Жар под кожей

Уильям Коллинз, опираясь на трость, прямой и важный, как обычно, открыл дверь своего дома — не роскошного, но добротного, утопающего в зелени коттеджа в той части поместья, где сад Эшфорд-холла плавно перетекал в обширный парк. Едва он переступил порог, пряный аромат тушёного с травами кролика окутал его, словно перенося в другой мир — домашний и уютный, где ему позволено быть самим собой. В тот же миг строгий дворецкий превратился в простого шестидесятилетнего мужчину, на смягчившемся лице которого проступило выражение покоя. Он аккуратно водрузил трость в старую дубовую подставку у порога и развесил свой тонкий летний плащ на вешалке, будто вместе с ним избавлялся от всех дневных забот. — Уилл, это ты, дорогой? — донёсся из глубины дома голос Рона, его мужа. — Кто ж ещё придёт в такое время? — отозвался мистер Коллинз, направляясь на кухню. — Разве сегодня не среда? Я думал, мой черёд готовить ужин. — Закончил пораньше — с клубничными грядками у пруда управился быстрее, чем думал, — сказал Рон, помешивая что-то на плите. — Решил, что ужин сегодня — моя забота. Я же вижу, что у тебя и без того нервы последние дни на пределе. Рон Беллами был почти на десять лет младше супруга — ему едва перевалило за пятьдесят. И ровно половину своей жизни он посвятил, по его же словам, прекраснейшим и самым благодарным обитателям поместья: розам, пионам, яблоням и всему, что цвело, благоухало и приносило плоды под сенью его заботы. Коллинз выдохнул и опустился на табурет, с благодарностью приняв из рук мужа стакан воды и две привычные таблетки. — Всё не так плохо, как при старом лорде, — произнёс он после недолгих раздумий. — Теперь народа в доме меньше, порядок поддерживать проще. Вот только молодой лорд… Сердце за него болит, Рон. Хорошо хоть наследника успел прижить, пусть и по-своему, но — как сумел, что уж теперь. Жаль, что титул мальчонке по наследству не передать, но хоть имущество достанется. — А мальчонка-то, я погляжу, весь в отца, — Рон обернулся и подмигнул, на его добродушном лице расплылась улыбка. — Своими глазами видел, как он с тем новым лакеем на восточной террасе утром упражнялся. Юные развратники. Но я-то не против, пускай веселятся. — Только смотри, не болтай об этом, Рональд, — седые брови мистера Коллинза сошлись в хмурую линию. — Не наше дело — в хозяйские дела совать нос. Я этих репортёров и прочих шавок знаю — дай им только повод полаять. — Да я ничего такого, Уилл, ты что! Но люди-то всё равно говорят. Был на рынке перед обедом, так миссис Эванс из мясной лавки допытывалась, правда ли это, что лорд Эшфорд отбил у Кавендиша молодого любовника и взял его в поместье лакеем. Я кое-как отшутился, но ты же сам понимаешь — народу только дай языки почесать. — Рон надел прихватки. — Где предпочитаешь ужинать: в столовой или на террасе? — В столовой. Давай помогу накрыть, — он достал из настенного шкафа тарелки. — Похолодало к ночи, поужинаем внутри. Там, вроде, сериал корейский вышел… Пока Коллинз и его муж приятно проводили время в своём уютном коттедже, в главном особняке поместья после почти двадцатичасового сна просыпался тот самый мальчонка. Он, возможно, поспал бы ещё — если бы ему не снилась еда. Столы, которые ломились от запечённой грудинки, телячьих пирогов, пудингов и овощных салатов. Всё это влекло ароматами и аппетитной цветовой палитрой. Он пошевелился и понял, что в кровати не один. Дени, проснувшись от движения рядом, открыл мутные глаза, несколько минут безмятежно лежал, моргая и глядя в потолок, а потом сладко потянулся, издавая долгий забавный зевок. — Кажется, мы оба уснули у тебя, — констатировал он с удивлением. — Вообще не помню, как это вышло. Рухнул, наверное, без сознания. — Я, похоже, тоже. Зато выспался. Теперь бы только подкрепиться… Живот к позвоночнику прилип, вот глянь, — он продемонстрировал крепкий живот, предварительно его втянув для убедительности. Дени лениво скосил глаза на настенные часы и задумался. Было сложно сразу понять, ночь на дворе или день — плотные шторы надежно прятали мир снаружи. Но по абсолютной тишине и запаху сырой травы из приоткрытого за портьерой окна можно было предположить, что подступала глубокая ночь. — Фу, я кажется, немного воняю, — со смешной гримасой заявил он, преувеличенно принюхиваясь к собственной подмышке. — Ты как хочешь, а я иду в душ. Он поднялся с кровати, подобрал с пола свои разбросанные вещи и направился к двери медленно, на слегка неуверенных ногах. — Только бы сэр Себастьян ещё не вернулся, — сказал он через плечо с наигранной лёгкостью, но в его голосе проскальзывала тревога. — Я вроде ничего не слышал, — успокоил его Мэтт, выбрался из-под одеяла и поплёлся следом. — Уверен, если бы он приехал, нас бы уже подняли. — Надеюсь, что так, — недоверчиво согласился Дени. Он-то вовсе не разделял уверенности любовника. Впрочем, вскоре он снова переключился на легкомысленный лад. Толкаясь и дурачась, как мальчишки, парни кое-как уместились перед унитазом, а потом так же дружно заняли просторную душевую кабину. Желудки, требуя еды, урчали, но это не помешало им, помогая друг другу руками, кончить по разу — и довольно шумно. Но кухня манила, как пещера сокровищ. Ещё влажные, наскоро одетые, они дружно отправились на зов. На кухне они методично опустошили кладовую и холодильник, уже представляя, как наутро удивится миссис Макмиллан. На столе выросла хаотичная, но аппетитная гора: остатки ростбифа, полбуханки хлеба, горчица, банка с маринованными огурцами, немного печенья и кусок вчерашнего пирога. Они уже собирались вскрыть рыбные консервы, когда Дени, жующий мясо с хлебом, вдруг осёкся, уставившись за спину Мэтта. Тот обернулся. В дверном проёме, облокотившись о косяк, стоял лорд Эшфорд. Он был одет для вечера в один из домашних, но оттого не менее элегантных костюмов и смотрел на них взглядом биолога, обнаружившего два новых вида животных. В его руке была чашка чая, над которой вился пар, — видимо, он стоял здесь уже какое-то время. — Я рад, что аппетит моих мальчиков не пострадал от столь длительного анабиоза, — произнёс он, наконец, с неприкрытым сарказмом, поняв, что всё внимание наблюдаемых объектов теперь направлено на него. Дени поперхнулся, покраснел и закашлялся. Мэтт же постарался проглотить слишком большой кусок пирога — попытка не сразу, но удалась. — Прости, отец. Мы… заговорились и забыли о времени, а потом уснули, — отчаянно покраснев, выдал он первое, что пришло в опустошённую сном и едой голову. Лорд Эшфорд медленно поднял бровь. — Заговорились? Боже мой, — лорд Эшфорд явно имел собственные представления о том, что они делали — оба это поняли моментально. — Предполагаю, тема вашей интеллектуально напряженной беседы была действительно захватывающей. Что обсуждали? Анатомию? Или, быть может, физику — например, возникает ли искра при достаточной силе трения определённых частей тела? Он сделал небольшую паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, и продолжил неторопливо: — Моя библиотека к вашим услугам, если потребуется справочный материал. Впрочем, я не хочу прерывать ваш пир. Восстановите силы, — он мягким жестом указал на их добычу, всё ещё занимающую половину стола. — Завтра утром, после завтрака, я жду вас обоих у себя. Нам предстоит обсудить ваше дисциплинарное взыскание. Лорд Эшфорд отсалютовал чашкой, развернулся и пошёл наверх. Парни промолчали, и даже голод на мгновение отступил перед мрачными перспективами. Наконец Дени разрушил напряжённую тишину: — Наверное, заставит меня целый день разгуливать по дому в одних джоках. Я уже немного знаком с творческим подходом лорда к наказаниям, с первых же дней посвятил меня в свои фантазии. Ну или устроит званый ужин, а меня подаст на серебряном подносе в качестве основного блюда. Не смотри на меня с таким ужасом! — он махнул рукой. — Никто меня не съест. Даже трахать не станут — максимум, придётся отсосать пару аристократических членов. А может, просто велит Стиву связать меня и … — А почему ты всё время говоришь только о себе? — перебил его Мэтт, с новой порцией вдохновения набрасываясь на пирог. — Меня-то тоже ждет что-то такое, или я почему-то выбыл из списка провинившихся? Дени покачал головой и улыбнулся. — Сомневаюсь. Ты его сын. Он никогда не станет делать ничего, что могло бы по-настоящему унизить тебя. Я — другое дело. Я расходный материал. Вопрос Мэтта прозвучал тихо, но чётко: — И ты не ненавидишь его за это? Дени подлил себе чаю, сделал большой глоток и поставил чашку на стол под внимательным взглядом Мэтта. Он мог бы ничего не объяснять, но ему хотелось говорить. — Я делаю свою работу. Мне платят. И платят хорошо. А в случае с тобой… — он с некоторой обречённостью вздохнул. — Признаю, я переступил черту. Это был порыв. Если честно, не самый профессиональный поступок с моей стороны. Но ты не думай, я не жалею. Всё-таки, заниматься сексом с тем, кого выбираешь сам, а не по долгу службы — это невероятно приятно. Мне с тобой понравилось. — И мне с тобой, — тихо, но твёрдо сказал Мэтт. — Я рад, что это был ты. Воцарилось короткое молчание. Ситуацию уже нельзя было изменить, но смеяться над ней никто не запрещал. — В общем, завтра буду доводить до кондиции нашего мистера Коллинза, бегая по дому с голым задом, — с фатализмом заключил Дени, возвращаясь к основной теме их злоключений. — Или что-то в этом роде. Уверен, у сэра Себастьяна уже готов целый список необычных наказаний, включающих меня без одежды. — Я думаю, мистер Коллинз не против, — захихикал Мэтт, подмигивая. — Может, даже тайно полюбуется, а потом будет использовать в своих собственных сексуальных фантазиях. — Серьёзно? — красиво изогнутые брови Дени поднялись. — Он смотрит на меня так, будто мечтает заморозить, разбить молотком и рассыпать мои останки в качестве удобрения по клумбам мистера Беллами. — Вовсе нет! Он просто так выглядит. На самом деле он неплохой. И, кстати, гей. У него муж — тот самый садовник. Ты не знал? — Ого, — Дени отклонился назад, действительно впечатлённый. — Вот это информация. А я-то считал его бесполым существом в ливрее. Ха! — Это не так. При старом лорде, моём деде — том ещё тиране и ханже, которого я, к счастью, не застал, — им приходилось скрываться. Тайком встречались где-то в оранжереях или парке. Отец, когда получил влияние, разрешил им жить вместе открыто. Сказал, что ханжество деда ему претит. — До меня доходили слухи, что старый лорд был тем ещё моралистом, — кивнул Дени. — Да, святоша, читавший проповеди о нравственности, — заметил Мэтт не без язвительности, приглаживая всё ещё влажные волосы. — При этом держал целый гарем юных фрейлин — и это при живой-то жене! Эти сплетни мне лично мистер Беллами рассказывал — я от безделья помогал ему полоть сорняки, а он в благодарность снабжал меня пикантными семейными тайнами. — Какое всё же… любопытное у вас семейство, — с удивлением протянул Дени. — Все Эшфорды слегка… того, — Мэтт понизил голос. — Склонны потакать своим желаниям. Но, знаешь, я не думаю, что это плохо. При условии, что никто не врёт. Хотя, возможно, это мешает найти кого-то… единственного. Не для того, чтобы просто было, а по-настоящему. — А кто сказал, что единственный должен быть один? — заметил Дени, разливая остатки чая из заварника. — Возможно, их может быть несколько. А ещё, знаешь, я сразу заметил: у твоего отца тот самый «единственный» уже вроде как имеется. Это Стив. Он всегда рядом, любит его безумно, ревнует ко мне… Лорд, конечно, делает вид, что не замечает. Но, возможно, со временем… М-да, бедный Стив. Его преданность достойна если не ответных чувств, то как минимум прибавки к зарплате. *** Впрочем, лорд Эшфорд обманул ожидания сына и лакея. Он действительно призвал к себе Мэтью — но лишь для того, чтобы поговорить о делах компании, о проектах, которые были в работе в настоящий момент, а также поисках новых перспективных вложений. Более того, спустя полчаса этих разглагольствований к отцу присоединилась элегантная дама почтенных лет, которая оказалась финансовым директором Seven Park Capital, и теперь разговор вёлся в её присутствии. Проведя в таком духе несколько часов, Мэтт покинул кабинет, примыкающий к библиотеке, с видом, будто его пытали, и подумал уже, что в этом и состояло то самое наказание, которым угрожал отец. С другой стороны, он понимал, что если бы не пребывал в таком моральном напряжении, возможно, эта встреча показалась бы ему довольно интересной и познавательной. Пока султан занимался важными делами — преумножал своё и без того баснословное состояние, — его «гарем» предавался беззаконию и развлечениям. Братья Мейсоны явились с твёрдым намерением поупражняться в крикете, приведя с собой пару растерянных и весёлых приятелей из соседних поместий. Мэтт, недолго думая, призвал под знамёна Дени и мистера Коллинза — в качестве почётного арбитра и единственного хранителя старинных правил. Началось нечто, отдалённо напоминавшее благородную игру. А если говорить точнее, то её безумную пародию. Так, по крайней мере, виделось это дворецкому, который с невозмутимым — хотя и слегка напряжённым — видом наблюдал за творящимся на лужайке безобразием. Он то и дело поправлял воротник, будто его душила невидимая рука, и вставлял замечания — и в голосе его сквозила безнадёжность: — Мистер Чарльз, бита предназначена для отражения мяча, а не для дуэли с собственной тенью — прекратите размахивать ею в воздухе. Мистер Мэтью, пробежка между калитками предполагает, что вы бежите, а не прогуливаетесь неторопливо. Мистер Дени… пожалуйста, уберите руку от калитки, она не упадёт, не беспокойтесь. Молодёжь под опекой Коллинза честно старалась. Но отсутствие практики и общая атмосфера веселья делали своё дело. Относительно сносно держались Мэтт и Мейсоны, помнившие прежние наставления Коллинза, а также Дени — ловкий и быстрый ученик, схватывающий всё на лету. Мэтт замахнулся так энергично и отбил мяч с таким усилием, что тот улетел прямиком в кусты роз мистера Беллами. Дени, не задумываясь, самоотверженно ринулся за ним, вызвав одобрительные крики. Чарльз, один из приятелей Мейсонов, пытаясь поймать мяч, грациозно разлёгся на лужайке. Мистер Коллинз закрыл лицо рукой, но со стороны могло показаться, что он просто поправляет очки — если бы в этот момент они на нем были. Игра постепенно превратилась в представление, где главным было не соблюдение правил, а смех и летящие во все стороны мячи. Даже мистер Коллинз, в конце концов, не выдержал и позволил себе едва заметную улыбку. Он готов был признать, что иногда можно просто подурачиться. За всем этим прекрасным хаосом, словно с балкона театра, наблюдал лорд Эшфорд. Он стоял на восточной террасе, выходящей на луг, и казался равнодушным, но в душе чувствовал себя незваным гостем на этом празднике жизни. Оттуда, с лужайки, доносились смех, крики, удары биты по мячу — звуки простой человеческой радости, в которой ему не было места. И в этот миг он почувствовал одиночество так остро, что неприятный морозец прошёлся по коже. — Не желаете присоединиться, сэр? — раздался рядом почтительный голос. Стив приблизился мягкой походкой, внимательно следя за выражением лица хозяина. — Полагаю, они были бы счастливы видеть вас в игре. Лорд медленно покачал головой, не отрывая взгляда от зелёной лужайки. — Нет. Не хочу становиться грозовой тучей, нависшей над их весельем. Пусть резвятся. — Он замолчал на мгновение, и в его обычно твёрдом взгляде мелькнуло что-то, отдалённо похожее на нежность. — Мой сын… довольно спортивный молодой человек, не находишь? — О… — Стивен сглотнул, чувствуя, как в горле образуется предательский комок ревности. Он заставил себя улыбнуться. — Мэтью и впрямь демонстрирует впечатляющие успехи. Я слышал, он увлекается греблей? А раньше, кажется, играл в футбол за школьную команду? — Да, именно так, — рассеянно кивнул лорд, и его губы тронула лёгкая, едва уловимая улыбка, обращённая к фигуре сына, ловко отбивавшего мяч. — Невероятно одарённый мальчик. Порою кажется, в нём воплотилось всё то лучшее, что я упустил. Впрочем, приступ незваной меланхолии постепенно отступил, растаяв под напором куда более привычных и жгучих чувств. В наблюдательном взгляде Себастьяна Эшфорда, скользившем по гибким, загорелым юношеским телам, которые резвились на лужайке, медленно, но верно разгорался знакомый огонь — в нём зрела новая идея. Он смотрел уже не как отец или посторонний зритель, а скорее как заинтересованный коллекционер, который оценивает диковинных бабочек, или как охотник, высчитывающий момент для выстрела в прекрасное животное. Ему захотелось приручить этот хаос, подчинить его своей воле, обладать этой молодой энергией — так, как он умел и любил это делать. *** Лорд Эшфорд не вспоминал об обещанном наказании ещё несколько дней, и Мэтт уже начал надеяться, что отец остыл и великодушно простил им с Дени шалость. Наступили тихие, меланхоличные дни начала июня, омрачённые лишь капризами погоды: после тёплого, почти знойного конца мая пришла пора прохлады и затяжного дождя, застлавшего парк серой дымкой. Вынужденный отказаться от привычных занятий на воздухе, Мэтью всё чаще коротал время в закрытых помещениях. Он погрузился в компьютерные игры вместе с Дени, который, на удивление, в эти дни оказался почти постоянно свободен. Казалось, лорд намеренно освободил его от обязанностей, удовлетворяя свои потребности исключительно со Стивом. Лишь пару раз Дени пришлось ненадолго отлучиться, чтобы «развлечь» гостей отца — но это были отдельные эпизоды. Мэтт также нанёс визит вежливости братьям Мейсонам, где ему пришлось чинно пить чай в гостиной под бдительными взорами их родителей, отвечая на вопросы об учёбе и планах на будущее. Чтобы скрасить однообразие и заодно не отупеть от безделья, он стал помогать отцу — выполнял мелкие поручения и понемногу, с любопытством, вникал в работу семейного фонда, разбирая бумаги в кабинете под мерный стук дождя по оконным стеклам. Однажды после обеда, когда он уже успел вздремнуть на террасе (день выдался на удивление тёплым, и дождь наконец отступил), к нему явился Коллинз. Дворецкий остановился в почтительной позе и сообщил, что ровно через полчаса лорд Эшфорд ожидает его в своих личных апартаментах. Мэтт сразу понял — неспроста. Обычно их встречи проходили в библиотеке или кабинете — местах официальных, пусть и семейных. Личные апартаменты отца были территорией совсем иного порядка, куда его могли бы позвать лишь по одной, вполне определённой причине… Сердце Мэтта забилось часто и громко, словно пытаясь вырваться из груди. Во рту внезапно пересохло. Он испытывал двойственную тревогу: боялся, что отец наконец переступит ту самую грань — и в то же время смутно надеялся на это. Следующие тридцать минут прошли в лихорадочной суете. Юноша провёл их под струями прохладного душа, стараясь смыть остатки сна и приглушить нервную дрожь, а затем долго и бестолково перебирал вещи в гардеробе, будто от выбора одежды зависела его дальнейшая судьба. Он ловил себя на ощущении, что ведёт себя как полный псих, но остановиться уже не мог. Предвкушение и страх сплелись воедино где-то под рёбрами. Едва Мэтт переступил порог гостиной отца, его взгляд приковала к себе шокирующая картина. Посреди комнаты, в разноцветном пятне света, отфильтрованного витражным окном, стоял обнажённый Дени. Его руки, перехваченные широкими кожаными ремнями, были вытянуты вверх и пристёгнуты к цепи, свисавшей с потолочной балки. Сосредоточив взгляд, ошеломлённый Мэтт понял, что лакей не полностью гол. У основания его члена, туго стягивая плоть, чёрным кольцом лежал ремешок, а другой — поддерживал напряжённые яйца, выставляя их напоказ. Член Дени стоял багровым, отчаянно пульсирующим столбиком, явно готовым к эякуляции, но тугая кожа не давала ему кончить. Заворожённо сделав шаг ближе, Мэтт разглядел источник стимуляции. Глубоко внутри парня работал массивный вибратор. Он двигался с медленной, но неумолимой точностью, и каждый раз, когда его верхушка упиралась вперёд, контур отчётливо проступал под гладкой кожей живота Дени — жутковатый, но эротичный силуэт. Глаза Дени были полуприкрыты, влажны от наслаждения и боли. Он смотрел на Мэтта расплывшимся, полным мольбы взглядом, но не мог сказать ни слова — его рот был заполнен кожаным кляпом, туго застёгнутым на затылке. Лишь приглушённый стон вырывался из его груди каждый раз, когда вибратор, совершая свой размеренный, безжалостный ход, прижимался к простате. Неподалёку, в изящной позе прислонившись к резной колонне, стоял полуобнажённый Стив. Его стройное, подтянутое тело было облачено лишь в узкие чёрные стринги и сложную систему кожаных ремней, туго оплетавших грудь и плечи. За спиной послышались шаги. Мэтт обернулся и тут же столкнулся с любопытным и чуть насмешливым взглядом отца. Лорд Эшфорд стоял совсем близко, в руках он держал небольшой чёрный пульт. — Завораживающее зрелище, не находишь? — его голос прозвучал низко и бархатисто. Он нажал кнопку, и вибратор внутри Дени заработал значительно быстрее. Тот громко замычал, запрокидывая голову, его лицо вспыхнуло и вены на шее напряглись. — Особенно когда он вот так… реагирует. — Прекрати его мучить! — вырвалось у Мэтта, хотя его собственное тело предательски откликалось на происходящее. Вид Дени, пылающего от боли и наслаждения, лишал рассудка. — Во всём был виноват только я! Зачем ты делаешь это с ним?! Лорд Эшфорд мягко улыбнулся, и в его глазах вспыхнул обычный хищный огонёк. — С Дени всё в полном порядке, поверь. Он получает ровно то, о чём сам мечтал. — Он сделал паузу, внимательно изучая реакцию сына. — Но если хочешь ему помочь… я не против. Подойди и прикоснись. Покажи, каким ты можешь быть милосердным. Мэтт замер лишь на мгновение, а затем бросился к Дени. Его пальцы обхватили горячий, пульсирующий член юноши, и ответом стал глухой судорожный стон. Ловким движением Мэтт расстегнул застёжку ремешка. В тот же миг уретра на багровой, напряжённой головке раскрылась, и из неё хлынула мощная, горячая струя, заливая живот Дени, руки Мэтта и паркет под ними. Младший Эшфорд на мгновение застыл, наблюдая за последствиями своего действия, а затем его рука скользнула ниже. Он ухватился за торчащее основание вибратора. Игрушка не поддалась сразу, но Мэтт не отступал. Он покрутил её и потянул вниз — медленно, настойчиво, чувствуя, как тело Дени содрогается в судорожных спазмах. Ноги лакея подкашивались, он безвольно повисал на ремнях. Наконец, с отчётливым влажным звуком вибратор полностью вышел. Мэтт, снова начавший дышать, держал в руках гибкий, длинный, маслянисто блестящий предмет толщиной напоминавший член его отца. С яростью он швырнул его в угол и метнул в сторону лорда Эшфорда взгляд, полный гнева и осуждения. Затем его пальцы потянулись к кляпу, и он осторожно извлёк его изо рта Дени. — Всё… всё в порядке, — прохрипел тот, с трудом переводя дух и пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Я не пострадал, не волнуйся. Это было… даже хорошо. — Ты сильно недооцениваешь выносливость нашего Дени, — насмешливо проговорил отец, и Мэтт услышал, как расстегнулась пряжка его ремня. Лорд Эшфорд шагнул за спину лакея. Его руки грубо раздвинули ягодицы, обнажив растянутое, влажное и пульсирующее отверстие. Он направил свой твёрдый и тяжёлый член к входу и одним резким движением вонзил его до самого основания. Дени вновь содрогнулся всем телом, его глаза закатились под веками, а из пересохшего рта вырвался сдавленный стон, больше похожий на вопль. — Присоединяйся, — пригласил сына старший Эшфорд, обеими руками разводя в стороны бёдра лакея и приподнимая их выше, открывая его ещё сильнее. — Уверен, и для тебя внутри найдётся местечко. Он создан, чтобы вместить нас обоих. Неподалёку тихо, но отчётливо хмыкнул Стив. В его глазах вспыхнула смесь ревности и хмурого ожидания. Он почти надеялся, что его тоже позовут — чтобы уже тройное проникновение превратило это нежное и тесное отверстие в бесформенную дыру. Не потому, что он так жаждал навредить Дени, а потому, что отчаянно мечтал, чтобы лорд, наконец, пресытился новеньким и утратил к нему всякий интерес. — Давай же… — шептал Дени сквозь стоны, пока лорд продолжал медленно, глубоко двигать бёдрами, — я хочу этого, прошу… Я выдержу, не переживай… Мэтт замер на мгновение, его взгляд метнулся от отца к Дени, чье тело напряглось в развратной и соблазнительной дуге. Воздух застревал в его легких, а в висках стучало: нельзя, нельзя. Но пальцы уже дрожали у пряжки ремня, а внизу живота всё ярче разгоралось всепоглощающее желание. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Его руки скользнули по влажной коже живота Дени, чувствуя, как под ними вздрагивают мышцы, огладили грудь, подразнили твердые горошины сосков. Он вплотную подошёл к нему спереди и остановился между приподнятых и раздвинутых бёдер, ощущая жар отцовского дыхания. Близко, слишком близко. Его собственный член, твёрдый как сталь и требовательный, жаждал занять место рядом с массивным, пульсирующим членом отца. От одной этой мысли у Мэтта потемнело в глазах, а в висках застучала кровь. Нервы сковывали его движения, и первая попытка войти в заполненное отверстие Дени спереди оказалась неудачной — казалось немыслимым вместить в него ещё что-то. Но затем сильная, уверенная рука отца отпустила бедро Дени и обхватила его орган. Лорд Эшфорд твёрдо направил его, без колебаний вставляя в то самое узкое пространство — выше своего собственного члена, в напряжённую, влажную от обилия смазки промежность. Сквозь туман возбуждения Мэтью ощутил, как плоть поддается — не просто впускает, а затягивает его, словно зыбучие пески, обволакивая невыносимо тесным, обжигающим влажным жаром. Он инстинктивно двинул бёдрами вперёд, вгоняя себя целиком, до самого основания. Стало тесно до головокружения — стенки сдавливали его так сильно, что дыхание перехватило. Он чувствовал каждый мускул, каждую пульсацию тела Дени и так близко — раскалённую, мощную плоть отца, движущуюся в том же ритме. Это было слишком непозволительно — и именно поэтому наслаждение, хлынувшее мощной волной, оказалось таким сокрушающим, таким запретным и абсолютным, что всё внутри Мэтта оборвалось и рухнуло в бездну. Дени издал протяжный крик-стон, в котором смешались боль и откровенное наслаждение. Его тело выгнулось в судороге, вызванной двойным проникновением, по подбородку стекала тонкая струйка слюны, а глаза, залитые слезами восторга, в немой мольбе уставились в потолок. Лорд Эшфорд плотно прижимался к висящему на ремнях Дени сзади, в то время как Мэтт входил в него спереди. Два члена, словно слившиеся в едином порыве внутри жаркого, распахнутого тела, почти не двигались — отец и сын замерли, наслаждаясь интимностью момента, странным единением через плоть третьего. Но сам Дени не мог оставаться неподвижным: его бёдра мелко подрагивали, он непроизвольно двигался, насаживаясь на два великолепных ствола, заполнявших его до предела. Внутри стало просторнее, влажно и невыразимо хорошо, каждый мускул адаптировался к новым ощущениям. Он кончил снова, судорожно и беззвучно, но продолжал жадно двигаться, словно пытаясь вобрать в себя каждую каплю этого опьяняющего удовольствия, пока была возможность. Мэтт медленно поднял голову, его взгляд утонул в заплаканных, покорных глазах Дени. Он чуть подался вперёд, и их губы встретились в дрожащем, солёном от слёз поцелуе. Дени ответил почти отчаянно, его язык словно искал утешения и близости во рту Мэтта. Затем взгляд Мэтта скользнул в сторону. Рядом было лицо отца — влажные от пота виски, нахмуренные брови, полуоткрытые губы, выдыхающие горячий воздух. Сердце Мэтта заколотилось чаще. Он колебался лишь мгновение, прежде чем его дрожащая рука коснулась скулы отца, а большой палец робко провёл по его нижней губе. Лорд Эшфорд замер, его тёмные глаза, полные страсти, расширились от неожиданности. Он словно балансировал на тонкой грани запрета. Но затем что-то сломалось. Он, позабыв все данные самому себе обещания, отпустил себя, резко наклонившись и захватив губы сына в жадный, властный поцелуй. Это был не поцелуй отца — это был поцелуй мужчины, голодного и властного. Язык грубо вторгся в рот Мэтта, и тот ответил с абсолютной готовностью и даже радостью, потерявшись в этом двойном объятии — тела Дени снизу и жгучих губ отца, пожирающих его с неистовой, уничтожающей всё на своём пути страстью. Они забыли о времени, застыв в плотном, словно осязаемом воздухе комнаты. И лишь тонкие, едва уловимые спазмы тела Дени, его внутренние мышцы, сжимающиеся в нежной, но настойчивой перистальтике, вывели всех троих из оцепенения. Волна удовольствия прокатилась по сжатому каналу, заставив два зажатых в нём члена вздрогнуть и напрячься одновременно. Лорд Эшфорд и Мэтт почувствовали, как их тела сковала одна и та же мощная судорога. Глухой стон сам собой вырвался из груди Мэтта и утонул в ещё длящемся поцелуе с отцом. Они кончили почти синхронно, заливая горячими потоками нутро лакея, который, в свою очередь, содрогнулся в новом оргазме от этого ощущения полноты и жара. Рядом раздался сдавленный, хриплый вздох. Машинально обернувшись, Мэтт увидел Стива. Тот, с болезненным напряжением в лице, наяривал свой большой, толстый член кулаком, не в силах больше сдерживаться. Его сперма брызнула на пол короткими толчками, словно ставя жирную точку в этом развратном спектакле. Отец и сын ещё какое-то время медленно, лениво двигались внутри расплавленного, залитого семенем тела Дени, продолжая целоваться — уже медленнее, глубже, со странной нежностью. Наконец Мэтт отстранился, и его член с влажным звуком покинул отверстие юноши. На него сразу накатила волна оглушительного стыда, смешанного с таким же оглушительным удовольствием. Его губы пылали, распухшие от поцелуев отца. А сквозь туман в голове и тяжёлое дыхание он чувствовал на себе невыносимо горячий взгляд лорда — полный гордости и удовлетворения. Лорд Эшфорд молча расстегнул кожаные ремни, освобождая запястья Дени. Ослабевшее тело лакея тут же рухнуло бы на пол, если бы Мэтт не подхватил его вовремя. — Позаботься о нём, — бросил отец коротко, словно демонстрируя, что здесь он закончил. Он даже не взглянул на них, повернувшись к Стиву, который всё ещё стоял, опёршись о колонну и тяжело дыша после недавнего оргазма. Властная рука лорда легла на затылок старшего лакея, и тот безропотно опустился на колени. Мэтт понял — спектакль для него окончен, но для отца он продолжается. Не говоря ни слова, он обнял Дени за плечи и повёл его прочь, в сторону своих апартаментов. Позже они лежали на широкой кровати, завернувшись в мягкие халаты, и их влажные после душа волосы оставляли тёмные пятна на подушках. Снаружи медленно сгущались сумерки, окрашивая комнату в тёплые, размытые тона. Приятную тишину нарушал только ровный звук их дыхания, тиканье часов да шелест ветра в деревьях за окном. Мэтт лежал на спине, уставившись в узорную лепнину потолка, его пальцы бессознательно скользили по запястьям Дени, ощущая под подушечками выпуклые красноватые полосы, оставленные ремнями. Он, движимый поздно пришедшим раскаянием, уже провёл тщательный, почти медицинский осмотр, даже зажёг фонарик на телефоне, чтобы проверить участок, раздраженный грубым вторжением — ничего серьёзного. Да, анальное отверстие всё ещё было приоткрыто, выглядело воспалённым и, должно быть, ныло, но разрывов и крови не было. — Для меня это далеко не впервые, — сказал Дени, видя его тревогу. — И я неплохо ко всему такому приспособился. Нанесу мазь перед сном — и завтра буду свеж, как огурчик. Хотя… — он лениво откинулся на подушку, — после особенно интенсивных нагрузок сэр Себастьян обычно даёт мне неделю отдыха. Думаю, и на этот раз так будет. Мэтт медленно выдохнул, и часть напряжения отпустила его. Но среди этого набора эмоций — стыда, остаточного возбуждения, растерянности — чётко выделялось одно: чувство вины перед Дени. Он пошёл на поводу у отца, у своей собственной тёмной стороны, хотя где-то глубоко внутри понимал, что лучше этого не делать. — Мне до сих пор стыдно, — проговорил он. — И не только за то, что произошло там, что я делал с тобой… Но и за то, что происходит во мне. Иногда мне хочется странных вещей. Мой отец… Он странно действует на меня. Словно я не могу дышать рядом с ним. Я боюсь и хочу — сам не знаю, чего. Это ненормально. Дени повернулся к нему на бок, опираясь на локоть. Его взгляд был ласковым, он не оценивал и не осуждал. — С тобой всё в порядке, Мэтью. Ты просто… просто чувствуешь. И в этом нет ничего плохого. — Он легонько коснулся губами его виска. — Ты человек, а не статуя в парке Эшфорд-холла. Тебе позволено хотеть. Или не хотеть. Как и стесняться своих желаний. Мэтт закрыл глаза, позволяя словам Дени осесть где-то глубоко внутри. Эротическое напряжение между ними постепенно сменилось на другое — тёплое, глубокое чувство понимания и доверия. Они целовались медленно, лениво, без спешки, словно заново узнавая друг друга без посторонних глаз. Потом Дени легко щёлкнул его по носу. — А ты в курсе, что уже время ужина? — Значит, пора, пора, я проголодался, — Мэтт легко сполз с кровати и потянулся. — Надеюсь, сегодня миссис Макмиллан на десерт приготовила мой любимый лимонный пирог с безе. Они оделись в простую удобную одежду, и уже через несколько минут шли по длинному коридору в главную столовую. Казалось, что весь стыд и тяжесть остались в комнате Мэтта, вернее, в его душевой, смытые струями воды. И теперь они были готовы смотреть в глаза всему миру — или по крайней мере, лорду Эшфорду.