Wednesday

Энид проснулась от того, что полуденное солнце било ей прямо в глаза. Она моргнула, пытаясь сообразить, который час. Голова была тяжелой, тело ныло в каждом мускуле, а на руках зудяще напоминали о себе царапины. Комната была залита непривычно ярким светом. Она потянулась к телефону — 12:47. Она проспала почти все утренние уроки. И тогда ее взгляд упал на вторую половину комнаты. Кровать была заправлена. Идеально, с армейской точностью. На столе лежал тот самый черный блокнот, рядом стояла перьевая ручка. Все было на своих местах. Но Уэнсдей там не было. На секунду сердце Энид упало. Неужели все это был сон? Страшный, прекрасный, безумный сон? Она сорвалась с кровати и подошла к столу. Нет, не сон. На идеально чистой поверхности лежал один-единственный предмет, которого там раньше не было. Небольшой черный камень, обточенный водой, почти идеально круглый. Рядом с ним лежала записка, исписанная острым, знакомым почерком. «Синклер. Твой вопиющий храп нарушал мой утренний моцион. Я отправилась устанавливать новый мировой порядок. Не мешай. P.S. Камень нашел на берегу озера. Напоминает твой мозг после вчерашнего — гладкий и пустой. На память.» Энид рассмеялась, поднимая камень. Он был холодным и гладким на ощупь. Это был не просто камень. Это был знак. Подтверждение того, что все было по-настоящему. Уэнсдей вернулась. И она была... собой. На сто десять процентов. Она быстро собралась, натянула самый яркий свитер, чтобы скрыть бинты на руках, и выскочила из комнаты. По дороге в столовую она проверяла телефон. Ни пропущенных звонков от директора, ни гневных сообщений от учителей. Казалось, их ночная вылазка осталась незамеченной для всех, кроме них самих. И тогда она увидела их. В столовой, за дальним столиком у окна, сидели Юджин и Агнес. Они что-то оживленно обсуждали, и Юджин даже улыбался. Агнес заметила Энид и робко помахала ей. Энид, сияя, подошла к столику, готовая поделиться своим облегчением. Но ее встретили не совсем те взгляды, которых она ожидала. Юджин и Агнес выглядели немного озадаченными. —«Энид! Ты в порядке?»— встревоженно спросил Юджин. —«Мы стучались к тебе утром, но ты не отвечала.»—«Да, просто... вырубилась,»— махнула рукой Энид, опускаясь на стул. Ее взгляд скользнул по пустому месту, где должна была сидеть Уэнсдей. —«А где... она?» Агнес и Юджин переглянулись. —«Эм...»— начала Агнес, нервно теребя салфетку. —«Она тут была. Но потом... приехали ее родители. Мистер и миссис Аддамс. На огромном, мрачном лимузине. Было очень... бурно.» Энид почувствовала, как улыбка застывает у нее на лице. —«Родители? Сейчас? Они... забрали ее?» —«Не совсем забрали»— вмешался Юджин, пытаясь смягчить удар. —«Они о чем-то быстро поговорили с директором Уимс, потом нашли Уэнсдей. Она собрала пару вещей и уехала с ними. Она выглядела... ну, как обычно. Никакой. Сказала только «решаем семейные вопросы». И все.» —«Куда?»— выдохнула Энид, чувствуя, как внутри все сжимается. «После всего... ее просто забрали? Без предупреждения? Без прощания?» —«Не знаем,»— честно призналась Агнес. — «Она ничего не сказала. Просто села в машину и уехала.» Горькая обида и разочарование подкатили к горлу Энид. Она так ждала этого утра, ждала возвращения к хоть какой-то нормальности, к их странной, но теперь в полной команде. А вместо этого — снова пустота. Она молча взяла свою кружку и пошла к автомату с какао. Налила себе большую порцию густого, сладкого напитка с зефирками и вернулась к столу. Она смотрела в парящие белые шарики, стараясь не показывать, как ей больно. Но с первым же глотком горячего, сладкого какао что-то отпустило. Тепло разлилось по телу, смывая остатки напряжения и обиды. Она вспомнила камень на своем столе. Записку. Она вспомнила, как Уэнсдей добровольно села с ними за стол. «Решаем семейные вопросы». Это звучало... нормально. По-аддамсовски жутковато, но нормально. Она не исчезла. Ее не забрали насильно. Она уехала по делу. И она обязательно вернется. Энид сделала еще один глоток и взглянула на Юджина и Агнес, которые смотрели на нее с беспокойством. —«Ничего,»— выдохнула она, и на ее лице снова появилась улыбка, уже более спокойная. — «Значит, у нее семейные дела. Разберется. Она же Уэнсдей. А пока...»— она подняла кружку, —«...пока у нас есть какао, история о том, как мы победили зло, и фотка спящей Торнхилл. Думаю, этого достаточно, чтобы пережить один день.» Они улыбнулись в ответ, и напряжение за столом сменилось облегчением. Пусть их четверка временно стала тройкой, их связь никуда не делась. Югдин, видя, что Энид пришла в себя, не удержался и подколол ее «Ну что, Синклер, как тебе вид из окна в полдень? Гораздо интереснее, чем лекция о фотосинтезе, да? Ты теперь официально чемпион по сну после апокалипсиса.» Но прежде чем Энид успела что-то ответить, ее рот полный зефира, Агнес перебила, ее глаза блестели от возбуждения «Да никаких уроков сегодня и не было!»— выпалила она. —«Все отменили! Вы же не видели, что тут творилось утром!» Энид уставилась на нее. —«Что? Почему?» —«Из-за Уэнсдей!»— объяснила Агнес, понизив голос до конспиративного шепота. —«Она просто... появилась в столовой на завтраке. Как ни в чем не бывало. Селa за свой стол, потребовала, чтобы тост подожгли еще раз, потому что он «недостаточно оплакан смертными».»— Агнес сдержанно рассмеялась. —«Вы бы видели лица всех! Люди роняли ложки, кто-то вскрикнул. Девушка из вашего класса, кажется, упала в обморок. Потом примчалась директор Уимс, ее лицо было... о, боже... оно было зеленым. Они куда-то ушли, а через пятнадцать минут объявили, что все занятия отменены на день в связи с... «внезапными техническими неполадками и необходимостью психологической поддержки для студентов».» Юджин присвистнул. —«Вот это да... Я проспал самое интересное.» —«Теперь весь «Невермор» на ушах,»— продолжила Агнес. —«Все только и говорят, что о том, куда она пропадала, как вернулась и почему родители забрали ее так срочно. Ходят самые безумные теории — от похищения инопланетянами до того, что она просто сидела в своей комнате все это время, экспериментируя с новыми ядами.» Тишина за столом повисла на мгновение, пока они осознавали масштабы случившегося. Их частная, страшная и героическая история стала достоянием общественности в виде абсурдных сплетен. И тогда Юджин не выдержал. Он фыркнул, затем его фырканье переросло в смех. —«Технические неполадки... Это они про нашу вентиляцию, что ли? Или про то, как Торнхилл...»— он понизил голос, — «...отключилась?» Энид тоже рассмеялась, чувствуя, как остатки напряжения окончательно уходят. —«А психологическая поддержка... это, наверное, после того, как половина школы увидела живого призрака за завтраком.» —«Самое забавное,»— добавила Агнес, —«что никто не знает про нас. Про то, что мы сделали. Все думают, что она просто... материализовалась» Они переглянулись — трое соучастников величайшей тайны «Невермора». Их смех был тихим, но в нем была вся гамма пережитых эмоций — от ужаса до триумфа. Энид обвела взглядом шумную столовую, наполненную перешептываниями и украдкой брошенными взглядами в их сторону. Но теперь эти взгляды не заставляли ее сжиматься. Внутри нее разливалось странное, спокойное тепло. —«Энид,»— тихо позвала Агнес, ее взгляд скользнул по забинтованным рукам подруги. —«Выглядит... серьезно. Думаю, царапины останутся. Надолго.» Энид посмотрела на свои ладони и слегка улыбнулась. —«Ничего. Будет что вспомнить. Кстати, у меня где-то есть мазь от шрамов, мама в прошлый раз привозила. Сейчас принесу.» Она поднялась и направилась к выходу, все еще чувствуя на себе любопытные взгляды. Дорога до комнаты казалась знакомой и в то же время новой. Она толкнула дверь, ожидая увидеть пустоту. Но комната не была пустой. Уэнсдей сидела на своей кровати, спиной к двери, и смотрела в окно. Она была уже в своем привычном черном платье, ее волосы были заплетены в идеальные косы. Казалось, ничего не изменилось. Энид замерла на пороге, сердце заколотилось от неожиданности и радости. —«Ты... ты уже вернулась?»— выдохнула она. —«Как дела? Все в порядке?» Уэнсдей медленно повернула голову. Ее выражение лица было невозмутимым, но в глазах читалась усталость. —«Семейные дела Аддамсов решаются быстро, эффективно и с максимально возможным уровнем драмы. Все в порядке.»— Она помедлила, изучая Энид. —«А теперь сядь. Нам нужно кое что обсудить.» Энид, немного ошарашенная, послушно опустилась на свою кровать напротив. Уэнсдей сложила руки на коленях. Ее взгляд стал острым, целенаправленным. —«То, что произошло... то, что вы сделали...»— она сделала небольшую паузу, подбирая слова, —«..остается между нами. Никто. Никогда. Не должен узнать правду. Ни директор Уимс, ни родители, ни... особенно... любопытные одноклассники.» Энид кивнула, не нуждаясь в объяснениях. Она и сама это понимала. —«Конечно. Мы уже договорились...» —«Нет,»— резко перебила ее Уэнсдей. —«Это не «договорились». Это — правило. Железное. Абсолютное.»— Она пристально посмотрела на Энид. —«Вы не просто храните секрет. Вы должны отрицать все. Всегда. Если кто-то спросит — вы ничего не знаете. Вы были в шоке. Вы думали, я мертва. Вы понятия не имеете, как я вернулась. Это — официальная версия. Понятно?» Ее тон не оставлял пространства для споров. Это был не совет. Это был приказ. Приказ от того, кто знал, каково это — быть в центре внимания, и кто люто ненавидел это. Энид сглотнула, понимая весь вес ее слов. Они должны были сделать вид, что ничего не происходило. Что их невероятное приключение, их жертвы, их победа — все это никогда не было. —«Понятно,»— тихо сказала она. —«Ни слова. Я поговорю с Юджином и Агнес.» —«Хорошо,»— Уэнсдей кивнула, и ее плечи чуть расслабились. Кажется, она ждала сопротивления. —«И... »— она отвела взгляд, снова глядя в окно, —«..спасибо. За соблюдение правил.» Это было все, что она могла сказать. «Спасибо» не за спасение, а за молчание. Но Энид поняла. Это был ее способ защитить их. Оградить от лишних вопросов, расследований и той самой славы, которую она презирала. Энид, поймав на себе пронзительный взгляд Уэнсдей, потянулась к тумбочке и достала тюбик с кремом от шрамов. Она молча принялась наносить прохладную мазь на заживающие царапины, чувствуя, как напряженная тишина в комнате становится все гуще. Каждый взгляд, украдкой брошенный на Уэнсдей, сидевшую с идеально прямой спиной и смотрящую в окно, был полон невысказанных вопросов. Она не выдержала. —«А там...»— голос Энид прозвучал тише, чем она планировала, срываясь на шепот. —«Там было страшно?» Уэнсдей не повернулась. Ее пальцы лишь чуть заметно сжали край матраса. —««Страх» — это эмоция. Там не было эмоций. Там было... ничто. Абсолютное.»— ее голос был ровным, безжизненным, как будто она читала доклад о погоде. —«Как быть книгой на полке, которую никогда не откроют. Ты существуешь, но не живешь. Не мыслишь. Не чувствуешь. Просто... есть.» Энид сглотнула, представляя эту пустоту. Ей стало холодно. —«Но ты же... ты же что-то чувствовала? Когда мы... звали тебя?» Уэнсдей замолчала на долгую минуту. —«Сначала — вибрацию. Как далекий гул. Потом... вспышки. Твоя ярость. Его... упрямая надежда.» — она слегка повернула голову, бросив на Энид быстрый взгляд.«— Это было похоже на попытку услышать шепот сквозь ураган. Больше шума, чем смысла. Пока ты не...»— она резко замолкла, не желая продолжать, не желая вспоминать тот момент, когда слеза коснулась тьмы. —«Пока я не что?»— настаивала Энид, ее сердце колотилось. —«Пока ты не совершила свой идиотски эмоциональный и абсолютно непредсказуемый поступок,»— отрезала Уэнсдей, снова отворачиваясь к окну. —«Это создало... разрыв. Диссонанс. Достаточный, чтобы я могла... обратить на это внимание.» Она говорила об этом как о технической неполадке, а не о спасении. Но Энид уловила подтекст. Ее «идиотский поступок» был единственным, что пробилось сквозь ту броню небытия. — И... Кассиан? Он был там? С тобой? — прошептала Энид, боясь ответа. Лицо Уэнсдей на мгновение исказилось гримасой почти физического отвращения. —«Он был... везде. И нигде. Не как сознание. Как... привкус. Как закономерность. Как тень от несуществующего света.»— Она резко встала, словно не в силах больше сидеть. —«Довольно вопросов, Синклер. Некоторые двери лучше не открывать повторно.» Ее тон был стальным, не терпящим возражений. Она подошла к своему столу и взяла перо, давая понять, что разговор окончен. Она отгораживалась привычной стеной, пряча всю ту уязвимость и ужас, что мелькнули в ее глазах секунду назад. Энид смотрела на ее спину, на безупречно прямые плечи. Она получила свои ответы. Краткие, обрывочные, запутанные в метафоры. Но их было достаточно, чтобы понять — то, что пережила Уэнсдей, было хуже любого кошмара. И именно это заставляло ее теперь цепляться за контроль и молчание еще яростнее. Энид больше не спрашивала. Она просто закончила мазать кремом последнюю царапину, зная, что некоторые раны заживают только в тишине. Энид закончила втирать крем, закрутила тюбик и резко встала. Ее движения были четкими, решительными. Она больше не выглядела потерянной или умоляющей. Она встретилась с Уэнсдей взглядом, и в ее синих глазах читалась не обида, а новая, обретенная твердость. —«Хорошо»— сказала Энид, и ее голос звучал ровно, без прежней подобострастной нотки. —«Вопросов больше не будет.» Она сделала паузу, давая словам улечься. Уэнсдей замерла с пером в руке, чувствуя непривычный сдвиг в динамике их тихого противостояния. —«Но я хочу поговорить,»— продолжила Энид. —«Не сейчас. Ты права, некоторые двери сейчас лучше не трогать.»— Она повернулась к двери. —«Сегодня я буду занята. Весь день. Поэтому... поговорим ночью. На балконе.» И, не дожидаясь ответа, не спрашивая разрешения, она вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Уэнсдей осталась стоять посреди комнаты, с зажатым в пальцах пером. Звук щелкнувшей двери отозвался в тишине неожиданно громко. Внутри ее кольнуло — острое, холодное чувство, которого она никогда раньше не испытывала по отношению к Энид. Это было не раздражение. Это было... неприятие потери контроля. Энид не умоляла. Не ждала одобрения. Она заявила. Твердо и спокойно. И ушла. Уэнсдей медленно опустилась на стул. Привычная маска безразличия сползла с ее лица, сменившись легкой растерянностью. Она привыкла, что Энид — это открытая книга, бурлящий фонтан эмоций, который всегда ищет ее одобрения. А сейчас... сейчас она вела себя почти как... она сама. «Она будет занята. Весь день. С кем? С Юджином? С этой новой девочкой?» — пронеслось в голове мысль, быстрая и ядовитая. Она отогнала ее, с силой воткнув перо в чернильницу. Она не признавалась себе в этом. Ни за что. Но где-то в самой глубине, под слоями льда и сарказма, шевельнулось что-то теплое и колючее одновременно. Чувство, что ее солнечная, надоедливая, жизнерадостная половинка вдруг вышла из-под ее контроля и начала жить своей жизнью. И ей, почему-то, это ужасно не понравилось. Она сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки. Ночь на балконе обещала быть гораздо более интересной, чем она предполагала. Энид шла по пустынным вечерним коридорам, и каждый шаг отдавался эхом в ее душе. Вместо того чтобы идти в столовую к Агнес с Юджином, ее ноги сами понесли ее в кабинет музыки. Было ровно семь. За окнами кабинета музыки еще тлел закат, окрашивая комнату в густые синие и оранжевые тона. Школа была не пуста — где-то гремели посудой в столовой, доносились приглушенные голоса из гостиных, — но здесь, в этом крыле, царила тишина. Энид толкнула дверь в кабинет музыки. Он был пуст. Пылинки танцевали в последних лучах солнца, падавших на крыло рояля. Воздух пах деревом, лаком и тишиной. Она не включала свет. Подошла к старому проигрывателю. Ее пальцы сами нашли нужную пластинку — ту самую, с незавершенной сонатой Уэнсдей. Она опустила иглу. Первые же ноты виолончели, низкие и тоскливые, пронзили тишину. И Энид начала двигаться. Не танец. Не репетиция. Это был ритуал изгнания. Ее тело двигалось резко, порывисто, в такт собственным горьким мыслям, заглушавшим музыку. «Семь часов. Она там, в нашей комнате. Сидит за своим столом. Пишет в своем дневнике. И мне там нет места. Не было и раньше, а теперь... теперь и подавно.» Она сделала резкий взмах рукой,словно отталкивая невидимую преграду. «Я выдернула ее из небытия. А она... она делает вид, что ничего не произошло. Нет, хуже — она делает вид, что я ничего не сделала. Что я — часть мебели, которая вдруг начала надоедать.» Она кружилась,и ее тень, длинная и искаженная, металась по стенам, по портретам великих композиторов. «Раньше она терпела мой цветной хаос. Сейчас она, кажется, ненавидит каждый мой вздох. Потому что я напоминаю ей. О том, что она была слаба. О том, что ей кто-то понадобился. А она этого не выносит.» Музыка нарастала, становясь все более тревожной, обрывистой, как и ее мысли. Энид уже не танцевала. Она билась в немом отчаянии, пытаясь вышвырнуть из себя боль, которая разрывала ее изнутри. И самый страшный вывод, холодный и острый, как лезвие: «Я думала, вернув ее, я верну и нас. А я вернула только ее оболочку. Ее суть... ее ледяное сердце... оно стало еще холоднее. По отношению ко мне.» Музыка оборвалась на самой высокой, незавершенной ноте. Игла зашипела, упираясь в центр пластинки. Энид замерла посреди комнаты, грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Она не репетировала танец для бала. Она прощалась с призраком той связи, что, как ей казалось, у них была. Энид стояла спиной к двери, пытаясь перевести дух. В ушах звенело от музыки и собственных мыслей, голова кружилась. Она сжала кулаки, решив собрать остатки гордости и просто уйти, забиться в комнату и переждать эту бурю. Она резко обернулась — и замерла. В дверном проеме, очерченная алым закатным светом из коридора, стояла Уэнсдей. Ее лицо было привычно бесстрастным, руки скрещены на груди. Казалось, она наблюдала за этим немым спектаклем отчаяния уже несколько минут. —«Твое исполнение было исполнено в страсти, но лишено технического совершенства,»— произнесла она, и ее голос в тишине зала прозвучал громче, чем музыка. —«Танцевать под шипение иглы — дурной тон, Синклер.» Энид сглотнула, готовясь огрызнуться, вылить на нее всю свою боль и гнев. Но слова застряли в горле комом. Она лишь смотрела, чувствуя, как внутри все замирает. Уэнсдей вошла в комнату, прошла мимо нее к роялю и подняла крышку. Потом ее взгляд упал на виолончель, стоявшую в футляре у стены. —«Отойди,»— сказала она негромко, но так, что Энид автоматически сделала шаг назад. Уэнсдей достала виолончель, провела смычком по струнам, настроив их одним точным движением. Затем она села, приняла идеальную позу и положила смычок на струны. —«Если уж танцевать,»— сказала она, глядя куда-то в пространство перед собой, а не на Энид, —«то под оригинальное исполнение.» И она заиграла. Ту самую мелодию. Но теперь она звучала иначе — не через статичный динамик, а живая, дышащая, наполненная каждой клеточкой Уэнсдей. В ней была все та же меланхолия, но исчезла обрывистость. Она текла цельно, мощно, пронизывая тишину зала. Энид стояла, не в силах пошевелиться, слушая, как ее боль растворяется в этих нотах. —«Почему?»— выдохнула она наконец, когда последняя нота замерла в воздухе. — «Почему ты это сделала?» Уэнсдей не сразу ответила, аккуратно положив смычок. —«Потому что незавершенное произведение искусства — это как незавершенное спасение,»— произнесла она, все еще глядя на виолончель. —«Оно оставляет неприятное ощущение неопределенности. И то, и другое требует точки.»— Она подняла на Энид свой темный, нечитаемый взгляд. —«Сегодня ты, судя по твоей... экспрессии, как раз нуждалась в точке.» Она молча кивнула, и впервые за весь вечер в ее душе воцарилась тишина. Энид замерла на середине зала, ее дыхание выравнивалось. Она встретилась взглядом с Уэнсдей, сидящей с виолончелью. Никаких слов не прозвучало. Энид лишь слегка выпрямила спину, подняла подбородок и приняла начальную позу — решительную, полную вызова и готовности. Это был безмолвный приказ: «Старт». Уэнсдей не заставила себя ждать. Смычок коснулся струн, и зазвучала та же мелодия, но на этот раз — иная. Она не была грустной или тоскливой. Она была стремительной, резкой, полной напряжения и скрытой силы. Это был не аккомпанемент. Это был вызов на дуэль. И Энид приняла его. Ее танец не был красивым. Он был сырым, яростным, исповедальным. Каждым движением, каждым резким взмахом руки, каждым ударом каблука о пол она выкрикивала то, что не могла сказать словами. Боль от брошенности. Ярость от ее холодности. Страх быть ненужной. Безумную радость от ее возвращения. Горечь от ее молчания. Она не смотрела на Уэнсдей. Она танцевала для нее, выворачивая душу наружу в этом пустом зале. А Уэнсдей играла. И ее музыка идеально ложилась на этот немой крик. Она то ускорялась, подхлестывая ярость Энид, то замедлялась, становясь тягучей и глубокой, когда танец становился полным боли. Она не просто аккомпанировала. Она вела этот диалог, отвечая ей нотами — пониманием, принятием, даже одобрением. Она видела каждую эмоцию, каждую тень на лице Энид. И через музыку она говорила: «Я вижу твою боль. Я понимаю твой гнев. Он... обоснован. Ты имеешь на него право. Я здесь. Я принимаю это. Всё это». Это было по ее нраву. Этот неистовый, неконтролируемый выплеск честности. Энид кружилась, падала на колени, снова поднималась, ее силуэт метался в полосах заката, сливаясь с тенями. И виолончель Уэнсдей звучала для нее одной — гимн их странной, уродливой, неразрывной связи. Танец достиг пика. Энид, запрокинув голову, замерла в немой крике, вся вытянувшись в струну. И музыка Уэнсдей оборвалась на самой высокой, пронзительной ноте, которая повисла в воздухе и медленно растаяла. В наступившей тишине было слышно только их тяжелое дыхание. Они не смотрели друг на друга. Им не нужно было слов. Все было сказано. Энид и Уэнсдей стояли неподвижно, груди вздымались в унисон. Пылинки, поднятые танцем, все еще кружили в лучах луны, заменявших электрический свет. Их взгляды поднялись одновременно — встретились, скрестились в полумраке. Ни удивления, ни смущения, лишь глубокая, утомленная пониманием тишина. В этом молчании был целый мир — признание, извинение, прощение. Взгляд Уэнсдей медленно уплыл от Энид, скользнул по роялю, по виолончели и остановился на больших старинных часах в углу зала. Стрелки показывали ровно десять. —«десять», — произнесла она, и ее голос, хриплый от игры, прозвучал неожиданно громко. Он оборвал заклинание тишины. Она перевела взгляд обратно на Энид, оценивающе, с легким искривлением губ. — «Твое исполнение... было энергетически эффективным.»— Она сделала небольшую паузу, давая комплименту (ибо это был именно комплимент в ее устах) обрести нужыный вес. Энид потупилась, смотря на свои стоптанные ботинки. Уголки ее губ дрогнули. Она поняла. Поняла весь скрытый смысл: "Ты была ужасна с точки зрения хореографии, но твоя искренность была впечатляющей. Я оценила это." —«Спасибо,»— тихо сказала Энид, поднимая на нее глаза. —«А твое соло... было достаточно громким, чтобы заглушить внутренние демоны.»— Она ответила ей в ее же стиле. "Ты сыграла так, что мне стало легче. Спасибо." И тогда, не говоря больше ни слова, Энид сделала шаг. Затем еще один. Она подошла к Уэнсдей, все еще сидящей с виолончелью, и обвилась вокруг нее. Это не было страстным объятием. Это было медленное, почти осторожное слияние. Она прижалась к ее спине, обняла ее за плечи, положила голову ей на макушку, вдыхая запах старого дерева, лака и ее уникальный, холодный аромат. Уэнсдей замерла. Ее пальцы разжались на грифe виолончели. Она не ответила на объятие, но и не оттолкнула. Она просто позволила этому случиться. Позволила Энид держаться за нее, как за якорь, как за единственную твердыню в бушующем море эмоций. Они сидели так в тихом зале, освещенные луной — готическая виолончелистка и ее радужная, истерзанная танцем муза. Уэнсдей резко встала, но ее движение не было отстранением. Ее пальцы обхватили запястье Энид — не грубо, но с такой уверенной силой, что та невольно поднялась вслед за ней. Не отпуская руки, Уэнсдей вывела ее на центр зала, туда, где еще витал призрак ее неистового соло. —«Ты ошибаешься,»—произнесла Уэнсдей, ее голос был низким и звенящим в тишине. —«Если думаешь, что искренность— это исключительно твоя прерогатива.»— Она отпустила ее руку и отступила на шаг, ее темные глаза горели в полумраке. — «Импровизация требует не только хаоса, но и контроля. Позволь показать.» И прежде чем Энид успела что-то понять, Уэнсдей сделала первое движение. Резкий, отрывистый взмах рукой, точно отсекающий невидимую связь. Затем — поворот на каблуке, плавный и бесшумный, как паление тени. Энид замерла, ошеломленная. Это был... танец. Мрачный, сдержанный, но абсолютно точный в своей экспрессии. И он был обращен к ней. —«Нога шире,»— бросила Уэнсдей, выполняя следующее па — стремительное скольжение в сторону. —«Ты же не на балу принцесс. Здесь нужна устойчивость.» И впервые послышалась усмешка в её голосе. И Энид, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, повторила. Сначала неуверенно, копируя движение. Потом все смелее, вкладывая в него уже свое понимание, свою энергию. —«Лучше,»— констатировала Уэнсдей, делая резкий наклон корпуса назад, словно уклоняясь от удара. —«Но спина прямее. Ты не молишься, ты бросаешь вызов.» —«А ты всегда так много командуешь?»— выпалила Энид, в точности повторяя ее движение, но добавив свой собственный, яростный взмах головой. —«Только когда мой партнер отчаянно нуждается в руководстве,»— парировала Уэнсдей, и в углу ее рта дрогнул почти что намек на улыбку. Она сделала несколько быстрых, сложных шагов, сплетая рисунок на полу. И Энид подхватила, ее тело, еще помнящее ярость соло, теперь находило точность в этой странной, синхронной дуэли. Они не касались друг друга, но были связаны невидимой нитью движения, взгляда, дыхания. —«Неожиданно проворно,»— бросила Уэнсдей, когда Энид идеально повторила ее пируэт. —«Учусь у лучших,»— откликнулась Энид, и на ее лице наконец появилась настоящая, сияющая улыбка. Уэнсдей не просто показала, что понимает. Она включилась. Она ответила ей на ее же языке — языке тела и эмоций. И это значило больше тысячи любых слов. Фраза Энид повисла в воздухе, заряженная вызовом и внезапной легкостью. И танец из диалога превратился в спор. Движения стали острее, синхроннее, полнее взаимного вызова. Они уже не повторяли друг друга — они отражали и преломляли, как два темных зеркала,лицом друг к другу. И тогда Уэнсдей совершила первый шаг через невидимую границу. В кульминации стремительного поворота ее рука, резкая и точная, обвила талию Энид, притягивая ее к себе в едином порыве движения. Касание было мгновенным, крепким, не оставляющим сомнений — это было частью танца, его следующей, более высокой нотой. Энид вздрогнула от внезапной близости, от тепла сквозь тонкую ткань ее свитера, но не отстранилась. В ответ, на следующем витке их импровизации, ее пальцы легко, почти мимолетно скользнули по шее Уэнсдей, ощущая под подушечками холодную кожу и учащенный пульс, стучащий в такт их безумному дуэту. Это было больше, чем танец. Это было признание. Признание в том, что их связь вышла за рамки слов, за рамки дружбы, за рамки всего, что они могли назвать. Движения нарастали, становясь все более сложными, почти опасными. Они кружились, притягивались и отталкивались, их тени сливались в одну на залитом лунным светом полу. Дыхание смешалось. В воздухе висело невысказанное напряжение, жаркое и сладкое, и каждый взгляд, каждый мимолетный контакт лишь подливал масла в огонь. Казалось, они говорили на тайном языке, понятном только им двоим. Блондинка, вся во власти ритма и этого странного, интимного противостояния, уже готова была замедлить шаг, почувствовав легкую дрожь в ногах. Но в этот миг она ощутила новое касание — ладонь Уэнсдей легла ей на бедро, твердо направляя движение в очередном повороте. Лицо Уэнсдей оставалось невозмутимым полотном, но в уголках ее губ дрогнула едва заметная, острая черточка улыбки — признак азарта. Энид смущенно выдохнула, и ее дыхание сплелось с музыкой, что звучала теперь только в их головах. И тут пальцы Уэнсдей коснулись ее щеки. Мимолетно, почти случайно, скользя по коже, горячей от танца. От этого прикосновения по телу Энид пробежала мелкая дрожь, заставляя ее сердце бешено колотиться. И тогда в Энид что-то перещелкнуло. Смущение сменилось дерзкой уверенностью. Она резко обхватила талию Уэнсдей и с силой притянула ее к себе, пытаясь захватить инициативу, повести за собой в этом безумном танце. Но ее дрожащие от переизбытка чувств руки подвели — хватка ослабла, и Уэнсдей легко выскользнула из ее объятий, отступив на шаг. Уэнсдей стояла, стараясь отдышаться, ее грудь высоко вздымалась, а в темных глазах плясали черные огоньки. Она была уверена в своей победе, в своем контроле. И она сделала шаг навстречу Энид. Решительный. Победоносный. Но их ноги, запутавшиеся в тенях и в собственных импульсах, подвели обеих. Они одновременно пошатнулись, потеряв равновесие. Энид, инстинктивно пытаясь поймать падающую Уэнсдей, сама полетела вперед. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Дыхание, горячее и прерывистое, слилось в одно. Воздух между их губами трепетал от невысказанного слова, от несовершенного поступка. Время остановилось. Весь мир сузился до этого миллиметра, до этого тихого, оглушительного гула в крови. Уэнсдей, все еще пытаясь отыграть свою внезапную уязвимость, сделала резкое движение, чтобы отстраниться. Но ее тело, обманутое адреналином и близостью, ослушалось. Вместо отдаления, она на мгновение вжалась в мягкий свитер Энид, ища опору в том самом хаосе, что сама же и создала. Она сама, казалось, не заметила этого крошечного, предательского движения. Энид почувствовала это — легкое давление, короткую капитуляцию. И этого было достаточно. Она взглянула в темные, расширенные от смятения зрачки Уэнсдей, вздохнула, сжала кулаки, будто собираясь с духом, и... накрыла ее губы своими. Поцелуй был недолгим. Миг. Вспышка. Но в этот миг остановилось все. Звуки, время, само дыхание. Энид отпрянула, как от удара током. На ее губах осталось идеальное,черное как ночь пятно черной помады Уэнсдей — дерзкое, пиратское клеймо, свидетельство перейденной границы. Они застыли, вцепившись друг в друга взглядами. Уэнсдей не двигалась. Ее лицо было маской из чистого, ничем не разбавленного шока. Ни гнева, ни отвращения — лишь абсолютная, всепоглощающая неожиданность. Ее собственные губы были чуть приоткрыты, и на них не хватало кусочка помады. Тишина в зале стала звенящей. Даже пылинки, казалось, замерли в воздухе. Они стояли, всего в сантиметре друг от друга, связанные этим черным следом, этим немым воплем случившегося. И в этой тишине начало расти осознание. Осознание того, что все только что изменилось. Навсегда. —«Я... я прости, я не... это вышло само, я...»— Энид захлебнулась, ее слова превратились в несвязный, смущенный лепет. Она метнулась назад, ее пальцы потянулись к своим губам, чтобы стереть доказательство, но застыли в воздухе. Она была черным флагом собственной дерзости. Уэнсдей все еще молчала. Ее шок начал кристаллизоваться во что-то иное. Ее взгляд, прикованный к черной метке на губах Энид, стал острым, оценивающим, почти... одобрительным. —«Замолчи, Синклер,»— ее голос прозвучал тихо, но с такой железной нотой, что Энид мгновенно онемела. И тогда Уэнсдей сама совершила бросок через последнюю границу. Она резко закрыла расстояние между ними и вновь прижалась губами к губам Энид. Это был не мимолетный шлепок. Это был ответ. Уверенный, властный, стирающий все оправдания и сомнения. Она смешала свой черный цвет с ее розовым блеском, создавая на их устах новый, общий, скандальный оттенок. Энид вздрогнула всем телом, но на этот раз не отстранилась. Вместо этого ее руки инстинктивно обвили шею Уэнсдей, притягивая ее ближе, глубже в этот безумный, немыслимый поцелуй. Она отшатнулась назад, уперевшись спиной в крыло рояля. Инструмент издал глухой, нестройный аккорд, который эхом разнесся по залу. Она слегка оперлась о него, ощущая холодный лак под пальцами, и это стало ее якорем в бушующем море ощущений. Уэнсдей не отступала, ее руки уперлись в рояль по обе стороны от Энид, запирая ее в пространстве между собой и инструментом. Это уже не была нежность. Это была битва, схватка, где губы, зубы и дыхание стали оружием. Где каждый отвоевывал свою территорию, свою долю в этом внезапно перевернувшемся мире. И в этой битве не было победителей и побежденных. Были только они — перепачканные общей помадой, дышащие в унисон, и громкий, красноречивый звук их сердец, стучащих в такт одному безумному ритму. Брюнетка, почувствовав слабую опору Энид, наклонилась вперед, еще сильнее вжимая ее между своим телом и холодным корпусом рояля. Древесина мягко застонала под давлением. Этот жест был не просто страстью — это было утверждение. Каждый сантиметр близости, каждый жест кричал: «Это происходит. Это реально. Прими это». На мгновение их губы разъединились — лишь на время короткого, жаркого вздоха, чтобы вдохнуть воздух, пахнущий друг другом. И тут же снова сошлись, но теперь с новой, сокрушительной волной. Рука Энид, лежавшая на шее Уэнсдей, дрожа, перекатилась на ее щеку. Пальцы вцепились в идеальную линию скулы, нежно, но с требовательной силой, удерживая ее лицо, не позволяя отступить ни на миллиметр. Это был жест нежности и одержимости одновременно. Другая ее рука, все еще сжимавшая воротник черного платья Уэнсдей, сжалась еще крепче. Суставы побелели. В этом жесте была вся ее боль, все ожидание, вся ярость и вся облегчающая, освобождающая правда. Она не могла выговорить слова, но ее пальцы кричали сквозь ткань: «Ты моя. Ты вернулась. Я не отпущу. Я так боялась тебя потерять». Уэнсдей ответила не словами. Она ответила тем, что отпустила одну руку с рояля и вцепилась пальцами в разноцветные волосы Энид, притягивая ее еще ближе, стирая последние остатки дистанции. Ее поцелуй стал глубже, отчаяннее, как будто она пыталась напиться из этого источника жизни, тепла и цвета, которого ей так не хватало в вечной тьме. Энид полностью потеряла связь с реальностью. Ее мир сузился до тепла Уэнсдей, до вкуса черной помады и смешанного дыхания. Обе ее руки отпустили воротник и щеку, перекатившись на тонкую талию Уэнсдей, чтобы притянуть ее еще ближе, стереть последние миллиметры между ними, раствориться в этом ощущении. И в этот самый миг дверь в кабинет музыки с тихим скрипом распахнулась. На пороге стояла мисс Капри, новый учитель музыки.Бордовое учительское платье сидело на ней безупречно, а ярко-голубые глаза с любопытством скользнули по залу, пока она нащупывала выключатель. —«Кто здесь?»— раздался ее мелодичный, но твердый голос. Свет еще не зажегся, но лунного света было достаточно. Уэнсдей отпрянула от Энид быстрее мысли. Ее движение было резким, точным и абсолютно бесшумным. Она оказалась на расстоянии вытянутой руки, ее спина идеально прямая, лицо — непроницаемая маска холодного безразличия. На ее губах все еще была размазанная помада, но в полумраке это было не так заметно. Энид, оглушенная внезапной потерей контакта, прислонилась к роялю, пытаясь перевести дух. Ее губы горели, а по щекам разливался предательский румянец. —«А, мисс Синклер, мисс Аддамс,»— произнесла мисс Капри, наконец разглядев их. Ее брови поползли вверх. —«Вы здесь... репетируете? Довольно поздно для внеклассной активности.» —«Мисс Синклер демонстрировала вопиющее отсутствие чувства ритма,»— парировала Уэнсдей ледяным тоном, даже не глядя на Энид. —«Я наглядно объясняла ей ее ошибки. Кажется, она наконец-то начала схватывать.» Энид, все еще пытаясь прийти в себя, могла только кивнуть, надеясь, что темнота скроет ее распухшие губы и потерянный вид. Мисс Капри скрестила руки на груди, ее голубые глаза изучающе перебегали с одной девушки на другую. В воздухе витало напряжение, густое и сладкое, как испаряющийся алкоголь. —«Я вижу,»— медленно сказала она, и в ее голосе зазвучала легкая, едкая насмешка. — «Очень... наглядный метод. Надеюсь, он был продуктивным. Но теперь, пожалуйста, освободите кабинет. Мне нужно подготовиться к завтрашним занятиям.» Уэнсдей кивнула с видом королевы, милостиво разрешающей покинуть свой тронный зал, и направилась к выходу, не оборачиваясь. Энид, все еще дрожа, поплелась за ней, чувствуя на себе пристальный, слишком проницательный взгляд мисс Капри, провожающий их до самой двери. Дверь кабинета музыки захлопнулась за ними, отсекая любопытный взгляд мисс Капри. В тихом коридоре Энид, все еще пытаясь привести в порядок дыхание, пробормотала себе под нос: —«И что ей вообще нужно в ее кабинете в...»— она взглянула на часы, —«...десять тридцать вечера? Проверять, не завелись ли моль в фортепиано?» Рядом Уэнсдей, отвернувшись, с яростью пыталась стереть размазанную помаду с губ рукавом своего черного платья. Но коварная смесь черного и розного лишь размазалась еще больше, оставив на бледной коже и темной ткани яркий, скандальный след. Она замерла, глядя на свое отражение в темном окне, и Энид увидела, как ее плечи впервые за все время дрогнули от чистого, дикого смущения. Даже ее уши покраснели. С резким, раздраженным выдохом Уэнсдей схватила Энид за запястье —не нежно, а с отчаянной решимостью — и потащила за собой в сторону уборной. —«Подожди... куда?»— попыталась возразить Энид, спотыкаясь. —«Ликвидировать последствия твоего нападения, Синклер,»— прорычала Уэнсдей, не оборачиваясь, но ее хватка не была грубой. Пока они шли, Энид, опьяненная случившимся, не могла молчать. —«Это было... я не знаю, что это было, но... это было...»— она искала слова, сияя и смущаясь одновременно. —«Ты... ты первая начала! Вернее, вторая, но... ты ответила! И это было... черт, Уэнсдей, это было...» —«Замолчи,»— бросила та через плечо, но в ее голосе не было прежней стали. Слышалась лишь растерянность. —«Нет, серьезно,»— не унималась Энид, ее сердце колотилось где-то в горле. —«Что это значит? Потому что для меня это значит очень многое, а ты...» Уэнсдей резко остановилась перед дверью в уборную и повернулась к ней. Ее лицо все еще было раскрашено, как у клоуна, но взгляд стал острым.—«Прежде чем ты продолжишь этот невыносимый словесный понос», — перебила она ее, —«ответь на один вопрос. Что ты, собственно, делала в кабинете музыки одна, до моего появления? Танцевала свой... экспрессивный танец отчаяния для призраков?» Ее вопрос прозвучал как обвинение, но в нем сквозило искреннее, неподдельное любопытство. Она пыталась перевести разговор на другую тему, но сама же выдавала свою заинтересованность. Она не понимала, что происходит между ними, и цеплялась за первую же логичную, как ей казалось, зацепку — мотивацию Энид. Энид замерла, пойманная врасплох. Признаться сейчас в своих сомнениях, ревности и боли? Это казалось невозможным после того, что только что произошло. Энид замялась на секунду, ее мозг лихорадочно искал оправдание. —«Готовилась к Вороньему балу!»— выпалила она слишком быстро и слишком громко. —«Репетировала... экспрессивный номер. Один. Чтобы удивить.» Взгляд Уэнсдей выражал скептицизм, граничащий с презрением. Она прекрасно видела разницу между репетицией и тем экзистенциальным криком в танце, что застала. Но, к удивлению Энид, она не стала допрашивать. Она лишь фыркнула — короткий, беззвучный выдох — и толкнула дверь в уборную. Она двинулась прямо к раковине, ее глаза метнулись по полочкам в поисках спасительного средства. И тут ее взгляд упал на банку телесного консилера, забытую кем-то из учениц прямо над зеркалом. Энид молча наблюдала за ней, затаив дыхание. Она невольно подошла ближе, встав так, что их плечи почти соприкасались. Уэнсдей, обычно яростно охранявшая свое личное пространство, на этот раз не отодвинулась. Она лишь бросила на Энид быстрый, ничего не значащий взгляд. Затем случилось нечто совершенно немыслимое. Взяв консилер, Уэнсдей развернулась не к зеркалу, а к Энид. Ее темные глаза пристально изучали ее лицо, ее испачканные губы. —«Держись,»— скомандовала она тихо, но не холодно. И прежде чем Энид успела что-либо понять, пальцы Уэнсдей с нанесенным на них консилером коснулись ее губ. Движения были удивительно аккуратными, точными, почти хирургическими. Она не стирала свою помаду со своих губ первой. Она начала с Энид. Это был немой, но красноречивый жест. Жест, который кричал громче любых слов: «Твоя репутация, твой комфорт, твоя маска — сейчас важнее моей. Я ставлю тебя выше себя». Энид замерла, позволяя ей это делать, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки от нежности и невероятности происходящего. Она смотрела в серьезное, сосредоточенное лицо Уэнсдей, так близко наклоненное к ее собственному, и понимала, что это — самая честная исповедь, на какую только способна Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей взяла ватный диск, смочила его водой и с присущей ей методичностью стерла всю помаду с губ Энид. Движения были точными, без лишней нежности, но и без грубости. Чистая работа. Затем она повернулась к зеркалу и принялась за себя, стирая с своего лица следы их общей «аварии». Ее отражение было бесстрастным, но уголок рта нервно подрагивал. Энид слегка отряхнулась, ее пальцы неуверенно коснулись своих чистых, но все еще припухших, чувствительных губ. Она поджала их, пытаясь скрыть дрожь. Внизу живота тепло и тянуще сжалось — странное, новое, пугающее и пьянящее чувство. Возбуждение. Настоящее, физическое. Она впервые ощутила его так явно, и источником была Уэнсдей. Она посмотрела на ее спину, на напряженные плечи. Уэнсдей тоже не выглядела спокойной. Ее обычно безупречная осанка была чуть ссутулена, а пальцы, вытирающие помаду, слегка дрожали. —«Итак...»— тихо начала Энид, голос ее звучал хрипло. —«Что... что это теперь значит? Для нас?» Уэнсдей замерла на секунду, глядя на свое отражение. Она положила испачканный диск в раковину и медленно повернулась. Ее лицо было чистым и непроницаемым, но глаза горели. —«Это значит,»— произнесла она отчетливо, —«что наша динамика претерпела необратимые изменения.»— Она сделала паузу, выбирая слова с хирургической точностью. —«Гипотеза о чисто платоническом сосуществовании опровергнута. Проведенный... эксперимент дал однозначные результаты.» Она не смотрела на Энид, а куда-то в пространство за ее плечом, словно читая с невидимого списка —«Это не означает внезапного погружения в сентиментальный бред или публичных признаний,»— ее голос стал жестче. —«Это означает новую переменную в уравнении. Ее предстоит изучить. Проанализировать. И принять соответствующие решения.» Она посмотрела прямо на Энид, и в ее взгляде была не привычная холодность, а предупреждение и вопрос одновременно. —«Прежние взаимоотношения более не являются релевантной моделью. Обратного пути нет. Готовься.»