снова — медленно, чувствуя каждый миллиметр этой обжигающей тесноты. Тот закинул ноги ему на плечи, обвивая ими его спину, и притянул к себе, вновь вовлекая в глубокий, влажный поцелуй. Мэтт ещё никогда в жизни так много не целовался — его губы онемели от настойчивого давления, язык уже уставал от этой сладкой борьбы, но с каждым новым прикосновением его сознание уносилось всё дальше в водоворот ощущений. — Можешь… немного сильнее, — прошептал Дени прямо в его губы, его дыхание стало неровным и горячим. — Я очень хочу кончить… Да, вот так… Боже, какой кайф… Мэтт, поймав ритм, уловив по стонам и сокращениям тела, где именно парню приятнее всего, принялся настойчивее толкаться в это заветное место. Вид извивающегося под ним Дени, его закатившиеся глаза и сведённые судорогой наслаждения пальцы окончательно лишили Мэтта остатков самообладания. Он не смог довести его до логического финала — со сдавленным стоном он глубже вжался в обжигающую плоть и позорно кончил, тут же обмякнув и беспомощно рухнув на грудь Дени. — Прости, — пробормотал он, уткнувшись горящим лицом в его влажную кожу. — Я очень старался сдержаться… Тот тихонько, с одышкой засмеялся, его руки ласково провели по его спине. — Всё в порядке. Если хочешь, чтобы я тоже получил свой оргазм… просто вставь в меня пальцы. Ласкай там же, где и членом, у тебя хорошо получалось. Мне сложно кончить, когда внутри пусто… — Он взял его руку, мягко направляя её вниз. — Справишься? Его голос был низким, ободряющим и терпеливым. Мэтт кивнул, спустился ниже и, секунду подумав, взял в рот твёрдый и мокрый член Дени. Тот от неожиданности громко застонал и чуть не подпрыгнул на кровати, но был удержан обеими руками. Уложив его обратно, Мэтт проник в разработанное отверстие двумя пальцами и принялся сосредоточенно нащупывать заветный бугорок внутри. — А-ах… да, да, как хорошо, — раздалось сверху, и Мэтт понял, что нашёл. Впрочем, это было несложно — простата в теле Дени располагалась не слишком глубоко, и он мог её свободно стимулировать, одновременно облизывая член. Он впервые в жизни пытался кому-то делать минет, но неоднократно получал его от других, поэтому примерно представлял, что от него требуется. Впрочем, создавалось впечатление, что Дени куда больше заводили ласки задницы, чем члена — кажется, он привык, что последнему в его жизни уделяли немного внимания, отводя скорее декоративную роль. Мэтту почему-то стало грустно от этой мысли, и он засосал красивый и ровный орган, стараясь взять его поглубже. Он сосредоточился на своём занятии, наслаждаясь стонами парня — это тоже было приятно и возбуждающе, его член потихоньку возвращался в твёрдое состояние, и он уже начал подумывать о том, чтобы снова вставить парню — но не успел, тот уже подходил к финишу. — Я кончаю, кончаю… — проговорил Дени быстрым шёпотом, отстраняя лицо Мэтта и притягивая его к себе, — о-о-о, поцелуй меня, пожалуйста… Они лежали рядом, поглядывая друг на друга, улыбаясь, касаясь тел друг друга — словно невзначай. — Ты молодец, — Дени похвалил Мэтью, который всё ещё продолжал винить себя за отсутствие выдержки. — Даже и не скажешь, что новичок в этом вопросе. Ты не поверишь, сколько более опытных мужчин не смогли довести меня даже до стадии «почти». — А… мой отец? — невольно вырвалось у Мэтта. Дени тихо рассмеялся. — Тебя очень волнует твой отец, я вижу. И вижу, что ты его — тоже. Ну что ж… — он задумался на несколько секунд, — думаю, ты сам можешь узнать всё, что хочешь знать. И я не осуждаю. Когда оба этого хотят — никто не может им запретить. Но ты спрашиваешь, до какой стадии доводит он меня… Ты видел, разве нет? Я с ним кончил не раз тогда на твоих глазах. И так всегда. Он кажется грубым, но он невероятный любовник. Когда он внутри, мне кажется, будто он управляет моим телом. Он не целуется и редко прикасается к моему члену, но той стимуляции, что он мне обеспечивает внутри, мне более чем достаточно для полного удовлетворения. Мэтт слушал его, закрыв ладонями лицо. Он жалел, что спросил о своём отце. В то же время он действительно хотел знать. — Ты так говоришь… как будто для тебя это норма, — наконец, пробормотал он сквозь пальцы. — Ха, для некоторых единственная норма — это мужчина и женщина в миссионерской позе в полной темноте за плотно закрытыми дверями. А вообще, я не тот человек, чтобы рассуждать о нормах. Я уже много лет в секс-бизнесе, а здесь, сам понимаешь, стираются грани нормальности. Мэтт моментально отнял руки от лица и уставился на собеседника. — У меня сразу несколько вопросов. Не против, если я их задам? — Ты такой забавный, — засмеялся Дени. — Даже странно, что есть такие люди. Впрочем, я обычно имею дело с клиентами. А ты не клиент. С тобой я имею дело только потому, что сам этого хочу. — Вот один вопрос и отпал, — проговорил Мэтт, облегчённо выдохнув. — Но есть ещё. Сколько тебе лет? Ты кажешься не старше меня. — Я чуть старше. Мне 22. Почему тебе это интересно? — Ты сказал «много лет»… Почему… почему так получилось? — Потому что так было проще. И потому, что я не знал других дорог. Но всё это уже не важно. Я хорошо заработал за последние пару лет и скоро смогу себе позволить свою жизнь, свои отношения. Я ведь даже ещё никогда не влюблялся. Ещё максимум год — и уйду из всего этого. Нет, я не страдаю. Мне хорошо, мне нравится. Но я понимаю, что у такой жизни есть свой предел. Дени потянул руку вниз и погладил полувставший член Мэтта. — Думаю, я хотел бы найти кого-то такого же, как ты — только постарше раза в два, — он улыбнулся, продолжая медленные движения рукой, пока орган полностью не затвердел. — Может, ещё разок? Я хочу сесть на него сверху. *** На последующие два дня Мэтт выпал из реальности в лучших традициях нового статуса «не девственника». Он забыл о существовании братьев Мейсон — те пару раз заглядывали, чтобы позвать его на теннис или на очередной урок крикета, но Коллинз, с лицом, выражавшим обычное спокойствие, каждый раз отвечал, что «молодой господин занят». На сообщения Мэтт отвечал с задержкой в несколько веков, отправив в итоге братьям лаконичное: «Напишу, когда приду в себя». Но в себя он всё не приходил. Чем же столь важным был занят отпрыск древнего рода? Отрабатывал на практике курс молодого бойца под руководством опытного наставника. Он ублажал своего нового — и по-настоящему первого — любовника на всех поверхностях особняка, которые оказывались достаточно удобными для этого. И на тех, что были откровенно неудобными, — просто из спортивного интереса. В этом был не только дикий, первозданный восторг, но и некий азарт: ему хотелось довести Дени до состояния абсолютного и безоговорочного умопомрачения. И каждый раз он мысленно ставил себе жирный плюсик в воображаемый табель успеваемости, когда тот достигал пика лишь от стимуляции его точными движениями внутри, без помощи рук. Да, Дени, бесспорно, обладал уникальным талантом и своего рода предрасположенностью к этому, но Мэтт великодушно отводил себе львиную долю заслуг. Он трудился с таким рвением, что забыл о такой ерунде, как еда и сон, и в итоге его организм взбунтовался. Они с Дени отключились прямо в постели молодого господина, вперемешку с простынями и собственными конечностями, и проспали всё, что только можно было проспать. Включая торжественное возвращение в поместье лорда Эшфорда. Себастьян Эшфорд испытал нечто похожее на разочарование, когда вместо нового фаворита и сына, о котором он беспрестанно думал все эти дни, навстречу ему вышли только Коллинз и кухарка миссис Макмиллан. Другой прислуги, а именно, помощника кухарки и пожилой горничной, нанятой ещё при жизни его деда, в этот час в особняке уже не было — их рабочий день в будни заканчивался в шесть. — Ну и где эти юные сорванцы? — обратился он к дворецкому, хмуря густые чёрные брови. Тот, при вечной, словно приклеенной к нему невозмутимости облика, чувствовал себя весьма неловко. От него, разумеется, никак не могли укрыться игры молодых людей, поскольку те развлекались по всему дому, особо не прячась, однако он не желал быть дурным вестником. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: сэр Себастьян не обрадуется подобным новостям. Стив, взявшись за ручки чемоданов, которые водитель вытащил из багажника автомобиля и передал ему, с любопытством смотрел на Коллинза, ожидая ответа. Он надеялся, что оба провинились — и их с позором выгонят «на мороз». — Полагаю, они отдыхают в апартаментах молодого господина, сэр, — наконец, проговорил дворецкий, склонив голову. Что ж, теперь осталось только ждать реакции. — Что значит… — Эшфорд застыл на месте, его взгляд на мгновение стал нетипично растерянным, но уже через секунду с лица схлынула кровь, а яркие губы сжались — словно он хотел что-то сказать, но сдерживал себя изо всех сил. Стив очень старался не улыбаться, продолжая стоять с чемоданами в руках. Ему прямо сейчас хотелось вбежать вместе с лордом в комнату мелкого засранца, и застукать его на горячем — вместе с той жопастой шлюшкой, которую хозяин зачем-то одолжил у Кавендиша — при том, что он и в одиночку вполне был способен удовлетворить любые его запросы. Он всегда был довольно импульсивным молодым человеком и не умел долго держать при себе эмоции, поэтому озвучил свою мысль: — Если пожелаете, я могу привести обоих. Граф, на лице которого уже кипела неприкрытая ярость, повернулся к нему и спокойно, но предельно холодно проговорил: — Ты собираешься ворваться в апартаменты молодого господина, чтобы — что? Унизить его? Имей уважение! Речь о моём сыне и наследнике, советую не забываться. — Он устало махнул рукой. — Расходитесь. Коллинз, позаботься о том, чтобы ужин принесли мне в библиотеку. Стивен поник. Он тешил себя иллюзией, что может конкурировать с Дени и другими мелкими шлюхами за внимание лорда Эшфорда. Но отношения того с собственным сыном лежали в совершенно иной плоскости — нужно принять это как факт и больше не делать подобных ошибок, если он хочет и дальше оставаться рядом с возлюбленным сэром Себастьяном. Въезжая в родовое поместье после недельного отсутствия, Себастьян Эшфорд уже принял для себя некоторые решения и с нетерпением предвкушал встречу с сыном. У него было много планов: не только привлечь юношу к деятельности фонда, но и ввести в круг единомышленников, посвятить его в правила игры, а также показать ему способы проведения досуга, доступные лишь взрослым. Он хотел максимально приблизить к себе сына — пусть и не в желанном статусе. К тому же, за неделю он отвлёкся, немного остыл и больше не чувствовал всепоглощающего голодного зуда внутри — небольшая пауза, заполненная приятными, ни к чему не обязывающими встречами, явно принесла облегчение. И что же он узнаёт? Эти два бесстыдника за его спиной решили поразвлечься сами! Действительно, зачем двадцатилетним юнцам стареющий лорд! Эшфорда ничуть не смущало то, что он сам совсем недавно предлагал сыну Дени — то было другое: с его разрешения и в его присутствии. Он всерьёз полагал, что его предали, и это осознание ранило его куда глубже, чем он мог бы представить. Он уже мечтал, как спустит три шкуры с гадёныша Дени и заставит его новоявленного любовника смотреть на эту процедуру. Впрочем, чем дольше он думал, тем меньше оставалось желания и решимости кого-то наказывать. Очевидно, что его сыну нравятся мужчины, а Дени — красивый юноша, перед ним трудно устоять. Кроме того — и это тоже следовало признать — Мэтью мог унаследовать сластолюбивость и неразборчивость в связях, присущую Эшфордам. Упрекать человека, по сути, не совершившего никакого преступления, в его натуре — это не то, чем имеет право заниматься действующий лорд Эшфорд. Однако, ничто не мешает ему устроить небольшую сцену — просто ради развлечения.