Wednesday

Для Уэнсдей Адамс не существовало ни месяцев, ни недель, ни дней. Существовало Сейчас. Она стояла в абсолютной, идеальной тьме. Не в темноте, где есть хоть намек на свет, а в истинном вакууме, где не было ничего. Ни звука. Ни запаха. Ни ощущения собственного тела. Только ее сознание, плывущее в бесконечном черном океане. Ее последнее воспоминание было кристально четким: лицо Кассиана, искаженное ужасом и яростью, в момент, когда ее воля, ее собственное одиночество, стало кислотой, разъедающей его сущность. Она не чувствовала боли. Лишь холодное, безразличное удовлетворение от решенной задачи. Враг уничтожен. Школа в безопасности. Логичный финал. И затем... это. Тишина. Ее мысли тексли с нечеловеческой скоростью, обрабатывая вечность за микросекунды. · Интересно. Небытие. Куда более... лаконично, чем я ожидала. Ни ангелов, ни демонов. Ни суда. Просто... ничего. Элегантно. · Они там справились? Наверняка справились. Энид, несомненно, устроила истерику. Юджин пытался ее утешить своими пчелами. Предсказуемо. · Отец будет безутешен. Мать попытается найти в этом поэзию. Брат... брат, возможно, впервые замолчит. На минуту. · Жаль виолончель. Осталась незаконченная соната. · Эта тьма... она не просто пустота. Она... тяжелая. Давящая. Как будто ты не в пустоте, а в самом центре черной дыры, где даже время сломалось и перестало иметь значение. · Кассиан... исчез. Полностью. Не осталось даже эха. Хорошо. Значит, метод сработал. Я не застряла здесь с ним. Я застряла здесь вместо него. Принято. Внезапно в идеальную тишину ворвался звук. Нет, не звук. Ощущение. Сначала слабое, как далекая вибрация скрипичной струны. Оно было чужим, но до боли знакомым. В нем была... тоска. И ярость. И какая-то отчаянная, неистовая надежда. · Что это? Сбой в системе? Или у небытия тоже бывает несварение? Вибрация усиливалась.Она начала обретать форму. Она была... шумной. Громкой. Диссонирующей. В этой тьме, где царил идеальный порядок несуществования, этот шум был вопиющим нарушением всех правил. · Это... похоже на Энид. Тот самый ее вопль, когда она смотрит трогательные видео с щенками. Только... сильнее. Гораздо сильнее. Потом появился второй поток.Более тихий, упорядоченный, жужжащий. В нем были картинки. Воспоминания. О ней. Очень четкие. · Юджин. И его рои. Как неожиданно. Они... пытаются до меня докричаться? Мило. И безнадежно. Она наблюдала за этими попытками со стороны,как ученый наблюдает за интересным, но бесперспективным экспериментом. Они пытались кричать в заброшенный колодец. И вдруг что-то изменилось. Шум и жужжание слились во что-то новое. Что-то острое. Пронзительное. Что-то, что резало тьму не грубой силой, а точностью. Это было похоже на луч лазера в кромешной тьме. И в этом луче она узнала... себя. Не свою виолончель, не свои саркастичные замечания. А свою волю. Ту самую, холодную, стальную решимость, с которой она стерла Кассиана. Это чувство шло откуда-то извне, но было ее самой сутью. · ...Интересно. Они нашли мой отпечаток. Умно. Не ожидала от них такой... изобретательности. Луч стал твердым.Он больше не просто светил, он прострелил тьму, создав туннель. И в конце этого туннеля она увидела смутные очертания — знакомую оранжерею, искаженные лица Энид и Юджина, гримасы боли и усилия. И тут до нее дошло. Прошли не минуты. Прошли месяцы. Они все это время... боролись за нее. Искали способ. Не смирились. В ее бесконечно быстром, холодном разуме что-то дрогнуло. Появилась одна-единственная, нелогичная, невыразимая словами мысль. · ...Они моя стая. Сад Юджина был островком спокойствия. Воздух, напоенный ароматом меда и цветущих растений, должен был умиротворять, но лишь оттенял внутреннее напряжение двух друзей. Энид нервно теребила в руках перо смычка, а Юджин бездумно водил пальцем по гладкой, но холодной поверхности собранного медальона. Энид сдавленно «Он светился. Энергия была. Мы все сделали правильно... но это было как звонить по телефону, у которого отключен микрофон. Мы слышали гудки, а она... нет.» Юджин поднимает на нее задумчивый взгляд «Может, не «не слышала». Может, она слышала, но... не поняла, Он отложил медальон и жестом подозвал к себе несколько пчел. Они послушно сели на его ладонь. «Вот смотри. Если матка улетает далеко-далеко, просто кричать «вернись!» — бесполезно. Нужно... указать дорогу домой. Нужно оставить для нее след. Самый сильный, самый яркий след — это... ее улей. То место, откуда она улетела.откуда звонок.» Энид перестала теребить перо. Слова Юджина падали на благодатную почву ее собственных догадок. «ты хочешь сказать... мы звали ее, но не показали путь? Мы использовали вещь, которая связана с ее жизнью...» — Она посмотрела на перо. — «...чтобы найти ее после...» — Она не договорила, сглотнув ком в горле. Юджин кивает, его глаза становятся все шире от осознания. —«Именно! Мы пытались найти ее душу с помощью... музыки. А нужно было искать... дверь. Ту самую, через которую она ушла.» Оба они замолчали, и в тишине сада их мысли работали с одинаковой сумасшедшей скоростью. Пазл складывался. Энид медленно, выговаривая каждое слово «Нам нужен... другой якорь. Не якорь ее жизни. А... Якорь Перехода.» Юджин смотрел на нее, завороженный. «То, что осталось от нее в тот самый миг. Не память о том, какой она была. А физический след того, как она ушла. То, что навеки впитало энергию ее последнего поступка, ее жертвы.» Юджин шепотом «Как... шрам. На самом мире. В том месте, где она его разорвала.» Они переглянулись, и ужас, и надежда одновременно отразились на их лицах. Они поняли, что их следующая цель — не библиотека и не личные вещи. Их цель — эпицентр взрыва. То самое место в Главном зале, где все произошло. «Но... это место запечатано. И после всего... там должно быть страшно.» Энид сжимает кулаки, и в ее глазах загорается знакомый огонек решимости «Страшно было ей. Одной. А нас двое. И у нас есть ее медальон и ее музыка.» — Она подняла перо. — «Мы найдем этот Якорь. Мы должны. Потому что это единственный способ не просто позвать ее, а проложить для нее мост прямо к порогу.» После тяжелого разговора в саду Юджин остался среди ульев, чтобы успокоить расстроенных пчел и собраться с мыслями. Энид же, сжав в кармане перо смычка, побрела обратно в замок. Мысли ее гудели, как рой: Якорь Перехода, шрам, Главный зал... Это было страшно, почти неподъемно. Она толкнула дверь в свою комнату, ожидая привычного удара — вида пустой, идеально чистой половины Уэнсдей. Удар был. Но совсем другой. Воздух в комнате был неподвижным, густым, как сироп. И он был наэлектризован. Не в буквальном смысле, а на магическом уровне. Энид остановилась на пороге, ее оборотнечьи чувства взвыли тревогой. Что-то было не так. Что-то изменилось. Она медленно вошла, оглядываясь. Все было на своих местах. Кровать застелена, книги аккуратно сложены, черные свечи стояли нетронутыми. Но было ощущение. Слово кто-то только что вышел. Не физически, а... энергетически. Как будто эхо какого-то мощного всплеска все еще висело в воздухе, заставляя мурашки бежать по коже. Энид подошла к своему столу, затем к окну. Ничего. Она повернулась к половине Уэнсдей. И тут ее взгляд упал на черный блокнот с серебряной застежкой, лежащий на столе. И она поняла. Он лежал не так, как она его оставила. Энид отчетливо помнила, что после их провала в оранжерее она в расстройстве бросила его на край стола, и он лежал под углом, почти падая. Сейчас он лежал параллельно краю стола, идеально ровно, аккуратнее некуда. Застежка была закрыта. Сердце Энид заколотилось чаще. Она подошла и осторожно, как будто боясь спугнуть, прикоснулась к обложке. От нее исходил едва уловимый холодок. И тут до нее дошло. Эта странная энергетика, это чувство присутствия... оно не было враждебным. Оно было... знакомым. До боли знакомым. Оно было тем же чувством, что витало в комнате, когда Уэнсдей часами сидела над своими схемами, полностью погруженная в работу. Это была энергия сверхъестественной концентрации. Она здесь была, — промелькнула безумная мысль. Не физически. Ее... воля. Ее внимание. Энергия их провального ритуала, их крика, достигла-таки цели. Но не как призыв, а как... толчок. Он что-то в ней разбудил. Заставил вслушаться. И теперь, когда они с Юджином разгадали главную загадку и решили искать Якорь Перехода, сама Уэнсдей, из своей черной вечности, откликнулась. Не словом, не знаком. Едва уловимым сдвигом предмета в физическом мире. Поправкой застежки. Наведением порядка. Это был ее способ сказать: «Я здесь. Я слышу. Идите дальше». Энид не испугалась. Напротив, странное спокойствие наполнило ее. Она больше не чувствовала себя одинокой в этой безумной миссии. Они были на связи. Пусть и через вселенную тишины. Энид застыла у стола Уэнсдей, ее пальцы все еще чувствовали холодок от блокнота. Это мимолетное, почти призрачное подтверждение связи придало ей странной решимости. Она медленно обернулась и, не решаясь больше ничего трогать, побрела к своей кровати, чтобы хоть на минуту сбежать от давящей тяжести происходящего. Она плюхнулась на матрас, уткнувшись лицом в радужную подушку, и закрыла глаза, пытаясь осмыслить все: диалог с Юджином, Якорь Перехода, и этот тихий, леденящий знак... Внезапно раздался глухой, но настойчивый стук в дверь. Энид вздрогнула. Стук был слишком вежливым, слишком правильным, чтобы быть Юджином или кем-то из ее друзей. Прежде чем она успела крикнуть «войдите» или притвориться спящей, дверь бесшумно отворилась. В проеме, залитая светом из коридора, стояла фигура. Высокая, строгая, в бежевом свитере и с идеально уложенными волосами. Мэрилин Торнхилл. Его лицо выражало мягкую, почти материнскую озабоченность. Он вошел без приглашения, тихо закрыв дверь за собой. Торнхилл.. голос тихий, медовый, полный фальшивой нежности «Энид, дорогая. Я просто не могла пройти мимо. Мне сказали, что ты выглядишь... ну, очень расстроенной сегодня. И после всего, что случилось...» — Она сделал паузу, её взгляд скользнул по комнате, на секунду задержавшись на нетронутой половине Уэнсдей, и вернулся к Энид. —«Мы все до сих пор скорбим. Это совершенно нормально.» Энид медленно села на кровати, насторожившись. Ее волчьи инстинкты, притупленные горем, внезапно зашевелились. Что-то было не так. Его визит был слишком... своевременным. Энид сдержанно «Я в порядке, мисс Торнхилл. Просто... устала.» Торнхилл делает еще шаг в комнату, её взгляд становится пристальным изучающим «Конечно, конечно. Но знаешь, я не только как психолог. Я как человек, который тоже ее знал. Уэнсдей была... особенной. И ее уход оставил рану во всех нас.» — Она вздохнул, сложив руки. — «Иногда кажется, что некоторые не могут смириться с утратой. Начинают искать странные способы справиться с болью. Даже... опасные.» Энид почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её слова были обманчиво мягкими, но в них сквозило предупреждение. «Я видела, как вы с Юджинм бродили по школе поздно вечером. И сегодня утром вы выглядели очень озадаченными.»— Она мягко улыбнулась, но в её глазах не было тепла. —«Я просто хочу предложить свою поддержку. Чтобы вы не увлеклись... ну, скажем так, нездоровыми фантазиями. Надежда — это прекрасно, дорогая. Но надо уметь отличать ее от одержимости. Это может привести к новым травмам.» Её слова висели в воздухе, сладкие и ядовитые. Она не предлагала помощь. Она зондировала почву. Она выясняла, что они знают, во что верят и как далеко зашли. Энид поняла. Это не была забота. Это был контроль. Кто-то мог заметить их возню у оранжереи или в вентиляции. И теперь Торнхилл, как образцовая служащая администрации, пришла «оказать поддержку», чтобы они не натворили чего-то, что нарушит хрупкий покой Невермора. Энид встает с кровати, ее голос становится тверже «Спасибо за беспокойство, мисс Торнхилл. Но мы с Юджином просто... помогаем друг другу справиться. Никаких опасных фантазий.»— Она посмотрела прямо на неё, стараясь не моргнуть. Торнхилл держала ее взгляд на мгновение дольше, чем было необходимо, все так же улыбаясь своей пластиковой улыбкой. «Я рада это слышать.»— Она повернулся к выходу. —«Помни, моя дверь всегда открыта. Не неси свое горе в одиночку.» Дверь закрылась за ней так же бесшумно, как и открылась. Энид осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как адреналин пульсирует в ее висках. Её визит был не поддержкой. Это было предупреждение. Их засекли. И теперь время работало против них вдвойне. Им нужно было найти Якорь Перехода и провести ритуал до того, как взрослые решат, что их «нездоровые фантазии» требуют вмешательства. Она устало вздохнула, ее нервы были натянуты как струны. Ей нужно было воздуха. Пространства. Она отворила стеклянную дверь и вышла на небольшой балкон, утопающий в лунном свете. Ночной ветерок трепал ее разноцветные пряди волос. Энид облокотилась на холодные перила, глядя на огромную, холодную луну, висевшую над спящим Невермором. Тишина и одиночество стали невыносимыми. И тогда она заговорила. Тихо, почти шепотом, обращаясь не к пустоте, а к тому самому угрюмому силуэту, который, как ей казалось, должен был стоять рядом, упершись руками в перила и с презрением разглядывая лунный пейзаж. Голос Энид был прерывистый, уставший «Она пришел, представляешь? Торнхилл. Спрашивала, не сошла ли я с ума от горя. Говорила про «нездоровые фантазии». — Она горько усмехнулась. — Если бы она только знала... Она замолчала, сжимая перила так, что костяшки побелели. «Я пытаюсь, понимаешь? Мы с Юджином... мы пытаемся найти какой-то способ. Но все так... сложно. И страшно. И я не знаю, хватит ли у нас сил.» Ветер принес из леса запах хвои и влажной земли. Энид закрыла глаза, и перед ней всплыл образ — не тот, что она сама придумала, а настоящий. Уэнсдей, сидящая на этой же кровати, с каменным лицом, рассказывающая историю. Ту самую историю. Энид шепчет, словно боясь спугнуть воспоминание «Я помню, как ты рассказала мне про Скорпиона. Про тех уродов...» — ее голос дрогнул от ярости. —«И про то, как ты... отомстила. Ты сказала, что это научило тебя никогда не позволять миру видеть твою боль. Показывать им только... ледяную ярость.» Она открыла глаза, и в них стояли слезы — не от жалости к себе, а от ясного, острого понимания «И сейчас... сейчас я понимаю это.Если ты покажешь, что тебе больно, что ты сомневаешься... они воспользуются этим. Они придут и скажут, что твоя борьба — это «нездоровая фантазия». Она выпрямилась, смахнула слезу тыльной стороной ладони. Луна освещала ее лицо, на котором детская наивность окончательно сменялась взрослой решимостью. «Ты была права. Всегда. Силу нужно беречь для дел, а не для демонстрации. Боль нужно прятать за ярость. А сомнения... сомнения нужно давить.»— Она повернулась к пустому месту рядом с собой, и ее голос стал твердым, почти стальным. —«Мы найдем тебя. Не потому, что это правильно или здорово. А потому, что это наша месть. Миру, который забрал тебя. Всем, кто думает, что мы просто должны «справиться с утратой». Мы вытащим тебя вопреки всему. Это и будет нашей... ледяной яростью.» Энид стояла, сжимая холодные перила балкона, ее слова повисали в ночном воздухе, смешиваясь с шепотом ветра. Она только что произнесла свою клятву — мрачную, полную решимости и отчаяния. Тишина. Только далекий крик ночной птицы. И тогда... Раздался голос. Четкий, безжизненный, знакомый до мурашек. Он прозвучал не в ушах, а прямо у нее в голове, словно ржавый гвоздь, вогнанный в сознание. «Сентиментальность — признак слабости, Синклер. Ярость должна быть холодной. Как скальпель. А не как твой воющий вой.» Энид резко дернулась, обернулась так быстро, что у нее закружилась голова. Ее сердце бешено заколотилось, ожидая увидеть ту самую бледную кожу, те самые темные глаза, устремленные на нее с привычным презрением. Но балкон был пуст. Абсолютно пуст. Никого. Только тени, отбрасываемые лунным светом, и ее собственное, внезапно испуганное отражение в темном стекле двери. Сначала по спине пробежала волна леденящего ужаса. Не от голоса, а от его отсутствия. От осознания, что его источник — она сама. Ее разум, сломленный горем и стрессом, начал подавать ей голоса. Она слышала галлюцинации. Энид шепотом, голос дрожит «Нет... Нет-нет-нет...» Она отшатнулась от перил, прижимая руки к вискам, словно пытаясь выжать из головы навязчивый звук. Слова Уэнсдей — такие точные, такие ее — эхом отзывались в черепной коробке. «Признак слабости.» Может, Торнхилл была права? Может, она и вправду сходила с ума? Одержимость, отчаяние, ночные вылазки, разговоры с самой собой... Теперь вот голоса. Она зажмурилась, пытаясь отдышаться. Но чем больше она пыталась выбросить этот голос из головы, тем четче он звучал. Это был не просто случайный обрывок памяти. Это был ответ. Прямой, безжалостный и абсолютно в ее стиле. И тогда, сквозь панику, пробилась другая мысль. Что если... это не безумие? Что если ее клятва, ее обращение к самой сути Уэнсдей, ее «ледяная ярость»... что если это сработало? Не как призыв, а как... настройка. Как будто она нащупала правильную частоту и на мгновение поймала ответный сигнал из той самой тьмы, где время текло иначе. Она стояла, дрожа, разрываясь между ужасом перед надвигающимся безумием и ослепительной, пугающей надеждой. Она слышала голос. Его не было. Она была одна. Она была не одна. Энид медленно опустила руки. Ее дыхание выравнивалось, но в глазах читалась не решимость, а глубокая, экзистенциальная тревога. Она больше не могла доверять собственному восприятию. Но и отказаться от этой ниточки, пусть и воображаемой, она тоже не могла. Она посмотрела на луну, которая теперь казалась холодным, безразличным оком. Энид очень тихо, проверяя реальность «Если это ты... дай еще один знак. Дай знать, что я не сошла с ума.» Но в ответ была только тишина. Голос умолк, оставив ее одну в зыбком мире, где граница между реальностью и безумием была стерта в пыль. Энид с тихим щелчком закрыла стеклянную дверь, отсекая прохладу ночи и мучительные видения. Комната поглотила ее своей привычной, давящей тишиной. Она медленно дошла до своей кровати и опустилась на край, радужные покрывала казались сейчас кричаще-неестественными, чужими. Она закрыла глаза, и перед ней, словно на старую, изношенную пленку, проступил тот самый образ. Не призрак с балкона, а живая, настоящая память. Новогодняя вечеринка. Шум, гам, море огней. Вспоминался до этого момент как Уэнсдей успокаивая буйную Энид у дверного прохода..не сказав ни слова, Уэнсдей медленно, почти невесомо, подняла руку. Тыльной стороной холодных, бледных пальцев она коснулась щеки Энид. Прикосновение длилось мгновение — ледяное, шелковистое, парализующее. В нем не было ни ласки, ни нежности в привычном понимании. Это было… благодарность. Признание. Молчаливое и самое искреннее, на которое она была способна. И в глубине ее темных, как бездонные колодцы, глаз читалось что-то, чего Энид тогда не поняла. А потом она просто развернулась и растворилась в темноте коридора, уходя на свою последнюю битву с Кассианом. Сейчас, сидя на кровати, Энид поняла. Поняла все. То не было простым жестом.То было прощанием. Уэнсдей знала. Знала или чувствовала, чем может закончиться ее противостояние с духом. И в последний миг своей старой жизни она позволила себе это — немое, совершенное прощание с единственным человеком, который сумел пробиться сквозь ее стены. Слезы, наконец, хлынули из глаз Энид. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы очищения. Она не сходила с ума. Тот голос на балконе… он был не галлюцинацией. Он был ответом. Эхом того самого прощания, долетевшим сквозь время и пространство. То прикосновение, холодное и безмолвное, было таким же якорем, как перо или медальон. Якорем их связи. И Уэнсдей, откуда бы она ни была, нашла способ напомнить о нем. Энид сжала в кулаке край одеяла, ее голос прошептал в тишину комнаты, обращаясь к пустой половине «Ты попрощалась тогда. Потому что думала, что это конец. Но это не конец.»— Она подняла голову, и в ее мокрых от слез глазах загорелся новый, неистовый огонь. —«Это было не «прощай». Это было «до свидания». И я это свидание обеспечу. Что бы там ни думала Торнхилл. Что бы ни требовалось сделать. Я тебя верну. Потому что ты моя муза. И я не дам тебе остаться в темноте.» Энид не стала ждать ни секунды. Решимость, рожденная из расшифрованного прощания, горела в ней, как раскаленный уголь. Она бесшумно выскользнула из комнаты и быстрыми шагами спустилась в коридор, ведущий к комнате Юджина. Она постучала негромко, но настойчиво. Сначала в ответ была тишина, потом слышны были шаркающие шаги, и дверь приоткрылась. Юджин стоял на пороге, заспанный, с взъерошенными волосами, в пижаме с пчелками. Он с трудом фокусировал взгляд. Юджин сиплым от сна голосом «Энид? Что случилось? Который час?» Энид входит в комнату, закрывая за собой дверь «Время, Юджин. Время случилось. Оно играет против нас.» Она говорила тихо,но в ее голосе была такая напряженная энергия, что Юджин тут же проснулся окончательно. «Что? Почему? Что-то произошло?» «Торнхилл уже настороже. Она пришла ко мне, Юджин. «Проверить», не сошла ли я с ума от горя. Если мы будем ждать, к утру она может пойти к Уимс, и нам перекроют кислород. Нам перекроют доступ везде. Нас будут проверять. У нас не будет второго шанса.»— Ее слова лились стремительным потоком. Юджин, все еще пытаясь прийти в себя, сел на край кровати и провел рукой по лицу. «Подожди... просто... подожди до утра. Ночью все только опаснее. Мы уставшие, мы можем все испортить...» Энид резко садится рядом с ним, хватая его за руку «Нет. Мы не можем ждать.»— Она посмотрела на него, и в ее глазах он увидел не истерику, а леденящую уверенность. —«Я слышала ее, Юджин.» Юджин замер. «Кого?» «Уэнсдей. Ее голос. В своей голове. Она ответила мне. Она сказала...» — Энид на мгновение замолчала, переводя дух. — «Она сказала, что ярость должна быть холодной. Это была она. На сто процентов. Не мое воображение. Не сон. Это был ответ. Значит, мы на правильном пути. Значит, связь работает, но она... тонкая. Как паутина. И она может порваться в любой момент. Если мы будем ждать, эта ниточка может исчезнуть. Мы не можем рисковать. Нам нужно идти. Сейчас.» Юджин смотрел на нее, и его первоначальный испуг постепенно сменился пониманием, а затем и той же решимостью. Он видел, что Энид не бредит. Она была собранна и страшна в своей уверенности. Юджин медленно кивает, вставая с кровати «Холодной, да?»— Он глубоко вздохнул и потянулся за своим свитером.— «Ладно. Значит, сейчас. Идем искать этот твой Якорь Перехода. Пока все спят.» Дверь комнаты Юджина бесшумно закрылась за ними. Они замерли в пустом, погруженном в ночной полумрак коридоре. Только аварийные светильники отбрасывали призрачные блики на старинные портреты и гобелены. Воздух был неподвижен и напряжен. Юджин шепотом, похожий на жужжание «И куда теперь? Главный зал запечатан, мы это уже выяснили.» глаза Энид, привыкшие к темноте, быстро осматривают окружение «Не обязательно сам зал. Мы ищем не дверь, а... осколок. Энергию, которая выплеснулась наружу в тот миг. Она могла... отпечататься где-то рядом.» Она медленно пошла по коридору, плетя теорию на ходу, ее тихий голос эхом отзывался под сводами. «Представь взрыв. Волна. Она идет от эпицентра. И самые крупные, самые заряженные осколки...»— она остановилась и посмотрела на огромное арочное окно в конце коридора, выходящее как раз в сторону Главного зала. — «...часто застревают ближе всего к точке выброса. Но не в самой точке.» Она подошла к окну. На широком каменном подоконнике лежала пыль и несколько засохших листьев, занесенных сюда ветром. Но ее взгляд привлекло не это. В самой раме окна, в узкой щели между камнем и старым стеклом, что-то слабо поблескивало. «Юджин... смотри.» Он подошел ближе.Энид осторожно, кончиками пальцев, извлекла из щели маленький объект. Это был не кристалл. Это был осколок черного стекла или чего-то похожего на обсидиан, но не просто сколотый. Он был причудливо изогнут, словно застывшая капля или слеза. И внутри него, в самой глубине, пульсировал крошечный, едва уловимый фиолетовый огонек. Он был холодным на ощупь и словно вбирал в себя весь окружающий свет. Якорь Перехода. Не просто вещь Уэнсдей, а часть того взрыва магии, что ее поглотил. Физическое воплощение момента ее перехода. В этот самый миг из-за поворота коридора послышались размеренные шаги и луч фонарика скользнул по стене. Ночной обход охраны. Энид и Юджин прижались к стене в глубокой нише за статуей какого-то мрачного ученого.Сердца колотились так громко, что, казалось, эхо разнесется по всему коридору. Охранник приближался. Еще пара секунд — и луч света выхватит их. Внезапно из соседнего класса раздалсягромкий треск — вероятно, с полки упала старая чучельная птица или что-то в этом роде. Охранник ругнулся себе под нос, развернулся и направился на проверку шума. Они выдохнули. Дрожащими руками Энид сжала в кулаке осколок-слезу. Он пульсировал в такт ее сердцу. Энид еле слышно «Все. У нас есть все. Теперь... оранжерея. Пока они отвлечены.» Они не стали ждать. Прокравшись, как тени, они двинулись обратно, к спасительной вентиляционной решетке, держа в руках последний ключ к спасению своей подруги. Удача была на их стороне, но они знали — это ненадолго. Спустившись в пустой коридор, Юджин замер, сжимая в руке светящийся осколок-слезу. Его взгляд был прикован к массивным запечатанным дверям Главного зала, видневшимся в конце перехода. Юджин упрямо «Энид, мы должны попробовать. Это же эпицентр! Самый сильный след должен быть именно там! Этот осколок... он просто подтверждает, что мы рядом. Настоящий Якорь — там, внутри!» Энид хватает его за локоть, резко одергивая «Нет, Юджин! Это ловушка! Там не просто запечатано, там... пропитано всей этой историей. Мы не знаем, что осталось от Кассиана! Этот осколок — он уже здесь. Он вырвался наружу. Он и есть ключ. Нам не нужно лезть в самое пекло!» Юджин вырывает руку, его обычно кроткое лицо искажено упрямством «Но он слишком слабый! Смотри, он еле светится! А там... там может быть что-то, что даст нам настоящую силу! Мы должны попробовать! Или ты хочешь снова потерпеть неудачу из-за того, что мы испугались?!» Энид.. ее глаза вспыхивают желтым «Это не трусость, это здравый смысл! Мы не можем рисковать всем из-за твоего чутья! У нас есть то, что нужно! Мы идем в оранжерею и проводим ритуал. Точка.» Юджин отступает на шаг, и в его глазах читается обида и решимость «Тогда я пойду один.» Энид смотрела на него с недоверием. «Ты с ума сошел? Один?!» «Ты сказала — время против нас. Значит, нужно действовать на двух фронтах. Ты идешь в оранжерею, готовь все. А я... я быстро. Я просто загляну. Если ничего нет — я сразу к тебе. А если...»— Он не договорил, но его взгляд был красноречивее любых слов. Прежде чем Энид успела его остановить, он развернулся и быстрыми шагами направился к залу. Энид хотела бежать за ним, схватить, затащить обратно, но что-то остановило ее. Его упрямство. Его желание сделать все наверняка. Сжав кулаки, она с гневом развернулась и побежала в противоположную сторону — к вентиляционному ходу, ведущему в оранжерею. Юджин подбежал к запечатанным дверям. Замок и чары были непробиваемы. Он обошел дверь, безнадежно водя руками по холодным камням стены. И тут его взгляд упал на вентиляционную решетку внизу стены, почти у самого пола. Она была старая, чугунная. И она была... деформирована. Края ее были оплавлены и почернели, будто от чудовищного жара, исходившего изнутри зала в тот роковой миг. Никто не стал менять ее при уборке, ведь она была неприметной и не считалась важной. Сердце Юджина заколотилось. Он упал на колени и с силой уперся пальцами в прутья. Металл с противным скрипом поддался. Выгоревшие и ослабленные заклепки не выдержали. С одним последним усилием он оторвал решетку и отодвинул ее в сторону. Перед ним зиял черный, узкий лаз. Оттуда пахло пеплом и озоном. Сердце Юджина бешено колотилось. Он был прав. Путь был. Оставалось только проверить, что осталось внутри. Юджин пролез через узкий лаз, и его охватила мертвая, гнетущая тишина Главного зала. Воздух был спертым и густо пах пылью, смешанной со сладковатым запахом оплавленного камня. Лучи луны, пробивавшиеся сквозь высокие запыленные окна, выхватывали из мрака очертания поврежденных скамеек и черное, похожее на шрам, пятно в центре зала — эпицентр. Сердце его бешено колотилось. Он сделал шаг, и его ноги вдруг подкосились. Не от страха перед призраками, а от внезапного, острого воспоминания. Первая вылазка. Хижина Гейтс. Темнота. Ложное чувство безопасности. И затем... всепоглощающая боль, когти, впивающиеся в него, ощущение, что жизнь утекает... Он едва не рухнул на колени, схватившись за грудь, где шрамы все еще иногда ныли. Это место, это ощущение опасности оживило самый страшный момент его жизни. «Что я делаю? Я снова лезу туда, куда не стоит...» — пронеслось в голове. Но затем он вспомнил Энид. Ее решимость. Ее веру. И тот осколок, что она держала в руке. Он глубоко вдохнул, заставляя дрожь в ногах утихнуть. Не ради себя. Ради нее.Ради Уэнсдей. Он заставил себя подняться и начал осматриваться, стараясь не смотреть прямо на темное пятно, от которого веяло ледяным холодом. Его руки скользили по поверхностям — обугленным краям подиума, оплавленным камням. Он искал что-то, что будет излучать энергию, как тот осколок. И его пальцы наткнулись на что-то мягкое, рыхлое, завалявшееся в щели между двумя сдвинутыми взрывом камнями. Он вытащил это. Это была тетрадь. Небольшая, в кожаном переплете, почерневшем от копоти и времени. На обложке не было ни названия, ни имени. Сердце его упало. Какая-то старая чья-то тетрадь... Бесполезная находка. Он уже было хотел отшвырнуть ее, но что-то заставило его открыть. Страницы были пожелтевшими, истертыми по краям. И на первой же странице, выведенное аккуратным, старомодным почерком, было стихотворение. Не план, не схема, а загадка. «Чтобы мёртвый обрёл путь назад, Где начало и конец подземных грёз, Не ищи в пляске огненных следов подряд, Вернись к истокам слёз. Там, где камень холодный хранит её покой, И земля шепчет имя, что время унесло, Не плачем, а светом, горячим, неживой, Растопи хрустальное чело. Лишь тогда, когда слеза сольётся с тишиной, И эхо прошлого пронзит ночную гладь, Явится тропа, что лишь одной душой Сможет воспользоваться опять.» Юджин перечитал строки несколько раз, его мозг, отточенный разгадыванием загадок Уэнсдей, заработал. «Вернись к истокам слёз»... «Где камень холодный хранит её покой»... «Растопи хрустальное чело»... Он понял. Это не было указанием искать что-то здесь. Это была карта для следующего шага. Ритуал в оранжерее был неполным. Чтобы он сработал, им нужно было вернуться к самому началу. Туда, где все закончилось официально. К могиле Уэнсдей. И сделать что-то там. Он судорожно сунул тетрадь за пазуху и пополз обратно к лазу. У него не было энергетического артефакта. Но у него было нечто, возможно, более ценное — инструкция. Он должен был найти Энид. Они должны были идти на кладбище Юджин, задыхаясь, выскочил из вентиляционного хода и помчался по коридорам к оранжерее. Его сердце колотилось не только от бега, но и от находки. Он ворвался в оранжерею, ожидая увидеть Энид за подготовкой ритуала. Тишина. Только шелест листьев. «Она ушла? Почему?» Он выбежал во двор, озираясь по сторонам. И тут его взгляд приковал свет в окне кабинета директора Уимс. В третьем часу ночи. Легендарный «ночной ковер» для нарушителей комендантского часа. Чью-то ночную вылазку пресекли. «Энид...» — с ужасом подумал он. Их план рухнул, едва успев начаться. Внезапно из глубокой тени под массивным дубом послышался сдавленный шепот Энид «Юджин! Тут!» Он рванулся на голос. Энид прижалась к стволу дерева, ее лицо было бледным, но на нем читалось облегчение. Энид шепотом, полным ярости «Это не я. Это мой идиот-кузен, Маркус. Решил, что полная луна — отличный повод устроить пробежку в облике по школьной территории. Его загнали в кабинет к Уимс как раз, когда я шла к оранжерее. Мне пришлось прятаться.» Юджин тяжело вздохнул с облегчением. Но времени на радость не было. «Слушай, я нашел кое-что. Не то, что мы искали, но...»— Он судорожно достал из-за пазухи почерневшую тетрадь и тыкал пальцем в загадку. —«Смотри!» Энид, хмурясь, всмотрелась в строки при лунном свете. По мере прочтения ее брови поползли все выше на лоб. Энид с недоверием «Юджин... это какая-то старинная чепуха. Стишки. Ты рисковал, пробрался в зал, и все ради этой... поэзии?» Юджин нетерпеливо «Нет! Это не чепуха! Это карта! «Вернись к истокам слёз» — это же очевидно! Кладбище! Ее могила! «Растопи хрустальное чело» — это про памятник! Нам нужно туда! Ритуал в оранжерее не сработает сам по себе! Этому нужно... завершение. Там!» Энид смотрела на него, как на безумца. Идти ночью на кладбище? Из-за строчек в старой книжке? Это звучало как чистейшее безумие. Но потом она посмотрела на его глаза. Он не бредил. Он был абсолютно серьезен и уверен в своей правоте. И она вспомнила голос Уэнсдей в своей голове. Вспомнила осколок-слезу у себя в кармане. Разве ее собственные ощущения не были таким же безумием для постороннего? Они уже зашли слишком далеко, чтобы отступать из-за логики. Энид тяжело вздыхая, сдается «Ладно. Хорошо.»— Она сжала в кармане осколок. — «Допустим, ты прав. Значит, наш «маяк»... мы должны зажечь его не здесь, а прямо над ее... над пустым местом. Чтобы свет шел прямо из-под земли.» Она снова взглянула на освещенное окно кабинета Уирт. Кузен отвлек на себя все внимание. У охраны теперь был настоящий нарушитель. Это был их шанс. Энид решительно «Идем. Пока они разбираются с Маркусом. У нас есть час.» Двое друзей, вооруженные загадкой из прошлого и осколком надежды из настоящего, растворились в ночных тенях, направившись к кладбищу — месту, где история Уэнсдей Адамс официально закончилась. И где они надеялись дать ей новый старт. Граница Невермора осталась позади, поглощенная мокрой пеленой дождя. Холодные струи хлестали по спинам Энид и Юджина, моментально промочив их насквозь. Грязь на тропинке превратилась в скользкую, липкую жижу, засасывающую ботинки. Энид дрожа от холода и отвращения «Ненавижу это! Ненавижу дождь, ненавижу грязь, ненавижу это кладбище и всю эту идиотскую идею! Мы промокшие, грязные сумасшедшие, бегущие к могиле нашей подруги с какой-то... сгоревшей книжкой!» Ее голос срывался на визгливую нотку. Единственным источником света был жалкий лучик фонарика в руке Юджина, который выхватывал из тьмы лишь мутную завесу дождя и корни деревьев, похожие на скрюченные пальцы. Юджин поправляя зонтик, который его мама настойчиво засунула ему в рюкзак «на всякий случай» «Тихо! Кто-то услышит!» «Кто?! Призраки?! Они и так все здесь!»— она нервно озиралась, ее оборотнечьи чувства обострились до предела, рисуя в каждом шорохе невидимых монстров. Они шли, прижавшись друг к другу под маленьким зонтиком, который скорее был символом надежды, чем реальной защитой. До кладбищенской ограды оставалось уже не больше сотни метров, когда... Послышался шорох. Не просто шлепок дождевой капли о лист. А целенаправленный, быстрый шорох в кустах прямо справа от них. Густой, мокрый шелест, будто что-то крупное и проворное резко сменило позицию. Они замерли на месте, как вкопанные. Фонарик в дрожащей руке Юджина рванулся в сторону звука. Дрожащий луч выхватил из тьмы две пары светящихся точек. Желтых, узких, как у хищника. Из мокрых кустов, освещенных дрожащим лучом фонаря, показалась не просто лапа. Это была мохнатая, с мощными когтями лапа, явно принадлежавшая крупному зверю. Но что-то было не так... ее движения были резкими, порывистыми, лишенными природной грации. И доносившееся ворчание было не просто угрозой — в нем слышались боль и растерянность. Энид резко дергая Юджина за рукав «В кусты! Быстро!» Они кубарем скатились в колючие заросли с противоположной стороны тропы,затаив дыхание. Сердца стучали так громко, что, казалось, должно было быть слышно за километр. И тут из-за поворота тропы вышла... девушка. Юная оборотня, лет шестнадцати. Ее одежда была порвана, лицо исцарапано ветками, а в глазах стояли паника и незаконченная боль превращения. Одна ее рука была уже почти полностью звериной лапой, вторая — еще человеческой, с когтями, прораставшими из-под ногтей. Она не патрулировала. Она бежала. От своей первой, неуправляемой, болезненной трансформации под полной луной. Юджин прижавшись к мокрой земле, шепчет Энид прямо в ухо «Это... это же не патруль...» Энид сжимая его руку так, что костяшки белеют «Хуже. Это катастрофа. Если ее найдут тут, нас найдут тоже. Нам нужно... нам нужно сделать что-то. Или бежать. Прямо сейчас.» Они замерли в грязных кустах, затаившись не от хищника, а от жертвы, чья беда могла стать концом всей их миссии. Дождь лил не переставая, смывая их следы, но и приближая момент, когда их обнаружат. Взгляд Энид метнулся по земле, выхватывая из мокрой травы подходящий камень — не слишком большой, чтобы бросить далеко, и не слишком маленький, чтобы не издать звука. Юджин смотрел на нее с немым вопросом, его пальцы судорожно сжимали фонарик. —«Прости,» — прошептала Энид, и прежде чем он успел среагировать, она резким, точным движением швырнула камень в густые заросли в противоположную сторону от кладбища. Камень с глухим шлепком упал в грязь, но звук был достаточным. Девушка-оборотень с болезненным рычанием резко развернула голову в сторону шума, ее светящиеся глаза сузились от инстинктивной настороженности. На мгновение ее внимание было полностью отвлечено. —«Бежим!»— Энид резко схватила Юджина за руку. Они выскочили из укрытия и, пригнувшись, бросились бежать не по тропе, а напрямик, через колючие кусты и мокрую траву, к темному силуэту кладбищенской ограды. Их ноги скользили в грязи, дождь хлестал по лицам, но они не останавливались. Позади послышалось недоуменное ворчание, а затем — громкий, вызывающий лай другого оборотня. Кто-то из взрослого патруля нашел заблудившуюся девушку. И теперь их двое — испуганный подросток и опытный страж. И оба теперь знали, что в темноте кто-то есть. —«Быстрее!»— задыхаясь, прошипела Энид, таща Юджина за собой. Они проделали последние метры до чугунной ограды кладбища как в кошмарном сне. Энид, не раздумывая, просунула фонарик между прутьев и отжала их с помощью него, создав узкую лазейку. –«Лезь!»— она практически втолкнула Юджина внутрь и пролезла следом, едва не застряв. Они оказались на территории кладбища, прижавшись к холодному, мокрому металлу ограды. Снаружи были слышны голоса, уже совсем близко: — ...чужие запахи! Двое! Идут к кладбищу! —Уимс будет не рада... Ищи! Сердце Энид упало. Их нашли. Вернее, нашли их следы. Теперь патруль будет обыскивать территорию. У них было минуты, не больше. —«Прячемся,»— ее голос был хриплым от страха и бега. —«И ищем могилу. Быстро!» Они оторвались от ограды и побежали меж темных надгробий, спотыкаясь о невидимые в темноте камни. Луч фонарика скакал по мраморным ангелам и склепам, выхватывая имена и даты. Они искали одно-единственное имя, понимая, что часы их свободы, а с ними и все надежды, истекли. Любой шорох, любой луч другого фонаря мог означать конец. Энид и Юджин метались между могилами, их сердца бешено колотились, а уши ловили каждый звук снаружи — каждый окрик, каждый лай приближающейся погони. Энид задыхаясь «Если нас найдут... Скажем, что я не могла спать. Из-за... горя. А ты пошел со мной, чтобы я не была одна.»— Голос ее дрожал, план звучал нелепо и жалко. Юджин трясущимися руками пытаясь удержать фонарик «Уимс никогда не поверит! Нас же ищут как преступников!» Луч фонарика скользнул по очередному надгробию из темного мрамора, и на мгновение выхватил высеченное имя: «УЭНСДЕЙ АДДАМС ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА ОНА НИКОГДА НЕ БЫЛА КАК ВСЕ» «WENDY ADDAMS IS A DORABLE DAUGHTER AND SISTER WHO HAS NEVER BEEN LIKE OTHER PEOPLE» Они замерли. Энид почувствовала, как подкашиваются ноги. Она сделала шаг вперед и упала на колени перед холодным камнем, ее пальцы дрожащими провели по резным буквам. Энид шопётом «Нашли...» Юджин лихорадочно роясь в карманах «Загадка! «Растопи хрустальное чело»! Слеза! Быстро!» Энид вытащила осколок-слезу. Он лежал на ее ладони, все так же холодный и мерцающий тусклым светом. Юджин в это время судорожно достал из своего рюкзака маленькую стеклянную колбочку, в которую обычно собирал редкие сорта меда. Он тыкал пальцем в строки загадки, перечитывая их вслух, голос срывался «Не плачем, а светом, горячим, неживой, Растопи хрустальное чело.» —«Светом!»— выдохнула Энид. —«Фонарик!» Она прижала осколок к холодной поверхности надгробия, прямо под именем Уэнсдей. Юджин, поняв, навел луч фонарика прямо на кристалл. Произошло невероятное. Камень, обычно непроницаемый и твердый, под лучом света начал таять. Не как лед, а как воск. Он не стекал, а становился мягким, податливым, живым. А в его центре осколок-слеза начал растворяться, превращаясь в сияющую, переливающуюся всеми цветами радуги жидкость — самую настоящую, магическую слезу. —«Колба!»— крикнула Энид. Юджин, не дыша, поднес колбочку. Энид аккуратно, словно священный эликсир, скатила жидкую слезу с поверхности камня в стеклянный сосуд. В колбе переливалась и пульсировала мягким светом слеза Уэнсдей Адамс — не метафора, а самая настоящая, собранная с ее могилы, воплощение ее перехода и обещания возвращения. И в этот самый момент с другой стороны кладбища раздался громкий голос: —Здесь! Я нашел их следы! К центральным могилам! Луч фонарика выхватил из тьмы решительное, перепачканное грязью лицо Энид. Взгляд ее горел. В руке она сжимала колбу, где пульсировала жидкая слеза — их безумная победа. —«Обратно. Через ограду. Быстро, пока они не окружили нас!»— ее шепот был резким, командирским. Они рванули назад к тому месту, где пролезли. Юджин, дрожа, просунул фонарик между прутьев, снова отодвинув их. Они выскользнули наружу, как выброшенные пробки, и тут же рухнули в ту же самую липкую, холодную грязь. —«Ах! Мой свитер! Снова! — Энид фыркнула, с отвращением глядя на розовую ткань, покрытую черными разводами. — Это уже непоправимо! Лучше бы я надела что-то черное, как она...» Но ворчание ее было уже без прежней истерики. Сквозь раздражение пробивалась... почти что радость. Лихорадочная, нервная, но радость. Они поднялись и, не скрываясь уже, побежали по тропинке обратно к Невермору. Дождь, словно смилостивившись, начал стихать. —«Как мы попадем обратно?»— задыхаясь, спросил Юджин, сжимая в кармане колбу, словно драгоценность. —«Так же, как и вышли!»— отрезала Энид. —«Через нашу вентиляцию. Если кузена все еще держат у Уимс, значит, все охраны еще на улице, ищут нас. Им в голову не придет, что мы уже возвращаемся.» Она говорила стремительно, мозг ее работал на пределе, выстраивая план на ходу. Грязь хлюпала в ботинках, мокрые волосы липли к лицу, но она почти не замечала этого. Мысль о том, что они держат в руках ключ, что они вот-вот увидят ее — настоящую, живую, с ее вечным недовольным выражением лица — будоражила ее сильнее любого адреналина. —«Представь, она очнется и первое, что увидит, — это мой грязный свитер,»— вдруг хохотнула Энид, и в смехе этом слышались истерика и безумное облегчение. —«Она точно скажет что-то вроде: «Синклер, твой внешний вид оскорбляет само понятие эстетики». Юджин смотрел на нее с широко раскрытыми глазами, но потом и сам неуверенно улыбнулся. Они были грязные, мокрые, пахшие страхом и землей, но они были на шаг ближе. Они несли домой не неудачу, а самую настоящую магию, заключенную в маленькой стеклянной колбочке. И ради этого можно было испачкать хоть тысячу розовых свитеров. Энид и Юджин, промокшие, перепачканные в грязи с головы до ног, пробирались по темному коридору к спасительной двери в комнату Энид, уже предвкушая долгожданный отдых и подготовку к финальному ритуалу. И тут из тени выплыла высокая, величественная и абсолютно бесшумная фигура. Ларисса Уимс стояла перед ними, скрестив руки на груди. Ее лицо, обычно выражавшее лишь легкую усталость, сейчас было искажено ледяной яростью. Уимс голос низкий, вибрирующий от сдержанного гнева «Мисс Синклер. Мистер Оттингер.»— Ее взгляд скользнул по их грязной одежде, по их бледным, испуганным лицам. —«Объясните. Немедленно.» И это должно быть невероятно убедительно. Энид и Юджин замерли, как мыши перед удавом. Мозг Энид лихорадочно работал, перебирая оправдания. Энид запинаясь «Мисс Уимс, я... это я виновата. Полная луна... я не справилась с трансформацией. Побежала в лес... чтобы никого не напугать. А Юджин... он пошел за мной. Для поддержки. Чтобы я не натворила бед.» Она произнесла это на одном дыхании, умоляюще глядя на директора. Отмазка была до смешного нелепой. Опытная оборотня, каковой была Энид, не могла «не справиться» до такой степени, чтобы устроить ночной забег по грязи. Да еще и в компании пчеловода. Уимс медленно, с убийственным сарказмом, подняла одну бровь. Молчание повисло в воздухе, тяжелее свинца. Уимс ледяным тоном «Правда?» — Она сделала шаг вперед. — «Вы хотите сказать, что весь этот ночной переполох, поднятый патрулем, поиски потерявшейся ученицы, и ваше... текущее состояние — это результат вашей внезапной и абсолютной некомпетентности в вопросах собственной природы?» Энид потупила взгляд, чувствуя, как горит лицо. Юджин молчал, сжимая в кармане колбу со слезой так, что стекло могло треснуть. Уимс разворачивается к ним спиной «мой кабинет. Сейчас же. И будьте готовы к серьезнейшему разговору о последствиях и о том, чтобы ваши «поддержки» впредь ограничивались стенами учебного заведения» Дорога к заветной комнате и к надежде на спасение Уэнсдей оказалась перекрыта. Они шли по коридору, под конвоем, их планы рушились на глазах, а драгоценная колба с последним ключом к воскрешению подруги жгла карман Юджина, как раскаленный уголь. Они были в ловушке. Кабинет директора Уимс казался ловушкой. Воздух был густым от запаха старой бумаги, воска и невысказанного недовольства. Энид и Юджин стояли перед массивным столом, не смея поднять глаз, пока Уимс обрушивала на них шквал разочарования и праведного гнева. Она говорила об ответственности, о репутации Невермора, о том, как их безрассудство могло обернуться трагедией. —«...и если подобная выходка повторится хотя бы раз,»— голос Уимс стал тише, но от этого лишь опаснее, —«я не буду слушать никакие оправдания о «луне» или «поддержке». Понятно? Вас отчислят. Мгновенно. И я лично прослежу, чтобы ваши родители поняли всю серьезность проступка.» Угроза повисла в воздухе, тяжелая и окончательная. Энид кивнула, сглотнув ком в горле. Юджин пробормотал что-то невнятное. —«Теперь идите. И приведите себя в порядок. Вы выглядите неподобающе» — заключила Ларисса, с отвращением глядя на их запачканную одежду. Они вышли из кабинета, как ошпаренные, и только когда дверь закрылась за ними, позволили себе выдохнуть. —«Исключение...»— прошептал Юджин, все еще бледный. —«Она не шутила.»—«Зато мы живы-здоровы и не в карцере»— отозвалась Энид, и в ее голосе вдруг прорвалась истеричная смешинка. —«И знаешь что? Оно того стоило.» Они побрели по коридору, и по мере того как страх отступал, их настроение стало странно приподнятым. Адреналин искал выхода. —«Представляю, что бы сказала Уэнсдей, увидев нас такими,»— фыркнул Юджин. — «Выглядите как два несчастных пуделя, которых выгнали с собачьих бегов за неудачную стрижку». —«По крайней мере,мы не носим одно и то же похоронное платье из десятилетий в десятилетия», — парировала Энид, и они оба тихо рассмеялись, сгорбившись от смеха, который был больше похож на нервную разрядку. Они дошли до двери комнаты Юджина. Он остановился, вдруг став серьезным. —«Завтра.Оранжерея. После уроков.»— Он многозначительно потрогал карман с колбой. —«После уроков,»— кивнула Энид. — «И на этот раз никаких побегов» Она повернулась и пошла к своей комнате одна. Смех стих, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью. Но вместе с усталостью пришло и ясность.. Переосмысливая все — погоню, кладбище, слезу, выговор Уимс — Энид понимала одну простую вещь: они перешли Рубикон. Они украли у смерти ее добычу, пусть даже пока только в виде капли в колбе. Они бросили вызов правилам, природе, здравому смыслу. И они заплатят за это исключением, если хоть что-то пойдет не так. Но глядя на темный коридор, ведущий к ее комнате, к той самой пустой половине, Энид не чувствовала страха. Только тихую, стальную решимость. Они зашли слишком далеко, чтобы отступать. Завтра они поставят точку в этой истории. Или воскресят свою подругу, или сгорят вместе с ней, пытаясь. Другого пути не было. Дверь комнаты закрылась с тихим щелчком, окончательно отгородив Энид от внешнего мира. Она прислонилась к прохладному дереву, закрыв глаза, и несколько минут просто стояла так, прислушиваясь к тиканью часов и собственному неровному дыханию. Запах грязи и дождя все еще витал вокруг нее. Она скинула испачканный розовый свитер и джинсы, с отвращением швырнув их в угол. Приняв быстрый, почти ошпаривающий душ, она надела чистую, мягкую пижаму, но облегчение не приходило. Тяжесть происшедшего и предстоящего давила на плечи. Ее ноги сами понесли ее к окну. К тому самому горшочку с черной белладонной, которую Уэнсдей выращивала для своих мрачных опытов. Цветок все еще был жив. Его бархатистые, ядовитые лепестки не поникли, стебель стоял прямо и уверенно. Он не просто выживал — он процветал в ее отсутствие. Энид медленно протянула руку и коснулась холодного листа. —«Ты чувствуешь ее,да?»— прошептала она. —«Все это время... ты знал, что она не ушла до конца.» В голове у нее проносился вихрь мыслей, калейдоскоп воображаемых диалогов. «Она бы сейчас сказала, что мой план с камнем был «примитивным, но эффективным жестом отчаяния». Пожала бы плечами. Сказала бы, что грязь на свитере — это неизбежные издержки полевой работы.» «Она бы выслушала про угрозу исключения с таким видом, будто Уимс предложила ей вступить в клуб садоводов. «Исключение — это всего лишь смена декораций, Синклер. Не драматизируй».» «А если бы она узнала, что мы ходили на ее могилу... что мы трогали ее камень... она бы точно придумала для нас какую-нибудь изощренную пытку насекомыми.» Уголки губ Энид дрогнули в слабой улыбке. Эти мысли были не просто фантазиями. Это был ее способ чувствовать связь. Держаться за ту Уэнсдей, которую она знала. И тогда, в тишине комнаты, под пристальным взглядом ядовитого цветка, к ней пришло осознание. Ясное и неоспоримое. Она говорила себе, что делает это из дружбы. Из преданности. Из чувства вины. Но это была ложь. Глубокая, пронзительная правда была гораздо сложнее и... страшнее. Энид шепотом, так тихо, что слова почти терялись в тишине «Я все еще люблю тебя.» Она не сказала это как подруга. И не как сестра. Она сказала это с той болью и тоской, от которой сжимается горло и холодеют пальцы. С той яростью, с которой бросаются на амбразуру, чтобы защитить самое ценное. —«И это... так глупо» — продолжила она, уже обращаясь к цветку, как к единственному свидетелю. —«Ты же никогда... ты даже не смотришь в эту сторону. Ты вся в своих загадках и ядах. Ты видишь во мне назойливую мошкару, которую почему-то не стоит пришлепывать.» Она глубоко вздохнула, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. «Но я все равно это сделаю. Я верну тебя. Не для того, чтобы ты сказала мне «спасибо». И уж точно не для того, чтобы ты...взаимно ответила мне. А просто чтобы ты была. Чтобы я могла снова злиться на твои колкости и восхищаться твоим безумием. Чтобы ты была жива.» Она отступила от окна, смахнула слезы и легла в кровать, повернувшись лицом к пустой половине комнаты. Признание было сделано. Не вслух, не ей, а тишине и ночи. Но оно висело в воздухе, делая его еще более густым и значимым. Завтрашний ритуал был теперь не просто попыткой исправить ошибку вселенной. Это было признание в любви, высеченное в магии и надежде. Самое безнадежное и самое чистое из всех, что она когда-либо произносила.