Wednesday

Энид проснулась с рассветом, и первое, что она почувствовала, — это непривычная тишина. Не та уютная, сонная тишина выходного дня, а глухая, настороженная. Она повернулась на второй половине комнаты. Кровать Уэнсдей была заправлена с идеальной, почти болезненной точностью. На столе не было ни блокнота, ни пера. Воздух не пах ни старыми чернилами, ни белладонной. Он был пустым. Стерильным. «Она просто ушла рано», — попыталась убедить себя Энид, заваривая чай. Но тревожный червячок уже начал точить ее изнутри. К полудню тревога переросла в беспокойство. Уэнсдей не было в столовой. Не было в библиотеке.Не было на ее любимом месте в тени у старого дуба. Энид начала спрашивать. —«Юджин, ты Уэнсдей не видел?»—«Нет, а что?»—«Агнес?»—«Нет... Может, у нее снова семейные дела?»—«Директор Уимс, вы не знаете, где мисс Аддамс?»—«Мисс Аддамс не числится на занятиях, но я полагаю, она в пределах школы, мисс Синклер. Не проявляйте излишнего беспокойства.» «Не видел». «Не знаю». «Не беспокойтесь». Каждый такой ответ был словно удар крошечного молоточка по натянутым нервам Энид. Уэнсдей могла быть скрытной, но никогда — призраком. Она всегда присутствовала. Ее чувствовали, ее видели, о ней знали. А сейчас ее будто стерли. Тревожный звоночек в голове Энид превратился в набат. После вчерашнего... после их разговора... после всего... это не могло быть совпадением. Уэнсдей не избегала бы ее — она бы встретила ее взгляд своим ледяным, полным презрения, если бы захотела прекратить все. Но исчезнуть... Энид зашла в их комнату, дверь с грохотом захлопнулась за ней. Она обвела взглядом пустую половину. И тут ее взгляд упал на небольшой черный камень, лежащий на ее тумбочке. Тот самый, что Уэнсдей оставила ей как «мозг». Рядом с ним не было записки. Не было объяснений. Был только камень. И оглушительная, звенящая тишина. Энид металась по комнате, как загнанный зверь. Ее пальцы сжимали и разжимали тот самый черный, гладкий камень, будто пытаясь выжать из него ответ. Он был холодным и безмолвным. «Она просто злится. Решает свои аддамсовские дела. Проверяет меня на прочность», — пыталась она убедить себя, но голос в голове звучал все тише и неувереннее. И тогда ее взгляд, скользя по знакомым вещам, упёрся в угол. В тот самый угол, где всегда стоял футляр с виолончелью Уэнсдей. Угол был пуст. Футляра не было. Пять часов вечера. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая комнату в тревожные оранжевые тона. Она пропала почти на целые сутки. И забрала с собой самое ценное. Энид медленно опустилась на свою кровать, камень выпал из ее ослабевших пальцев и покатился по полу. взгляд бессмысленно скользил по знакомой комнате, цепляясь за детали, пытаясь найти хоть что-то, что нарушало бы безупречный порядок Уэнсдей. Дверца нижнего ящика ее собственного стола была приоткрыта. Всего на сантиметр. Но для Уэнсдей, которая все всегда закрывала до щелчка, это было вопиющей аномалией. Как будто кто-то торопился и не успел притворить ее как следует. Сердце Энид заколотилось. Она медленно подошла и потянула на себя ящик. Внутри, поверх ее радужных блокнотов и наклеек, лежала тонкая черная тетрадь в кожаном переплете. Не ее. Тетрадь Уэнсдей. Рука Энид задрожала. Она открыла ее. Страницы были исписаны тем же острым почерком, но формулы и схемы были ей незнакомы. И тут ее взгляд упал на угловую страницу. Там, обведенные в рамку, были написаны координаты: 44.659, 10.917. А чуть ниже — название: «Старая Смотровая». Ниже — странные формулы, похожие на расчеты скорости звука или эха: v = 331 + 0.6T. Рядом с тетрадью лежала распечатка из старой книги с заголовком: «Аномальные акустические зоны округа: феномены эха и «шепчущих» долин». Мысли пронеслись вихрем: «Она не просто ушла. Она ушла с музыкой. Она взяла виолончель. Она не убегала... она отправилась туда, где ей понадобится ее музыка. Где звук... эхо... расчеты...» Уэнсдей не исчезла. Она ушла на миссию. Зная, что только Энид заметит этот беспорядок. Зная, что только она придет искать. Мысли после месяцевой пропажи уэнсдей в мире смертных о каждой пропаже Уэнсдей были доверху заполнены мрачными предположениями и загонами. Энид схватила тетрадь и распечатку. Пять часов вечера. Солнце садилось. «Старая Смотровая» была в часе ходьбы, в глухом лесу. Она не раздумывала ни секунды. Она сунула координаты в телефон, натянула свитер и на лету схватила рюкзак и стала запихивать в него тетрадь и карту. Краем глаза она заметила вещь. Он сидел на самой верхней полке книжного шкафа и с самого утра непривычно тихо наблюдал за метаниями Энид, словно стараясь стать невидимым. —«Вещь!»— окликнула его Энид, застегивая рюкзак. —«Ты ничего не видел? С ней все было в порядке утром?» Вещь лишь отмахнулся ленивой лапкой и отвернулся, демонстративно уткнувшись в стену. Поведение было странным — обычно он хоть как-то реагировал на ее присутствие, пусть и с презрением. Но у Энид не было времени на разгадку загадок конечности. Она списала это на общую странность дня. —«Ладно, сиди тут,»— бросила она и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Она мчалась по коридорам, уже не чувствуя слепой паники. Теперь у нее был план. Координаты горели в ее телефоне как маяк. Пока она шла через парк к лесу, ее мысли стали упорядочиваться, становясь холоднее и логичнее, по примеру самой Уэнсдей. «Зачем ей виолончель? Она не пошла бы просто играть для птиц. Значит, музыка — это инструмент. Ключ.» Она вспомнила формулы. Расчет скорости звука. Эха. Статью об аномальных акустических зонах. ‘Старая Смотровая’... там должно быть что-то особенное. Место, где эхо работает иначе. Где звук ведет себя не по законам физики.» Тревога сменилась жгучим любопытством и решимостью. Энид ускорила шаг, входя под сень деревьев. Энид пробиралась по уже темнеющему лесу, сверяясь с GPS на телефоне. Воздух становился все холоднее, а деревья — все гуще. И тут ее ботинок во что-то вязкое. Она посмотрела вниз. На траве, у корней старого дуба, блестела липкая, золотистая лужица, сильно похожая на мед. Но он был слишком темным и от него исходил странный, сладковато-горький запах. —«Юджин будет в ярости, что кто-то транжирит его мед в лесу,»— фыркнула она себе под нос, стараясь оттереть подошву о мох. Шутка вышла бледной, но помогла немного сбросить напряжение. Она двинулась дальше, и вскоре деревья начали редеть. Впереди показался обрыв и остатки старой каменной кладки — «Старая Смотровая». Когда-то здесь была беседка, теперь лишь фундамент и несколько колонн, с которых открывался вид на долину. И тут воздух задрожал. Не со стороны долины, а из самой чащи леса справа. Это был звук виолончели. Но не мелодия. Один-единственный, низкий, пронзительный, затяжной звук, который длился и длился, наполняя пространство вибрацией. Он был неестественно громким для одного инструмента и будто умножался самим эхом, отражаясь от скал и создавая жутковатый, нарастающий гул. Энид замерла, затаив дыхание. Это была она. И она делала именно то, о чем догадалась Энид — использовала акустику места. Но зачем? Звук оборвался так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине, оглушительной после этого гула, Энид услышала только стук собственного сердца. Она сделала шаг вперед, затем еще один, стараясь двигаться как можно тише . Она подкралась к краю развалин и заглянула за одну из колонн. Энид притаилась за колонной, наблюдая. Картина, открывшаяся ей, была настолько неожиданной, что на мгновение вытеснила всю тревогу. Уэнсдей не стояла в трагической позе, ожидая ответа из бездны. Она работала. С максимальной концентрацией и холодной эффективностью. Она снова провела смычком по струнам, извлекая не мелодию, а один низкий, вибрирующий аккорд. Звук повис в воздухе, и Уэнсдей замерла, вслушиваясь в его затухание, в то, как эхо искажает его, рождая жутковатые, сами по себе звучащие обертоны. Она тут же делала пометки в блокноте, лежавшем на пне рядом. Потом она отошла к стене старой беседки и что-то прошептала ей. Не слова, а просто шипящий звук. И снова замерла, записывая, как каменная кладка возвращает и множит ее шепот, превращая его в подобие голоса толпы призраков. Энид заметила на камне старенький моно-диктофон конечно же, черный и угловатый. Уэнсдей включала его, чтобы записать скрип ветра в расщелине, звон капели, падающей с потолка в полуразрушенную цистерну. Она не вызывала древних духов. Она была композитором, собиравшим уникальную, жутковатую звуковую палитру для своего нового проекта. И это место с его аномальной акустикой было ее студией. Тревога окончательно отступила, сменившись облегчением и... легкой обидой. Неужели ради этого всего она так перепугалась? Ради звукозаписи? Но затем новые мысли, более тонкие и сложные, начали тесниться в голове. «Она целый день здесь. Одна. Со своей виолончелью. И... она оставила тетрадь. В моем столе. Зная, что я ее найду. Зная, что я побегу искать...» Энид прислонилась к холодному камню, стараясь дышать тише. Уэнсдей не просто собирала звуки. Она создавала причину, по которой Энид придет сюда. Она хотела, чтобы Энид нашла ее. Но не для помощи. А для... чего? Может, чтобы показать ей эту свою сторону — не воительницы или детектива, а художника? Чтобы поделиться процессом? Или... может, этот саундскейп был для нее так же важен и уязвим, как дневник, и она бессознательно доверила его хранение Энид? Энид, переполненная новым пониманием и желанием быть ближе, сделала осторожный шаг из-за укрытия. Она хотела подойти тихо, не нарушая священнодействие, просто дать знать, что она здесь, что она видит и понимает. В этот самый момент Уэнсдей снова провела смычком, извлекая тот самый протяжный, вибрирующий звук, который наполнял долину жутковатым гулом. Звук был таким мощным, что на мгновение заглушил все остальное. И Энид не заметила под ногой небольшой, неустойчивый булыжник, скрытый в траве. Ее нога подвернулась. С громким, совершенно неэстетичным «А-а-ах!» и шумным шлепком она полетела вперед, на землю. Это падение спасло ей жизнь. Уэнсдей, среагировав на внезапный шум с мгновенной, отточенной реакцией солдата, резко развернулась. В ее руке, словно из ниоткуда, появился небольшой сюрикен (потому что почему бы и нет?) И она запустила его в сторону звука с такой силой и точностью, что он с свистом врезался в ствол дерева как раз над головой упавшей Энид, глубоко войдя в древесину. Наступила мертвая тишина. Гул виолончели растаял. Энид лежала ничком, стараясь перевести дух и осознать, что черная металлическая штука торчит в сантиметре от ее макушки. Уэнсдей замерла, смычок в одной руке, виолончель в другой. Ее глаза, широко раскрытые от вспышки инстинктивной ярости, уставились на знакомую радужную куртку и разноцветные волосы, растрепавшиеся на земле. —«Синклер?»— ее голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. В нем не было ни гнева, ни страха. Было чистое, безраздельное изумление. Энид медленно подняла голову, отплевываясь от травинки. —«Привет,»— прохрипела она, пытаясь отыскать в себе хоть каплю достоинства. —«Я... я проходила мимо. Услышала музыку. Решила зайти... на огонек.» Энид с трудом поднялась, отряхивая с коленок землю и хвою. Она ожидала взрыва, ледяной ярости, сарказма. Но Уэнсдей не двигалась. Она стояла, все еще сжимая виолончель и смычок, как оружие, и смотрела на Энид с таким выражением, будто та была призраком, материализовавшимся из самого нелепого кошмара. —«Что...»— голос Уэнсдей был низким и на удивление ровным, без привычной ядовитости, —«...ты здесь забыла, Синклер?» Энид почувствовала, как кровь приливает к лицу. Врать сейчас было бесполезно. —«Я... я нашла твою тетрадь,»— выдохнула она, опуская глаза. —«У себя в столе. Она была... приоткрыта. А тебя весь день нигде не было, и все говорили, что не видели, и... я начала нервничать.»— Она посмотрела на Уэнсдей, и в ее голосе прозвучала мольба о понимании. —«Я подумала, что с тобой что-то случилось.» Уэнсдей медленно опустила виолончель, прислонив ее к пню. Ее пальцы сжались в кулаки. Она сделала шаг вперед, и ее взгляд стал пристальным, почти опасным. —«Покажи,»— потребовала она коротко. Энид, дрожа, достала из рюкзака тетрадь и протянула ей. Уэнсдей схватила ее, быстро пролистала до страницы с координатами. Она посмотрела на пометки, затем на Энид, потом снова на тетрадь. На ее лице появилось нечто среднее между яростью и... досадным пониманием. Она резко захлопнула тетрадь. —«Это не мои пометки,»— прошипела она, и наконец в ее голосе прорвалось раздражение. Она повернулась и бросила ледяной взгляд в сторону темнеющего леса, словно обращаясь к невидимому присутствию. — «Это проказа Вещи.» Энид замерла. —«Вещи?» —«Потому что он—неприятность, наделенная пустыми амбициями и слишком цепкими пальцами»— Уэнсдей сказала это с таким холодным презрением, что, казалось, воздух вокруг похолодел. —«Он, должно быть, стащил тетрадь, когда я отвлеклась, и... подбросил тебе. Зная, что ты побежишь искать меня сломя голову.»— Она с отвращением ткнула пальцем в координаты. —«Это не научные расчеты. Это каракули. Случайные цифры. «Старая Смотровая» — просто первое, что пришло ему в пустую голову.» Она снова посмотрела на Энид, и теперь в ее взгляде читалась не просто ярость, а глубокая, почти унизительная досада. Не на Энид. На ситуацию. На то, что ее уединение, ее важная работа были нарушены из-за глупой шутки ее же питомца. —«Весь мой день... мое сосредоточение...»— она произнесла это тихо, но каждое слово било как хлыст. —«Перечеркнуты потому, что какое-то кожаное недоразумение решило поиграть в сваху.» Энид стояла, чувствуя себя полной идиоткой. Она не нашла секретной миссии. Она стала жертвой розыгрыша домашнего животного. И теперь смотрела на разгневанную Уэнсдей, которая была здесь не похищенной принцессой, а... просто художником, которому испортили весь рабочий день. Энид, сгорая от стыда и чувствуя себя последним дураком, опустила голову. Комок подступил к горлу. Она понимала абсурдность ситуации, но обида и недоумение были сильнее. —«Ладно, пусть это проказа Вещи,»— прошептала она, все еще не поднимая глаз. —«Но... почему ты хотя бы... ну не знаю... не предупредила? Что ты исчезнешь на весь день? Я могла бы и не полезть в твой ящик, если бы знала, что ты просто... на звукозаписи!» Она посмотрела на Уэнсдей, и в ее голосе прозвучала настоящая боль. —«Я думала, с тобой что-то случилось! Я оббегала всю школу! Я спрашивала всех! Я... я чуть не сошла с ума!» Уэнсдей замерла. Ее гнев по отношению к Вещи сменился на мгновение чем-то другим — легким недоумением, будто Энид задала вопрос на неизвестном ей языке. –«Предупредить?»— она произнесла это слово так, словно пробовала его на вкус, и оно оказалось горьким. —«Синклер, я занималась самостоятельной исследовательской деятельностью. Мне требовалась концентрация. Абсолютная тишина. Отсутствие... внешних раздражителей.»— Она посмотрела прямо на Энид, и в ее взгляде не было злобы, лишь холодная, отстраненная логика. — «Сообщение о моем местоположении подразумевало бы возможность вопросов, уточнений или, что более вероятно, твоего желания... составить компанию. Что полностью разрушило бы весь процесс.» Она сказала это не со зла. Она просто констатировала факт, как инженер, объясняющий, почему в стерильной лаборатории не должно быть посторонних. —«Моя работа не требует аудитории или предупреждений,»— добавила она, и ее голос снова стал твердым. —«Она требует результатов. Которые теперь, благодаря этому фарсу, придется откладывать.» Энид слушала ее, и стыд постепенно начал сменяться обидой. Для Уэнсдей ее переживания, ее паника были всего лишь... «внешним раздражителем». Нежелательным шумом, мешающим важному делу. —«Я не «раздражитель», Уэнсдей,»— тихо, но четко сказала Энид. —«Я твой...»— она запнулась, не решаясь произнести слово «друг» или что-то большее после недавних событий, —«...соседка по комнате. И я волновалась. Это нормально — волноваться за тех, кого... кого беспокоишься.» Уэнсдей молчала несколько секунд, ее острый взгляд изучал Энид. —«Твое волнение иррационально и контрпродуктивно,»— наконец изрекла она. —«Но...»— она сделала небольшую паузу, будто переступая через себя, —«...я приму к сведению, что его проявление столь... интенсивно. В будущем, дабы избежать повторения подобных инцидентов, я буду оставлять лаконичную записку с указанием рода деятельности. Без координат.» Это было не извинение. Это было техническое решение возникшей проблемы. Максимум, на что была способна Уэнсдей. Но для Энид в этот момент и это было чем-то. Маленькой, но победой. Энид слушала этот сухой, логичный, абсолютно аддамсовский ответ. В нем не было ни капли тепла или раскаяния. Было лишь холодное признание факта: «Твое поведение иррационально, но оно мешает моей работе, поэтому я внесу коррективы в свой режим». И вместо того чтобы обидеться еще сильнее, Энид мягко улыбнулась. Не широкой, радужной улыбкой, а небольшой, понимающей. Она поймала себя на том, что ждала от Уэнсдей чего-то невозможного — эмоций, извинений, объяснений. А получила ровно то, что могла получить — решение. Пусть и оформленное как инженерная задача. —«Ладно,»— тихо сказала она, смотря на Уэнсдей, которая все еще стояла в позе оскорбленного гения, чей великий труд был прерван. —«С запиской... будет лучше. Спасибо.» Уэнсдей, видя эту улыбку, слегка нахмурилась, словно пытаясь разгадать ее код. Затем кивнула, один раз, коротко и деловито, и повернулась к своей виолончели, давая понять, что инцидент исчерпан и работа должна быть продолжена. Энид не стала мешать. Она отступила на несколько шагов и села на холодный камень, обняв колени. Она будет ждать. Не потому что должна, а потому что хотела. Потому что теперь у нее было официальное разрешение в виде будущей записки. И это странное, молчаливое согласие между ними было куда ценнее любых громких слов. Энид посидела несколько минут, наблюдая, как Уэнсдей снова погружается в работу. Та настраивала диктофон, чтобы поймать эхо от нового звука, ее движения были снова точными и сосредоточенными. Но напряжение в ее спине, кажется, немного ослабло. Энид тихо поднялась. Она не хотела снова нарушать концентрацию, но и сидеть молча, как призрак, тоже казалось неправильным. —«Мне... уйти?»— тихо спросила она, подобрав слова так, чтобы они звучали не как упрек или обида, а как простой вопрос о правилах нового, пока еще непонятного, режима. Уэнсдей не обернулась, но ее рука со смычком замерла на полпути к струнам. Она выдержала небольшую паузу, обдумывая не сам вопрос, а его последствия. —«Шумовое загрязнение будет минимальным?»— уточнила она, все еще глядя на виолончель. —«Тише мыши,»— сразу же пообещала Энид, едва сдерживая улыбку. —«Тогда твое присутствие... терпимо,»— произнесла Уэнсдей, снова проводя смычком и извлекая низкий, исследующий звук. —«При условии полной неподвижности и молчания. Рассматривай это как возможность расширить свой кругозор.» для Энид это прозвучало как самая теплая пригласительная речь. Она снова уселась на камень, подобрав ноги, и замерла, стараясь дышать как можно тише. Она наблюдала, как Уэнсдей творит, как она ловит звуки, которые никто другой не услышал бы. И в этой тишине, под аккомпанемент виолончели и шепота эха, она чувствовала себя не незваным гостем, а... допущенным зрителем. Энид сидела неподвижно, как и было приказано, погружаясь в странную, гипнотическую атмосферу, которую создавала Уэнсдей своими экспериментами со звуком. Ее взгляд блуждал по опушке леса, по старым камням, по силуэту Уэнсдей на фоне гаснущего неба. И тогда он зацепился за дуб. За тот самый дуб, в стволе которого намертво засел сюрикен.Солнца свет слабо серебрил металл, делая его видимым. Энид непроизвольно сглотнула. Ее горло внезапно пересохло. Мозг, против ее воли, нарисовал мгновенную, яркую и ужасающую картинку: не она спотыкается о камень. Она делает шаг вперед на секунду позже. И вместо того чтобы врезаться в кору дерева, острая стальная звездочка с тихим щёлком входит ей в висок или в шею. По спине пробежал ледяной пот. Она чуть не вздрогнула, но силой воли заставила себя остаться неподвижной. Она отвела взгляд от дуба, стараясь снова сосредоточиться на Уэнсдей, на ее плавных, уверенных движениях. Но тревожная мысль уже пустила корни. Она вспомнила тот инцидент в кабинете музыки. Тот поцелуй, эта странная близость... они затмили собой эту часть правды. А правда была в том, что Уэнсдей была опасной. Не просто колючей или язвительной. А физически опасной. Ее инстинкты были остры, как тот самый сюрикен, а реакция не подлежала контролю. И сейчас, глядя на нее, так спокойно и погруженно играющую, Энид с ужасом осознавала, что эти две стороны — беззащитный художник и смертоносный защитник — жили в ней одновременно. И ты никогда не знал, какая из них проявится в следующий миг. Энид медленно выдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Она решила остаться. И теперь ей приходилось иметь дело не только с тайнами и музыкой, но и с самой настоящей опасностью, исходящей от той, к кому ее так неудержимо тянуло. Мысли Энид текли медленно и вязко, перемешивая воспоминания о вчерашнем разговоре со стаей с тревожным списком дел на завтра. Монотонный, низкий гул виолончели Уэнсдей, странный и жутковатый, действовал как колыбельная, окутывая сознание и усыпляя бдительность. Веки стали тяжелыми, дыхание выровнялось, и Энид, сама того не заметив, уснула, сидя на холодном камне, прислонившись спиной к колонне. Ее сон был беспокойным, полным теней и отголосков музыки. Она проснулась от чувства, что на нее смотрят. Резко открыв глаза, она увидела прямо перед собой, в сантиметре от своего лица, два темных, не мигающих глаза. Это была Уэнсдей. Она стояла, склонившись над ней, абсолютно бесшумная. Лунный свет падал на ее лицо, делая черты острыми и нереальными. Ее взгляд был хищным, изучающим, словно она рассматривала диковинное, беззащитное насекомое. Сердце Энид провалилось в пятки, а потом рванулось в горло с такой силой, что она взвизгнула и резко дернулась назад, забыв, что сидит на узком камне. Равновесие было потеряно. Она полетела на спину, на острые камни и сухую хвою. Но быстрее, чем она успела осознать падение, холодные пальцы вцепились ей в предплечье, резко и крепко, останавливая падение. Уэнсдей легко притянула ее обратно, поставив на ноги, будто она весила не больше пера. Энид, вся дрожа, судорожно хватала ртом воздух, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Уэнсдей не убирала руку. Она смотрела на Энид с тем же нечитаемым, хищным выражением. —«Твоя способность сохранять равновесие, как физическое, так и эмоциональное, продолжает оставаться на катастрофически низком уровне, Синклер,»— произнесла она, и ее голос в ночной тишине звучал громче выстрела. —«Я начала подозревать, что это не недостаток обучения, а врожденный порок.» Энид могла только смотреть на нее, все еще не в силах вымолвить ни слова. Испуг медленно отступал, сменяясь диким смущением и обидой. Она заснула! Прямо при ней! И чуть не свалилась с камня, как нерадивый ребенок! Уэнсдей наконец отпустила ее руку, сделав шаг назад. —«Собирайся. Ночной холод и твоя неуклюжесть — опасная комбинация. Проводить тебя обратно — это не забота, это необходимость по предотвращению дальнейшего ущерба.»— Она повернулась и пошла к своей виолончели, убирая ее в футляр с привычной, безразличной эффективностью. Энид молча сгребла свой рюкзак, ее щеки пылали. Она чувствовала себя униженной, спасенной и жутко смущенной. Но сквозь эту бурю эмоций пробивалось одно странное чувство — Уэнсдей не оставила ее спящую одну. Она стояла на страже. И поймала ее.Все еще пытаясь прийти в себя после испуга и унижения, зашагала рядом с Уэнсдей по темной тропе. Чтобы разрядить напряженное молчание, она с нервным смешком ткнула пальцем в сторону темнеющего леса. —«Кстати, по пути сюда я чуть не поскользнулась на какой-то липкой жиже,»— пробормотала она, стараясь звучать небрежно.—«Пахло медом. Похоже, бедный Юджин в очередной раз устроил потоп в ульях. Бедолага, он с ума сойдет, когда узнает, что его драгоценный нектар разлили по всему лесу...» Она ожидала, что Уэнсдей фыркнет или проигнорирует эту болтовню. Но вместо этого та резко остановилась. Ее рука с футляром виолончели опустилась. —«Мед?»— ее голос прозвучал неожиданно резко и без всякой доли сонливости —«Где именно? Опиши местность. И запах. Точнее.» Она ожидала, что Уэнсдей фыркнет или проигнорирует эту болтовню. Но вместо этого та резко остановилась. Ее рука с футляром виолончели опустилась. —«Мед?»— ее голос прозвучал неожиданно резко и без всякой доли сонливости. —«Где именно? Опиши местность. И запах. Точнее.» Энид моргнула, ошеломленная такой реакцией. —«Ну... я не знаю... где-то тут,»— она неопределенно махнула рукой. —«У старого дуба с обломанной веткой. Пахло... сладко. Но как-то странно. С горчинкой. Я подумала, что он испортился или...» —«С горчинкой?»— Уэнсдей перебила ее, ее глаза в темноте казались совсем черными. ——«И консистенция? Была ли она чистой? Или мутной? Были ли пузыри?» —«Э-э... »— Энид растерялась, пытаясь вызвать в памяти детали, которые казались ей тогда незначительными. Ее мозг, затуманенный недавним сном и испугом, отказывался сотрудничать. —«Я не помню... Я просто вытерла ногу и побежала дальше. Какая разница? Просто мед...» —«Это мог быть не мед,»— холодно произнесла Уэнсдей, и в ее тоне прозвучала тревога, которую Энид слышала крайне редко. —«Описание соответствует слизи лесной нимфы. Она приманивает жертв сладким запахом, а затем парализует при контакте с кожей. Покажи мне это место. Сейчас же.» Энид почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она изо всех сил старалась вспомнить, крутила головой, вглядываясь в темноту. —«Я... я не могу...»— сдавленно призналась она. —«Я не запомнила... Я тогда торопилась, волновалась... Все деревья одинаковы в темноте...» Уэнсдей издала короткий, раздраженный звук, похожий на рычание. —«Идиотизм. Чистейшей воды.»— Она с силой перекинула футляр на другое плечо. —«Твое невнимание могло стоить тебе мобильности или чего-то похуже. Идем. Быстро. Я отведу тебя до ворот, а затем вернусь и прочешу этот сектор.» Энид не стала спорить о необходимости провожать ее — она знала упрямство Уэнсдей. Вместо этого она слегка коснулась руки подруги, жестом мягким и ненавязчивым, призывая к вниманию. В ее голосе не было требований или паники, лишь искренняя, тихая забота. —«Тогда... просто обещай быть осторожной, ладно? Если ты действительно пойдешь искать это... Лес такой большой, и уже совсем стемнеет.» Уэнсдей замерла на мгновение. Готовый саркастический ответ, ее обычный щит, самопроизвольно сорвался с языка, но застрял где-то в горле. Вспышка того самого чувства от воспоминания о поцелуе, о доверчиво спящей Энид на камне, заставила его смягчиться. Она не взглянула на подругу, уставившись куда-то в темноту между деревьями, и ее ответ прозвучал неожиданно тихо, без привычной колючей брони, с легким, едва уловимым смягчением в интонации, которое она сама бы назвала слабостью. —«Не трать свои нервные клетки на беспочвенные тревоги. Я всегда осторожна. И у меня в рукаве припрятано нечто более существенное, чем пожелания удачи.» Она не сказала «спасибо» и не дала прямого обещания, но для Энид это прозвучало именно так — как принятие ее заботы, пусть и выраженное на уникальном языке Уэнсдей Аддамс. На ее губах промелькнула маленькая, понимающая улыбка. Перед тем как скрыться в здании, Энид на мгновение задержалась на пороге. Она обернулась, и в ее глазах, обычно таких беззаботных, плескалась целая буря эмоций — нежность, тревога и внезапная решимость. Она сделала шаг назад к Уэнсдей, быстро, почти порывисто, и прежде чем та успела среагировать или отпрянуть, ее губы мягко коснулись щеки Уэнсдей. Это был не поцелуй в привычном, страстном смысле. Это было мимолетное, теплое прикосновение, безмолвное обещание и прощание одновременно. От него по коже Уэнсдей побежали мурашки, совершенно противоречащие ее ледяному спокойствию. —«Спасибо, что проводила,»— прошептала Энид, ее голос дрогнул. —«И... пожалуйста, вернись целой. Мне будет не по себе, пока я не увижу тебя.» И, не дожидаясь ответа, сгорая от собственной смелости и смущения, она резко развернулась и почти выбежала во внутренний двор академии, оставив Уэнсдей замершей на месте. Уэнсдей стояла неподвижно, словно изваяние. Ее темные глаза были широко раскрыты, а на обычно бледных щеках играл румянец, который она приписала бы ночной прохладе, если бы не предательское тепло, разливавшееся от точки прикосновения. Она медленно, почти механически, подняла руку и кончиками пальцев коснулась того места, где секунду назад были губы Энид. Ее планы молниеносно обследовать лес вдруг показались на удивление... неважными. В голове, обычно ясной и сфокусированной на расследовании, царил хаос. Этот простой, невинный жест вывел из строя все ее системы. Она чувствовала незнакомое ей ранее смятение. Во внутреннем дворе «Невермора», куда скрылась Энид, царила своя атмосфера. Застигнутая врасплох собственным порывом, Энид прислонилась спиной к холодной каменной стене, спрятавшись в тени арочного прохода. Она прижала ладони к пылающим щекам, и ее сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Смесь восторга и ужаса переполняла ее. {Я это сделала. Я действительно это сделала. Она сейчас меня возненавидит? Или...?}— мысли неслись вихрем. Она боялась обернуться и посмотреть на дверь, не появится ли там мрачная фигура Уэнсдей с убийственным взглядом. Но в то же время ее переполняла странная радость, будто она наконец-то проломила ледяную стену и увидела за ней что-то настоящее. А Уэнсдей все еще стояла снаружи. Она намеренно замедлила дыхание, пытаясь вернуть себе контроль. Лес, мед, тайна — все это отошло на второй план, превратившись в размытый фон. Ее аналитический ум, уже отбросив первоначальный шок, начал работу. Поцелуй в щеку. Не угроза. Не провокация. Проявление... привязанности. Заботы. Слабости? Нет. Силы. Для такого жеста требуется определенная смелость, — пронеслось в ее голове. Уэнсдей резко развернулась. Ее пальцы все еще сжимали ремень виолончели, но теперь это было жестом, ищущим опоры. Она сделала шаг, затем другой — не в сторону леса, а назад, к академии. Ей внезапно, остро и непреодолимо, захотелось оказаться в одном пространстве с Энид. Не для разговора. Не для объяснений. Массивная дверь «Невермора» закрылась за ней с глухим стуком, отсекая внешний мир и его соблазнительные тайны. Внутри царила тихая, напряженная атмосфера комендантского часа. В дальнем конце коридора, у лестницы, томно переговаривались двое старшекурсников-оборотней. Их зрачки светились в полумраке, как у сторожевых псов. Один из них, заметив Уэнсдей, лишь слегка кивнул, оценивающе взглянув на виолончель — очевидное алиби для поздней прогулки. Уэнсдей прошла мимо них, не замедляя шага, ее лицо было привычно-непроницаемой маской. Ни тени раздражения от необходимости подчиниться правилам, лишь ледяная, отстраненная вежливость. Охрана, приняв ее за просто еще одну странную ученицу, занятую своим искусством, пропустила ее без лишних вопросов. Она поднималась по лестнице верными, быстрыми шагами, отмеряя расстояние до комнаты, которое вдруг показалось ей бесконечно длинным. Ее пальцы все еще впивались в ремень чехла, суставы побелели от напряжения. В ушах по-прежнему горело то самое место. Мысли, обычно ясные и острые, путались, натыкаясь на одно и то же воспоминание: тепло прикосновения, испуганно-решительный взгляд Энид, ее сбегающая в темноту фигура. Дверь в их комнату была приоткрыта, пропуская узкую полоску теплого света. Уэнсдей вошла без стука. Энид сидела на своей залитой разноцветными подушками кровати, обняв колени. Она уже переоделась в пижаму с зайчиками, но явно не собиралась спать. При звуке открывающейся двери она вздрогнула и подняла голову. Ее глаза были немного красными, а в взгляде читалась тревога и… надежда. —«Уэнсдей?»— ее голос прозвучал немного сипло. —«Что… что случилось? Ты так быстро.» Уэнсдей закрыла за собой дверь, на мгновение задержавшись спиной к Энид, чтобы собрать остатки своего самообладания. Затем она плавно развернулась, сняла с плеча футляр и поставила виолончель на ее привычное, строго отведенное место у стены. Движения ее были выверенными, почти механическими. —«Ничего не случилось,»— ее голос прозвучал ровно, слишком ровно для обычной колючей интонации. Она не смотрела на Энид, делая вид, что проверяет, надежно ли стоит инструмент. —«Меня заметила охрана на входе. Сочли, что нарушаю комендантский час с музыкальным инструментом. Велели проследовать в комнату.» Это была ложь. Чистой воды, искусная ложь. Охрана лишь кивнула ей. Никаких выговоров, никакой отправки в комнату. Но произнесла она это с такой плоской, бесстрастной достоверностью, что это звучало абсолютно правдоподобно. На ее лице не было и тени того холодного, ядовитого раздражения, которое обычно появлялось после столкновений с мисс Уимс или другими представителями власти «Невермора». Не было и следа злости на Энид за ее поступок. Была лишь какая-то отстраненная, задумчивая тишина. Она закончила с виолончелью и, наконец, повернулась к Энид. Ее темные глаза встретились с взглядом подруги, но не выразили ничего, кроме тщательно выверенной нейтральности. —«Ты уже должна спать,»— констатировала Уэнсдей, и в ее голосе прозвучала не привычная команда, а что-то иное. Энид смотрела на нее, и понемногу напряжение в ее плечах стало спадать. Она поверила лжи. Поверила, потому что очень хотела поверить, что ее поступок не спугнул Уэнсдей, не заставил ее бежать в лес назло всем. Но в то же время ее что-то смущало. Отсутствие привычного сарказма, эта… тишина вместо раздражения. —«Ох,»— выдохнула она.Ладно... это хорошо, что не попала в неприятности.Она замолчала,не зная, что сказать дальше, как заговорить о слоне в комнате, вернее, о поцелуе в щеку, который все еще витал между ними невысказанным вопросом. Уэнсдей же, ответив, снова отвернулась, делая вид, что занята приготовлениями ко сну. Но ее движения были чуть более резкими, чем обычно, выдавая внутреннюю бурю, которую она так тщательно скрывала за маской безразличия. Давящее молчание в комнате стало почти физическим, наливаясь невысказанными словами и вопросами. Оно звенело в ушах громче, чем любая музыка. Энид, обычно такая шумная и заполняющая собой любое пространство, не могла его вынести. Ей нужно было его разбить, вернуть хоть какую-то видимость нормальности. —«Может, включить музыку?»— предложила она, ее голос прозвучал неестественно громко в тишине. —«Или... я не знаю, почитать что-нибудь вслух? Ты же любишь мрачные готические романы с описаниями чумных бубонов...» Уэнсдей, стоявшая у своего стола и с неестественным вниманием разглядывавшая страницы лежавшей там книги и она даже не заметила, что книга перевернута вверх ногами, лишь покачала головой, не оборачиваясь. —«Нет необходимости.» —«Может, чаю?»— не сдавалась Энид, уже готовая сорваться с кровати. —«Я сбегаю на кухню, меня Мисс Капри не ругает, если я...» —«Энид, хватит,»— голос Уэнсдей не был резким. Он был... усталым. И это прозвучало непривычнее любой грубости. Она обернулась. Ее лицо было все таким же бледным и невозмутимым, но в глазах плескалась настоящая буря — смятение, анализ, досада на саму себя. —«Твоя навязчивая забота,»— начала Уэнсдей, и слова лились будто сами, против ее воли, вырываясь из глубин, —«твои попытки заполнить тишину этим... бессмысленным позитивным шумом... Они оказывают на меня странное воздействие.» Энид замерла с открытым ртом, полностью сбитая с толку. Она ожидала гнева, отстранения, сарказма — чего угодно, но не этого. —«Что... что ты имеешь в виду?»— прошептала она. —«Я имею в виду, что это сбивает с толку,»— Уэнсдей говорила, глядя куда-то мимо Энид, словно разбирая собственные ощущения вслух. —«Мои мысли обычно упорядочены. Они следуют логическим цепочкам, как выводы в расследовании. Но сейчас...»— она сделала короткую паузу, подбирая слова, — «они ведут себя хаотично. Я не могу сконцентрироваться на фактах. Я возвращаюсь к...»— она резко замолкла, поняв, куда ее заносит. Энид увидела ее замешательство. И это придало ей смелости. —«К чему ты возвращаешься, Уэнсдей?»— ее голос стал мягче, она медленно поднялась с кровати и сделала шаг вперед. Уэнсдей отступила на шаг назад, но это был автоматический жест защиты. Ее ум, перегруженный и выведенный из равновесия, наконец, нашел точку концентрации. Тот самый невысказанный вопрос, который висел между ними с момента их возвращения. Она резко подняла на Энид взгляд, и в ее глазах читалась уже не растерянность, а требовательная, почти детективная настойчивость. Она перебила Энид, которая уже собралась что-то сказать. —«Зачем ты это сделала?»— выпалила Уэнсдей, и ее голос впервые за вечер потерял всю свою ровность, в нем прозвучала неподдельная, чистая потребность понять. —«Зачем ты поцеловала меня в щеку? Какой в этом был стратегический смысл?» Тишина снова повисла в комнате, но теперь она была другой. Напряженной, но не давящей. Полной ожидания. Лед тронулся. Энид почувствовала, как по ее щекам разливается горячая волна краски. Ее колени внезапно стали ватными, и ей пришлось слегка облокотиться на спинку своего стула, чтобы не пошатнуться. —«Я...»— голос ее сорвался, став тихим и сдавленным. Она отчаянно пыталась найти опору в памяти. —«В кабинете музыки... помнишь? Ты играла, а я... я тогда тоже...»— она пыталась намекнуть на их первый поцелуй, ища ему оправдание, пытаясь вписать его в какую-то понятную Уэнсдей логику. Но слова путались, превращаясь в невнятное бормотание. Видя, что намеки не работают, и под пристальным, анализирующим взглядом Уэнсдей, которая, казалось, видела каждую ее содрогающуюся клеточку, Энид сдалась. Она выпалила первое, что пришло в голову как самое «безопасное» объяснение: —«Это было просто... дружеское проявление! Дружеской... любви!»— она почти выкрикнула последнее слово, но ее дрожащие руки, беспомощно сжимающие край пижамы, и глаза, полные неподдельного страха и нежности, кричали совершенно обратное. Это была такая очевидная ложь, что даже Энид себе не поверила. Уэнсдей не успела отреагировать на это жалкое оправдание. Ее острый ум уже начал разбирать это «дружеское проявление» на составляющие, как вдруг... Щелк. Свет в комнате погас разом, погрузив все в абсолютную, густую темноту. Плановое отключение света в «Неверморе» всегда происходило внезапно. Резкий щелчок и мгновенная темнота, наложившись на невероятное напряжение момента, стали последней каплей для перегруженной нервной системы Энид. Она заскулила — коротко, испуганно и очень громко. Ее сердце бешено заколотилось, сработал древний, животный страх перед внезапной, непроглядной тьмой. Не думая, движимая инстинктом, она резко отпрянула назад, прочь от страшной неизвестности комнаты. И... наткнулась спиной на что-то твердое и знакомое. На Уэнсдей. Она отшатнулась так сильно, что практически вжалась в подругу, инстинктивно ища защиты у единственного знакомого объекта в враждебном и невидимом мире. Ее дыхание участилось, стало поверхностным и прерывистым. Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была иной — густой, слепой и наполненной лишь звуком двух сердец, бьющихся в унисон: одного — от испуга и смущения, другого — от внезапной близости и нового витка смятения. Уэнсдей замерла, чувствуя, как дрожит прижавшаяся к ней спина Энид. Ее аналитический ум мгновенно сработал, оценив ситуацию по привычному методу: {Акрофобия? Нет. Никтофобия. Клаустрофобия не проявляется, пространство большое. Классический, иррациональный страх перед отсутствием визуального контроля. Интересно, проявляются ли в такие моменты какие-то черты ее оборотня? Обостряется ли слух или обоняние, компенсируя потерю зрения?» Но холодный поток мыслей был нарушен чем-то иным. Вместо обычного сарказма или отстраненного наблюдения к горлу подкатил комок чего-то теплого и беспокойного. Энид была так уязвима. Так по-настоящему напугана. И это странным образом задело Уэнсдей. Не вызвало раздражения, а пробудило нечто иное — острое, щемящее желание... прекратить эту дрожь. Синклер, не находя спасения в темноте и чувствуя лишь твердую, но молчаливую опору за спиной, прошептала, запутавшись в словах от страха и стыда: —«Можно... можно я обниму тебя? Просто... я не вижу ничего... а ты вот она... и мне страшно... прости... ты же ненавидишь объятия, я знаю, я глупая...» Она готовилась к резкому отпору, к сарказму, к ледяному отстраняющему движению. Это была ее Уэнсдей. Она ненавидела прикосновения. Поэтому когда в темноте прозвучал короткий, резкий и совершенно неожиданный ответ, Энид на секунду показалось, что ей послышалось. — «Да.» Это было не мягко. Не нежно. Это прозвучало как приказ, вырванный силой, сдавленно и с легким раздражением, направленным не на Энид, а, казалось, на саму себя. На собственную слабость. На слом собственной схемы. Уэнсдей и сама застыла в недоумении, не понимая, какой именно механизм в ее мозгу дал сбой и заставил язык произнести это слово. Она не хотела этого говорить. Но это случилось. Температура ее тела, всегда прохладная, словно у мраморной статуи, повышалась от всей этой ситуации: от темноты, от страха Энид, от ее собственного необъяснимого согласия на контакт. Энид, все еще дрожа, но уже не от ужаса, а от осознания происходящего, медленно, будто боясь спугнуть хрупкий момент, повернулась в этих неловких объятиях к Уэнсдей лицом. В темноте были видны лишь смутные силуэты, но чувствовалось все: тепло, исходящее от Уэнсдей, напряженность ее мышц. —«Ты... ты вся горишь.»— прошептала Энид, ее голос был хриплым от недавнего страха и нового, нахлынувшего чувства. Она не отпускала ее, а лишь осторожно, давая возможность отстраниться, двинулась ближе, чтобы обнять ее по-настоящему, а не просто быть схваченной. Уэнсдей не оттолкнула ее. Она замерла, ее руки остались на спине Энид, но пальцы непроизвольно сжали ткань ее пижамы. Ее собственный голос прозвучал приглушенно и с непривычной хрипотцой, когда она пыталась все свести к логике, к диагнозу: —«Это... физиологическая реакция на нарушение личного пространства. Выброс адреналина и кортизола. Ничего более.» —«Ага, конечно,»— тихо, почти неслышно выдохнула Энид, и в ее голосе послышалась улыбка. Она не спорила. Она просто прижалась щекой к ее плечу, а затем, найдя самое удобное и защищенное место, уткнулась лицом в шею Уэнсдей. И тогда Уэнсдей застыла окончательно. Дыхание Энид... оно было ровным, глубоким и очень теплым. Оно обжигало кожу на ее шее. Но что было самым странным — оно было точь-в-точь таким, как в те редкие моменты, когда Энид принимала свою волчью форму и лежала, свернувшись калачиком рядом с ней. То же самое размеренное, мощное, животное спокойствие и... доверие. Полное и безоговорочное. —«Ты дышишь..»— начала Уэнсдей, и голос ее сорвался, выдавая все то смятение, которое она пыталась скрыть. —«..Как волчица?»— закончила за нее Энид, ее слова были приглушаны,приглушены кожей Уэнсдей. —«Да... Просто... когда мне очень спокойно и хорошо... что-то такое во мне просыпается. Даже в человеческой форме. Извини.» —«Не извиняйся,»— отрезала Уэнсдей, и это прозвучало резко, но не зло. Скорее... как приказ. Приказ не порвать эту хрупкую, необъяснимую нить, что растянута между ними в темноте. —«Это... эффективный способ согреться. В комнате стало холодно.» Это была очередная ложь, и они обе это знали. Но Энид лишь тихо вздохнула, счастливая этой лжи, и прижалась еще чуть ближе. Уэнсдей же, наконец, позволила своим рукам расслабиться, и ее ладони легли на спину Энид не схватывающим, а скорее... поддерживающим жестом. Тишина комнаты, нарушаемая лишь их дыханием, стала густой и тягучей, как мед. Тот самый мед, что затерялся в лесу и привел к этой цепочке событий. Но сейчас сладость была иной, липкой и тревожной, разливающейся по жилам. Энид почувствовала знакомое, тянущее ощущение тепла внизу живота. То самое, что пронзило ее в кабинете музыки во время их первого поцелуя. Только сейчас оно было в десятки раз сильнее, усиленное темнотой, незащищенностью и оголенными нервами. Ее мысли метались, пытаясь найти оправдание, причину, логику, но тело отказывалось слушать разум. Дрожь, которая начала утихать, вернулась с новой силой — но это была уже не дрожь страха, а дрожь предвкушения, дикого, животного возбуждения. В голове Уэнсдей творился настоящий хаос. Ее безупречно отлаженный логический аппарат давал сбой за сбоем. {Повышение температуры. Тахикардия. Мышечная слабость. Психомоторное возбуждение. Симптомы сходны с сильным отравлением или...} Мысль оборвалась, наткнувшись на запретную территорию. Ноги действительно подкашивались, и она понимала, что если бы не объятия, то она могла бы просто осесть на пол. Ее собственная дрожь теперь синхронизировалась с дрожью Энид, создавая странный, вибрирующий резонанс. —«Энид...»— голос Уэнсдей прозвучал чужим, сдавленным, прорезавшим темноту. Он дрожал, предательски выдавая ее состояние. —«Это... это необходимо прекратить. Это нарушает все... личные границы... и... логику...» Но это была ее последняя попытка отступить к разуму. И она провалилась. Услышав этот сломанный, уязвимый голос, Энид окончательно сорвалась с цепи. Ее собственные инстинкты, желание, потребность быть ближе — не как подруга, а как нечто гораздо большее — затопили ее с головой. Разум отключился. Руководило только чистое, ничем не сдерживаемое чувство. Она прижалась губами к коже Уэнсдей на шее, в то место, где пульсировала жилка. Сначала это было просто горячее прикосновение. Затем ее зубы, уже отточенные, острые, какими они становятся перед превращением, слегка сомкнулись на ней. Нежно. Вопросом. Уэнсдей вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, ее пальцы впились в спину Энид еще сильнее. И тогда Энид потеряла последние остатки контроля. Ее зубы сжались чуть сильнее, уже не играя, а заявляя право, метя, присваивая. Острый, обжигающе-сладкий вкус крови коснулся ее языка. И в ответ из груди Уэнсдей вырвался звук, который она сама никогда от себя не слышала и не ожидала услышать. Тихий, высокий, абсолютно животный... скулеж. Звук полной капитуляции, подчинения и признания чего-то гораздо более древнего и мощного, чем все ее логические построения. Энид разжала челюсти, отпустив горячую кожу. Кончик ее языка, почти рефлекторно, провел по двум маленьким точкам на шее Уэнсдей, слизывая алые капли. Медный, теплый вкус крови взорвался во рту, и по телу Энид прокатилась новая волна дрожи — на этот раз от дичайшего, острого стыда, который тут же смешался с еще более мощным, первобытным азартом. Она сделала это. Она действительно сделала это. —«Уэнсдей, я... прости, я не... я не знаю, что на меня нашло, это... это ужасно, я...»— ее извинения вылетали сбивчиво, бессвязно и дико, лишь подчеркивая всю ненормальность произошедшего. Она пыталась отстраниться, но ее тело отказывалось слушаться. Уэнсдей дышала тяжело и прерывисто. В ушах все еще стояло эхо ее собственного скулежа, заставляя гореть изнутри от унижения и странного, пьянящего унижения. Ей нужно было защититься. Немедленно. Вернуть контроль. Обложить все происходящее слоями сарказма и агрессии, чтобы скрыть эту чудовищную уязвимость. —«Заткнись,»— ее голос прозвучал хрипло и срывающе, но в нем уже пробивалась знакомая сталь. —«Твои идиотские извинения... черт возьми, Синклер...»— она почти выдохнула мат, слово, которое никогда не использовала в речи, и это окончательно обнажило глубину ее потрясения. Но для Энид эта грубость, эта попытка защититься, слетевшая с губ Уэнсдей матерщина — стали не отвержением, а самым мощным афродизиаком. Это была не та холодная, отстраненная Уэнсдей. Это была живая, оголенная, яростная. И это подстегнуло ее желание до точки кипения. Стыд испарился, сожранный более сильным чувством. Не думая, повинуясь лишь инстинкту и тому азарту, что пылал в крови, Энид двинулась вперед. Она была сильнее. Напрягая мышцы, она резко, но не грубо, толкнула Уэнсдей назад. Та, ослабленная и сбитая с толку, не устояла. Ее поясницей ее уперли в острый край ее же собственного стола. Учебники и записи с грохотом полетели на пол. Энид оказалась вплотную к ней, ее тело прижалось к телу Уэнсдей, не оставляя места для бегства. Глаза Энид, уже привыкшие к темноте, горели желтоватым отблеском — признак пробуждающегося зверя. Дыхание ее по-прежнему было горячим и тяжелым, как у волчицы. —«Не говори мне заткнуться,»— прошипела она, и в ее голосе звучал уже не испуг, а вызов. Низкий, хриплый, полный непозволительной дерзости. —«Ты скулила. Ты скулила для меня. Так что заткнись лучше ты.» Она не отпускала ее, держа в этом плену у стола, лицом к лицу с последствиями того, что она сама же и начала. Уэнсдей попыталась выпрямиться, вжимаясь в край стола. Она собрала остатки своей гордости, пытаясь натянуть на лицо привычную маску ледяного презрения. Но голос, обычно острый и уверенный, предательски дрожал, срываясь на хрипоту. —«Ты... ты совсем спятила, Синклер?»— выдохнула она, стараясь вложить в слова яд, но получалось лишь испуганно-возбужденно. —« Спусти с поводка своего внутреннего... волчонка? Духа? Что бы это ни было... это отвратительно.» Она отвернулась, демонстрируя пренебрежение, подставляя другую щеку — жест горделивый и абсолютно бесполезный. Это была последняя попытка отгородиться словами, пока ее тело предательски слабело под прикосновением Энид. Но Энид уже не слушала. Слова потеряли всякий смысл, превратившись в белый шум. Ее глаза затуманились животным инстинктом, а в ушах стучала только кровь. Она прикусила свою нижнюю губу до боли, пытаясь хоть как-то сдержать нарастающую волну, но это не помогло. Ее голова снова склонилась к шее Уэнсдей. Теперь ниже, в место, где ключица уходила в тень пижамы. Губы обожгли кожу, а затем зубы снова сомкнулись — уже увереннее, требовательнее, оставляя новый, чуть более глубокий след. Одновременно ее рука поднялась и обвила шею Уэнсдей. Пальцы вцепились в черные, идеально гладкие волосы у затылка, не причиняя боли, но надежно придерживая голову, не давая отвернуться, слегка приподнимая ее, открывая себя больше места для... исследования. Для удовольствия. Уэнсдей ахнула, ее тело выгнулось в арку, непроизвольно прижимаясь к Энид. Все ее попытки казаться уверенной рассыпались в прах. Ругательства застряли в горле. Остался лишь прерывистый, сдавленный звук где-то между протестом и мольбой, который она сама бы с презрением отвергла всего пять минут назад. Она была поймана — не только физически, но и эмоционально, и тем страшнее и слаще было это осознание. Тишину комнаты вновь разорвал сдавленный, высокий звук. Скулеж Уэнсдей повторился, но на этот раз он был еще более дрожащим, разбитым, почти детским. В нем не было ни капли сопротивления, только чистая, животная реакция на боль и унижение, которое странным образом превращалось в пьянящее наслаждение. Энид почувствовала, как под ее пальцами, впившимися в волосы Уэнсдей, пробежала мелкая дрожь. Это, соеденная со звуком ее капитуляции, свело все остатки ее собственного контроля на нет. Она разжала челюсти, обнажив окровавленную отметину на шее Уэнсдей, и низко, глубоко прорычала прямо у ее уха. Звук был дерзким, властным, полным торжествующей силы. —«Заткнись уже, Аддамс,»— ее голос был хриплым, почти чужим. —«Твои слова... они ничего не значат сейчас. Только это...»— она провлажным пальцем по свежей отметине, заставив Уэнсдей снова вздрогнуть, —«только это имеет значение.» Уэнсдей, униженная, с пересохшим горлом, попыталась сделать последнюю, отчаянную попытку вернуть себе хоть тень власти. —«Синклер... я... я призрак... тебя...»— она пыталась выдать угрозу, но слова путались, выходили прерывисто и бессильно. Энид лишь усмехнулась — коротко, гортанно и дико. —«Призрачь тише,»— парировала она, и ее руки, до этого державшие голову Уэнсдей, резко опустились на ее бедра. С силой, против которой Уэнсдей не могла ничего противопоставить, Энид рванула ее на себя, буквально посадив на край стола. Уэнсдей ахнула, ее руки инстинктивно откинулись назад, упершись ладонями в деревянную столешницу для опоры. Но это была пиррова победа. Поза, в которой она оказалась, была еще более уязвимой и подчиненной. Не теряя ни секунды, Энид уверенно встала между ее расставленных ног, прижавшись к ней всем телом. Ее руки крепко держали Уэнсдей за бедра, не давая ей сдвинуться, притягивая ее нижнюю часть тела еще ближе к себе. Расстояние между ними сократилось до нуля. Уэнсдей замерла, ее широко раскрытые глаза пытались разглядеть в темноте черты лица Энид, в которых теперь читалась только непоколебимая, хищная решимость. Ее собственное дыхание стало частым и поверхностным, сердце колотилось где-то в горле.Она была на своем же столе, в своей же комнате, и полностью во власти разбужденного ею же монстра. Дрожащая, почти невесомая, рука Уэнсдей медленно поднялась. Кончики ее пальцев, холодные от пережитого шока, коснулись свежего, пылающего укуса на своей шее. Она почувствовала влажность крови и легкую припухлость. Ее взгляд, полный смятения и чего-то еще, чего она не могла назвать, поднялся и встретился с глазами Энид. В них не осталось и следа от той неуверенной, яркой девушки. Теперь в них горели золотистые огоньки дикой, неконтролируемой жажды. Озарт, который уже было не остановить. Эта уязвимая и импульсивная Энид стояла перед ней, дышала на нее, и вся ее поза кричала об одном — она была готова взять ее. Прямо здесь. Прямо сейчас. На этом столе. Мысли Уэнсдей метались, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Она видела эту жажду, и часть ее ужасалась, а другая... другая отвечала ей тем же пожирающим огнем. Энид, не отрывая взгляда, медленно приподняла одну руку и положила ее на спину Уэнсдей, прижимая ее чуть ближе. Затем она наклонилась вперед, и ее лицо, горячее, прижалось к виску Уэнсдей. Губы коснулись кожи, и низкий, вибрирующий рык вырвался из ее груди, от которого по спине Уэнсдей побежали мурашки. —«Хватит,»— прорычала Энид прямо в ее ухо, и ее голос был густым, как смола. — «Хватит этих остатков гордости. Они мне не нужны.» Уэнсдей вздрогнула. Где-то в глубине, сквозь туман желания и боли, вспыхнула последняя искра сопротивления. —«Они... мне...»— начала она, но ее голос был слабым, разбитым. Это было все, что успела сказать Энид. Она не стала слушать. Ее зубы снова впились в шею Уэнсдей, чуть ниже предыдущей отметины. Укус был резче, увереннее, без тени нерешительности. Из горла Уэнсдей вырвался короткий, перекрытый всхлип — звук, в котором смешалась шоковая боль и... сдавленный, постыдный стон удовольствия. Боль, которую она всегда искала, но никогда не знала в такой форме — боли, что приносила невыразимое, извращенное наслаждение, разливаясь по всему телу жгучими волнами . —«Переста...»— снова попыталась протестовать Уэнсдей, но ее слова были едва слышны, и до нее наконец-то дошло. Ее сопротивление, ее слабые попытки возразить — все это лишь масло в огонь. Лишь сильнее распаляло зверя в Энид. Энид прижала ее к себе еще ближе, почти приподняв со стола. И в этот раз Уэнсдей не стала сопротивляться. Ее руки, до этого беспомощно лежавшие на столе, поднялись почти сами собой. Они обвили шею Энид, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть. Одна ладонь легла на затылок, а пальцы другой впились в блондинистые волосы, спутанные и пахнущие диким лесом и ее собственной кровью. Энид почувствовала, как Уэнсдей дрожит в ее объятиях — мелкой, частой дрожью перегруженных нервов и вздыбленных эмоций. Она слегка отстранилась, всего на дюйм, чтобы увидеть результат своего труда. В скудном свете, пробивавшемся сквозь шторы, на ее губах алели капли крови Уэнсдей. Зрелище было одновременно пугающим и невероятно эротичным. Уэнсдей пыталась перевести дух, загнать обратно в клетку бушующие в крови адреналин и возбуждение, но это было безнадежно. Ее разум был сломлен, тело — податливо. И тогда Энид нанесла последний, решающий удар. Она не стала ничего говорить. Она просто приникла к ее губам своим окровавленным ртом. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй, как в кабинете музыки. Это был поцелуй-захват.Вкус ее собственной крови на губах Энид свел с ума. Ладони Уэнсдей, лежавшие на шее Энид, судорожно сжались, впиваясь в кожу и волосы, напрягая спину в неестественном изгибе. Руки Энид, сильные и уверенные, притянули ее еще ближе, почти оторвав от стола, а одна из ее ладонь скользнула ниже, подхватив Уэнсдей под бедро и слегка приподняв ее ногу, еще больше открывая и прижимая к себе. Поцелуй прервался так же внезапно, как и начался. Уэнсдей, совершенно дезориентированная, инстинктивно прижалась горящим лицом к плечу Энид, пытаясь спрятаться, найти хоть каплю стабильности в этом шторме. Но стабильности не было. С мощным, плавным движением, которое не оставляло сомнений в ее скрытой силе, Энид подхватила Уэнсдей на руки. Та не успела даже вскрикнуть от неожиданности, как уже летела по воздуху. На мгновение мир превратился в темное мелькание, и вот ее спина мягко, но решительно приземлилась на матрас ее собственной, аскетичной кровати. Прежде чем сознание Уэнсдей успело осознать смену локации, Энид уже была над ней, снова накрывая ее собой, своим телом, своим весом, своим властным, требовательным поцелуем. Ее руки зафиксировали запястья Уэнсдей по бокам от головы, не оставляя ни шанса на побег, ни возможности для каких-либо возражений. Бегство было невозможно. Оставалось только одно — принять и погрузиться в темноту, в тепло, в боль и в незнакомое, всепоглощающее удовольствие, которое предлагала ей ее волчица. Тело Уэнсдей выгнулось под Энид, как натянутая струна. Ее спина оторвалась от матраса в немом, отчаянном протесте, который тут же превратился в приглашение. Ноги, действуя на чистом инстинкте, обвили спину Энид, пятки уперлись в ее поясницу и с силой притянули ее вниз, ближе к себе, стирая последние крохи расстояния между ними. Энид издала низкий, довольный горловой звук. Ее дыхание стало еще горячее. —«Вот так лучше,»— просипела она, ее губы скользнули по щеке Уэнсдей к самому уху. — «Перестань изображать труп. Я знаю, ты живая. Я чувствую, как ты горишь.» Эта фраза, произнесенная хриплым, властным шепотом, влила в Уэнсдей новую порцию адреналина. Пламя возбуждения вспыхнуло с новой силой. —«И вся эта кровь...»— продолжила Энид, облизывая ее мочку уха, —«она пахнет... божественно. Только моя.» Уэнсдей слабо вздрогнула, ее горло сжалось. Она пыталась найти слова, отгородиться последними остатками сарказма. —«Ты... дикая...»— выдохнула она, и в ее голосе не было ни капли осуждения, лишь сдавленное, шокированное признание. Она и не пыталась скрыть, как ей это нравится. Притворство было бесполезно. Энид лишь усмехнулась в ответ. В темноте ее глаза, наверняка, светилист зловещим золотым светом. Она сжала запястье Уэнсдей, которое держала, чуть сильнее. Всего на долю секунды, но с такой силой, что кости затрещали, и Уэнсдей почувствовала, как немеют пальцы. Это было не больно, но невероятно показательно. Демонстрация силы, тихое напоминание: «Я могу быть нежнее. Или могу сломать. Решаю я». Их поцелуй возобновился с новой, яростной силой. Он был голодным, требовательным, почти болезненным. И в этот момент Уэнсдей почувствовала нечто новое. Ногти Энид, которые до этого были просто острыми, вдруг стали... длиннее. Тонкими, как когти, и невероятно острыми. Они впились в кожу ее запястий, оставляя тонкие, жгучие царапины. Уэнсдей резко вздрогнула и оторвалась от поцелуя с тихим, перепуганным всхлипом. Ее глаза, широко раскрытые, уставились в темноту, пытаясь разглядеть руки Энид. Превращение? Нет. Это было что-то иное. Неполное, контролируемое проявление ее сущности. Самое пугающее и возбуждающее, что она могла себе представить. Энид замерла над ней, давая ей осознать это. Ее дыхание было тяжелым. —«Боишься?»— прошептала она, и в ее голосе снова зазвучал опасный, игривый вызов. Но Уэнсдей уже не могла ответить. Страх смешался с таким диким, всепоглощающим влечением, что она могла только беззвучно задохнуться, ее тело снова потянулось к Энид, отвечая на ее вызов молчаливым, полным капитуляции, согласием. Мысли Уэнсдей путались, распадаясь на отдельные, обжигающие ощущения: боль от свежих укусов, вес Энид на себе, острые когти на своей коже. И тогда, сквозь прерывистое дыхание, вырвалось нечто немыслимое, признание, которое она никогда бы не сделала в здравом уме: —«Я... я с ума схожу...»— прошептала она, и голос ее был хриплым, сломанным, лишенным всякой привычной брони. Энид услышала это. Услышала и ответила действием. Ее губы скользнули вниз, к горлу Уэнсдей. Она мягко, почти нежно прикусила ее кадык, заставив ее сглотнуть и издать короткий, перекрытый звук. И тогда из груди Уэнсдей, помимо ее воли, вырвался сдавленный, хриплый рык, больше похожий на стон, в котором прозвучало не проклятие, а... имя. —«Э-Энид...» Уэнсдей попыталась вырвать руку из железной хватки, но это было бесполезно. Хватка оборотня, даже в таком состоянии, была несокрушимой. Энид усмехнулась прямо у ее кожи, ее дыхание обжигало. —«Что, Аддамс? Уже сдаешься?» — ее шутка была дерзкой, провокационной, полной торжества. Уэнсдей собрала последние крошки гордости, остатки своего ядовитого остроумия. Она заставила голос звучать максимально презрительно, хотя он все равно дрожал: —«Сдаюсь... только трупам. А ты... пока просто... очень надоедливая... собачка...» Это были ее последние силы. Ее последняя попытка сохранить лицо. И она сработала. Но не так, как хотелось бы Уэнсдей. Над ней прорвался низкий, глубокий, совершенно дикий рык. В нем не было ни капли веселья, только чистая, неконтролируемая страсть и вызов. Энид сорвалась с последних цепей сдерживания. —«Скажи, что любишь меня,»— потребовала она, ее голос гремел, полный власти и желания. —«Скажи это. Сейчас.» Уэнсдей, оглушенная, прижатая, почти плавающая в боли и удовольствии, нашла в себе силы лишь на одно. Она собрала всю свою ярость, весь испуг, все отчаяние в один последний, отчаянный выпад. —«Иди... к черту,»— выдохнула она, уже почти теряя сознание от накала чувств. Этого было достаточно. Этого было слишком. Энид больше не сдерживалась. Она наклонилась и ее зубы впились в шею Уэнсдей с новой силой. Затем в ключицу. Снова и снова. Это не было нежностью. Это была метка, наказание, одержимость. Каждый новый укус был глубже, яростнее, оставляя на коже все больше следов, доводя боль до невыносимого, пьянящего кипения. Уэнсдей выла под ней — тихо, бесконечно, уже не в силах различать, где заканчивается боль и начинается самое острое, всепоглощающее удовольствие в ее жизни. Она тонула в ней, и ей уже не хотелося спасаться. Язык Энид, грубый и горячий, медленно провел по шее Уэнсдей, собирая струйку крови, что стекала к ключице. Этот влажный, медный поцелуй заставил Уэнсдей содрогнуться. А затем она ощутила движение воздуха, легкое давление — и рука Энид, все еще с острыми, опасными когтями, уверенно легла ей на низ живота. Уэнсдей вздрогнула всем телом, как от удара током. Ее бедра непроизвольно дернулись, пытаясь сомкнуться, но ноги Энид, все еще удерживающие ее, не позволили. Она замерла, ее дыхание застряло в горле. —«Энид...»— это было не имя, а предупреждение, мольба и протест в одном хриплом шепоте. Но Энид не слушала. Ее ладонь, твердая и требовательная, слегка подала вперед, оказывая точное, неумолимое давление там, где все тело Уэнсдей было напряжено до предела, где пульсировало каждое нервное окончание. Уэнсдей резко задрала голову, ее глаза закатились, губы сжались в тщетной попытке сдержать стон, который рвался наружу. Все ее существо сфокусировалось на этом единственном, жгучем прикосновении. Энид наблюдала за ней, ее собственное дыхание было тяжелым. Она видела, как трепещет под ней это гордое, непокорное тело, как оно находится на самой грани. —«Я все еще жду,»— прорычала она низко, ее голос вибрировал от напряжения. Ее пальцы слегка пошевелились, когти опасно царапнули тонкую ткань пижамы, и это движение было одновременно угрозой и обещанием. —«Скажи. Скажи, что ты моя. Добровольно.» Она не двигалась дальше, не увеличивала давление. Она просто ждала, держа Уэнсдей на острие ножа, заставляя ее самой сделать выбор — между последними остатками гордости и всепоглощающей, животной правдой того, чего она хочет на самом деле. Губы Уэнсдей искривились в гримасе ярости и немыслимого наслаждения. Сквозь сдавленное, прерывистое дыхание она выдохнула, вкладывая в слова всю свою остаточную мощь: —«Я... убью тебя за это, Синклер...»— ее голос сорвался на хрип, когда пальцы Энид вновь зашевелились, на этот раз чуть увереннее, чуть настойчивее, посылая по ее жилам новый электрический разряд. —«Клянусь... я...м-вх~.. вырву твое гнилое сердце...» Но это была лебединая песня ее сопротивления. Угрозы, которые должны были испугать, звучали как пошлые, развратные шутки, смешиваясь с ее же стонами и хриплым, учащенным дыханием. Каждое ругательство, каждый обещанный акт насилия лишь подливал масла в огонь, делая ее еще более уязвимой и разгоряченной. Энид уже было не остановить. Эти жалкие попытки угроз были для нее лишь музыкой. Она усмехнулась, низко и гортанно, и ее бедра наконец-то подались вперед, ее пальцы нашли нужный ритм, нужное давление — твердое, уверенное, безжалостное. —«Попробуй,»— прошипела она в ответ, ее дыхание обжигало ухо Уэнсдей. —«Убей меня. Но сначала... кончи для меня.» Движения ее руки стали быстрее, точнее, настойчивее. Она чувствовала, как тело под ней бьется в истерике наслаждения, как каждая мышца Уэнсдей напряжена до предела, готовая сорваться. Стоны Уэнсдей стали громче, перекрывая ее же собственные ругательства. Ее пальцы впились в спину Энид, пытаясь то оттолкнуть, то притянуть ближе. Ее голова металась по подушке, черные волосы растрепались. Она что-то бормотала — то ли проклятия, то ли ее имя, то ли мольбы, — но все тонуло в нарастающем гуле крови в ушах и в неумолимых, доводящих до безумия движениях Энид. Агония и экстаз, слившиеся воедино под властными руками оборотня, который наконец-то получил то, чего хотел — ее полную, безоговорочную сдачу до последнего. —«Ты... совершенно... сумасшедшая...»— выдохнула Уэнсдей, ее слова прерывались частым, сбитым дыханием. —«Садистка... настоящая...» Ее голос был полон яда, но тело, выгнутое под Энид, кричало совсем о другом. В ответ на ее слова Энид лишь усмехнулась — низко, по-хозяйски — и совершила очередной, более резкий и точный толчок, заставив Уэнсдей взвыть, но уже от нарастающего, неконтролируемого удовольствия. —«А ты обожаешь это» — парировала Синклер, ее голос был густым и хриплым от желания. Она легко, почти без усилий, приподняла бедра Уэнсдей выше, вжимая ее лопатки в матрас, полностью подчиняя себе ее положение. И тогда ее рука, резко нырнула под подол платья Уэнсдей. Пальцы, грубые и уверенные, встретились с обнаженной, горячей кожей. Усиленные толчки, уже без преград, заставили Уэнсдей вздрогнуть всем телом, ее ноги беспомощно сомкнулись на талии Энид. —«Ты вся дрожишь... вся мокрая от меня... Ты думала, спрячешься за своими угрозами? Я чувствую, как ты горишь... Ты нужна мне вот такая... сломленная... моя...» Спина Уэнсдей выгнулась в неестественной, напряженной дуге. Из ее горла рвался громкий, постыдный стон, который она отчаянно пыталась сдержать. Энид, не прерывая ни движений, ни своего шепота, резко поднесла свою свободную руку ко рту Уэнсдей и прижала ладонь, слегка прикрывая его. Уэнсдей замерла на секунду, ее глаза широко распахнулись в темноте. Унижение от этого жеста, полного контроля, смешалось с новым витком возбуждения. И тогда, повинуясь внезапному импульсу, ее зубы сомкнулись на ладони Энид. Не сильно, не до крови, но достаточно ощутимо — немой, яростный протест и признание одновременно. Энид лишь громче зарычала от удовольствия, почувствовав этот укус. —«Да... кусайся...»— прошипела она, ее движения становясь еще более неистовыми. —«Ты вся моя... и я не отпущу... никогда...» Тело Уэнсдей напряглось как струна, её пальцы впились в простыни. Сквозь пальцы Энид, прижимающие её рот, прорвался сдавленный, хриплый, но абсолютно ясный стон: —«Я твоя...»— это звучало не как ласка, а как клятва, вырванная болью и наслаждением, как признание поражения, которое на вкус было слаще любой победы. Рык Энид стал глубже, победнее. Она убрала руку ото рта Уэнсдей, позволив той дышать, и прижалась губами к её уху. —«Скажи,»— потребовала она, и её голос был низким, вибрирующим, полным абсолютной власти. —«Скажи то, что я хочу услышать.» Уэнсдей зажмурилась. Её горло сжалось. Она пыталась бороться, но её воля была сломлена, тело предательски жаждало только одного. И когда пальцы Энид, мокрые и уверенные, мягко, почти нежно коснулись её гиперчувствительного клитора, проводя круги, что сводили с ума, последние барьеры рухнули. —«Я... люблю тебя...»— выдохнула она, и её голос был тихим, сдавленным, полным стыда и какой-то дикой, незнакомой нежности. Это прозвучало не как признание, а как проклятие, вывернутое наизнанку. Самый постыдный и самый честный секрет, вырванный силой. Энид не стала ждать ни секунды. Этого было достаточно. Это было всё, что ей было нужно. Её пальцы сменили траекторию. Один из них, уверенный и твёрдый, двинулся вперёд — резко, без предупреждения, преодолевая последнее сопротивление. Уэнсдей вздрогнула всем телом, её глаза широко распахнулись в темноте. Короткий, обжигающий всплеск боли пронзил её насквозь, заставив её бёдра дёрнуться в извивающемся движении, пытаясь одновременно и вырваться, и вобрать её в себя глубже. Тихий, перекрытый всхлип застрял в её горле. —«Вся моя,»— прорычала Синклер, и это звучало как окончательный приговор. И затем она начала двигаться — медленно, сначала, позволяя боли смешаться с удовольствием, которое уже начинало пробиваться сквозь шок, с каждым движением забирая себе ещё немного той самой Уэнсдей. Ритм пальцев Энид стал быстрее, увереннее, глубже. Каждый толчок заставлял Уэнсдей вздрагивать, отправляя по ее нервам волны обжигающего удовольствия, смешанного с остатками боли. Она прикусила губу до крови, стараясь загнать обратно громкие, постыдные стоны, которые рвались наружу. Ее взгляд, стеклянный от наслаждения, метнулся по комнате, цепляясь за детали, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом безумии. Он упал на дверь. На ту самую дверь, которая не была заперта. И на выключатель, что все еще пребывал в положении «выкл». Ирония ситуации, столь идеально соответствующая ее мрачному чувству юмора, пронзила ее, как ток. —«У тебя... агр-х... превосходно... получается входить в роль... того, кто боится темноты..»— ее голос сорвался на очередном толчке, но она продолжила, — «даже будучи... оборотнем...» Энид на мгновение замерла над ней, и Уэнсдей почувствовала, как ее грудь вибрирует от низкого, довольного смешка. —«О, милая,»— голос Энид прозвучал с опасной, игривой ухмылкой, но в нем сквозила сталь. Она наклонилась ближе, ее глаза, светящиеся в темноте, поймали взгляд Уэнсдей и не отпускали. —«Я не боюсь темноты. Я в ней царствую. И сейчас..»— ее бедра совершили особенно резкий толчок, —«я правлю тобой.» И тогда угол атаки сменился. Энид сместилась, найдя новую, еще более уязвимую точку. И прежде чем Уэнсдей успела издать новый звук, губы Энид снова накрыли ее собственные в яростном, требовательном поцелуе. Это был поцелуй-заткнись, поцелуй-прими. Уэнсдей попыталась сопротивляться, но тщетно. Ее тело уже принадлежало не ей. Стоны, которые она так старалась сдержать, теперь прорывались прямо в рот Энид, приглушенные, но от этого лишь более отчаянные и искренние. Она чувствовала, как ее собственные бедра начали двигаться на встреч удвижениям Энид, как волна внутри нее нарастала, становилась неконтролируемой. Энид чувствовала это каждой клеточкой. То, как тело Уэнсдей все сильнее сжималось вокруг ее пальцев, как ее дыхание становилось все более прерывистым, как ее тихие, подавленные стоны превращались в непрерывный, молящий о пощаде гул. Она знала — ее ледяная королева таяла у нее на глазах, приближаясь к краю. Уэнсдей вырвалась из поцелуя с усилием, ее грудь тяжело вздымалась, губы запеклись кровью от ее же собственных укусов. Глаза, полные ярости и нестерпимого наслаждения, сверкнули в темноте. —«Если ты...»— ее голос был хриплым, срывающимся на каждом слове, —«еще раз... назовешь меня... «милой»... я... вырву твой язык... и... мх-~..» Угроза, должно быть, звучала бы куда убедительнее, не будь ее тело пригвождено к кровати, а голос переполнен стонами. Но она была последним всплеском ее гордого, отчаянного «я». Энид лишь усмехнулась — низко, властно, наслаждаясь ее бессильным гневом. Она не стала ничего отвечать. Вместо этого она снова обрушила на ее губы свой поцелуй. Глубокий, властный, безжалостный. Поцелуй, который не оставлял места для слов, протестов или угроз. Поцелуй, который был и наказанием, и наградой. И этого оказалось достаточно. Волна, что копилась внизу живота Уэнсдей все это время, наконец, перехлестнула через край. Ее тело затряслось в немом крике, выгнулось в неестественной дуге, а затем обмякло. Поцелуй прервался сам собой, сменившись громким, протяжным, сдавленным стоном, который вырвался из самой глубины ее существа. Это был звук полного разрушения, абсолютной капитуляции и невыразимого, ослепляющего удовольствия. Она кончила. Тихо, бурно, безвозвратно. Под властными пальцами и губами той, кого только что клялась уничтожить. Энид чувствовала каждую пульсацию ее тела, каждое содрогание, каждый последний отголосок ее воли, уходящий в никуда. Она медленно, почти нежно, прекратила движения, позволяя Уэнсдей постепенно спускаться с пика, но не отпуская ее, все еще удерживая в своей власти, наслаждаясь видом ее полного, окончательного поражения. Аддамс лежала неподвижно, ее грудь быстро вздымалась, пытаясь поймать потерянный ритм дыхания. Глаза были широко открыты и смотрели в потолок, не видя ничего. Ее тело было пустым, легким и разбитым одновременно. Каждая мышца дрожала от перенапряжения и пережитого шока. Она чувствовала влажность между ног, жгучую боль от укусов и царапин и странную, зияющую пустоту внутри, которую оставила после себя буря. Блондинка медленно, почти нежно, вынула пальцы. Она замерла над Уэнсдей, наблюдая за ней. Ее собственное дыхание выравнивалось. Золотистые искры в глазах угасали, уступая место чему-то более сложному — триумфу, удивлению и... осторожности. Она видела результат своей ярости. Уэнсдей выглядела опустошенной. Разоренной. Осторожно, как бы боясь спугнуть, Энид провела большим пальцем по запекшейся крови на губах Уэнсдей. Потом ее пальцы мягко коснулись свежих отметин на ее шее. Уэнсдей вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Она просто продолжала смотреть в потолок, словно в состоянии кататонического ступора. —«Уэнсдей?»— тихо, почти шепотом, позвала Энид. Ее голос снова звучал как ее собственный, сбитый с толку и неуверенный, без следа недавней хищной власти. Уэнсдей медленно перевела на нее взгляд. В ее темных, бездонных глазах плескалась целая буря эмоций: шок, стыд, ярость, остаточное наслаждение и что-то еще, чего она сама, возможно, не понимала. Она молчала. Ее губы дрогнули, но слов не последовало. Энид отстранилась, давая ей пространство. Она села на край кровати, проводя рукой по лицу. Ее собственная рука с запекшейся кровью Уэнсдей дрожала. —«Я...»— начала Энид, но слова застряли в горле. Что она могла сказать? «Извини»? Это звучало бы как насмешка. «Ты сама этого хотела»? Отчасти это было правдой, но сейчас это не имело значения. Уэнсдей медленно, будто каждое движение причиняло боль, приподнялась на локтях. Она свесила ноги с кровати, развернувшись к Энид спиной. Ее спина, испещренная царапинами, была идеально прямой, даже в такой момент. Она сидела так несколько мгновений, просто дыша. Потом ее рука потянулась к ночному столику, где всегда лежала идеально сложенная салфетка. Ее движения были механическими, лишенными всякой эмоции. Она промокла губы, затем шею, смотря на алые пятна на белой ткани. —«Ванна,»— наконец прозвучало ее первое слово. Голос был хриплым, чужим, но удивительно ровным. —«Мне нужна ванна. Сейчас.» Она не смотрела на Энид. Она просто встала, немного пошатываясь, и, не надевая халат, направилась к двери, ведущей в их совмещенную ванную комнату. Ее походка была прямой и гордой, словно она не была только что разорена на куски на собственной кровати. Энид осталась сидеть, слушая, как щелкает замок в ванной. Она обхватила себя руками, чувствуя внезапный, пронзительный холод. Триумф испарился, оставив после себя лишь щемящую тревогу и осознание того, что она, возможно, зашла слишком далеко. Слишком далеко, чтобы это можно было исправить. Она осталась одна в темноте, с запахом их греха в ноздрях и с тишиной, которая была теперь громче любого стона. Две минуты тишины. Энид сидела на краю кровати, слушая, как за стеной льется вода, пытаясь осмыслить масштаб произошедшего. Ее собственная дикость пугала ее теперь, в тишине и темноте. Щелчок замка в ванной заставил ее вздрогнуть. Дверь открылась, и вышла Уэнсдей. На ней был темный шелковый халат, плотно запахнутый, призванный скрыть последствия их бури. Но высокий воротник не мог укрыть все — верхние отметины на шее все равно были видны. Но самое пугающее был ее взгляд. Абсолютно плоский, черный, ледяной и... убийственный. В нем не было ни капли той уязвимости, что была всего несколько минут назад. Только холодная, обжигающая ярость. Энид медленно поднялась с кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она не знала, что сказать, как извиниться, как это вообще можно извинить. Уэнсдей не смотрела на нее. Ее взгляд скользнул к выключателю у двери. Она резко, почти яростно, щелкнула им. Щелк. После еще раз. Свет в комнате погас, снова погрузив все в темноту. —«Это твое «выключили свет?» — ее голос прозвучал в темноте. Он все еще был хриплым, не устоявшимся после стонов, но в нем явно звучали стальные нотки, за которыми она пыталась спрятаться. Прежде чем Энид успела ответить, Уэнсдей быстрыми, решительными шагами подошла к ней вплотную и замерла. Она не касалась ее, просто стояла, дыша на нее, заставляя чувствовать свое присутствие, свою ярость. И тогда она медленно, демонстративно, развязала пояс халата и чуть раздвинула полы. В тусклом свете из окна были видны следы на ее бледной коже — темные, багровые пятна укусов, царапины от когтей. Она выставила их напоказ, как обвинительный акт. —«Поздравляю, Синклер,»— ее голос прошипел в темноте, —«ты доказала. Ты самая дикая во всем этом проклятом месте. Надеюсь, ты получила...» Ее слова оборвались, когда ее собственные губы, против ее воли, дрогнули. Уголки рта предательски поползли вверх, образуя ту самую едва уловимую, ядовитую, но все же улыбку. Она тут же попыталась сжать губы, погасить ее, но было поздно. Синклер увидела. Увидела этот всполох мрачного, извращенного удовольствия на ее лице. Увидела, что под маской ярости все еще тлеют угли того безумия, что свело их вместе. Уэнсдей резко запахнула халат, пытаясь восстановить контроль, но ее фасад был надломлен. Этот предательский изгиб губ выдавал ее с головой. Она ненавидела это. И... обожала это. Энид, увидев эту предательскую улыбку, эту крошечную трещину в ледяной броне Уэнсдей, сделала глубокий вдох. Страх и неуверенность отступили, уступив место странной, внезапной уверенности. Она прошептала, ее голос был тихим, но твердым, без тени прежней робости: —«Я уже все про тебя знаю. Прятаться незачем, Уэнсдей.» И прежде чем та успела отреагировать, резким, но не грубым движением Энид развернула ее к себе. Шелковый халат, плохо завязанный, соскользнул с плеч и упал на пол бесшумной темной лужей, обнажив то самое растерзанное платье и тело под ним со всеми свежими отметинами. Уэнсдей резко выдохнула, ее руки инстинктивно потянулись, чтобы прикрыться, но она остановила себя, сжав кулаки. Ее взгляд, все еще полный ярости, метнулся на окно, на дверь — куда угодно, только не на Энид. —«Мне нужно... переодеться,»— выдавила она, и ее голос звучал сдавленно, будто ей было физически больно признавать необходимость таких простых, житейских вещей после всего, что произошло. Энид смотрела на нее — на эту гордую, сломленную, прекрасную девушку, всю в своих следах. И вдруг ее собственная уверенность исчезла. Вина нахлынула с новой силой. —«Прости,»— вырвалось у нее несдержанно, голос дрогнул. —«Я... я не хотела... я не знаю, что на меня нашло...» Уэнсдей медленно перевела на нее взгляд. Ярость в ее глазах поутихла, сменившись чем-то более усталым и сложным. Она изучала Энид несколько секунд, видя ее искреннее раскаяние —«Твое отсутствие самоконтроля... впечатляет,»— произнесла она наконец, и ее голос снова обрел оттенки привычной плоской интонации, но без прежней ядовитости. Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по своим собственным укусам, а затем вернулся к лицу Энид. —«Но...»— она почти неохотно продолжила, —«извени,ты не тварь. Тварь... не сожалеет. И не...»— она запнулась, подбирая слово, —«не вызывает... таких... интересных реакций.» Это было констатация факта. Признание, что то, что произошло, было ужасно, дико, но... взаимно. И что в самой сути Энид нет той чудовищности, которую Уэнсдей обычно приписывала окружающим. Она резко наклонилась, подняла халат с пола и снова набросила его на плечи, на этот раз завязав пояс туже. —«Теперь,»— сказала она, уже более собранно, —«если ты закончила свою... демонстрацию раскаяния... мне действительно нужно переодеться. И, полагаю, тебе стоит... привести себя в порядок.»— Она кивнула в сторону рук Энид, все еще испачканных ее кровью. Десять минут спустя дверь ванной снова открылась. Энид вышла, успевшая смыть с себя следы их безумия. На ее руках уже не было крови, лишь кожа, покрасневшая от горячей воды и трения мочалки. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на прикроватной тумбочке Уэнсдей. Стрелки показывали два часа ночи. Уэнсдей,молча скользнула мимо нее в ванную, не глядя и не произнося ни слова. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Энид медленно перевела взгляд на свою половину комнаты, на залитую разноцветными подушками кровать. Но ее ноги понесли ее не туда. Она остановилась посреди комнаты, как вкопанная, и ее взгляд прилип к аскетичной, идеально заправленной кровати Уэнсдей после всего. В темноте она могла разглядеть лишь смутные очертания, но ее разум достраивал картину с пугающей четкостью. Вот здесь, на этом идеально гладком покрывале, всего несколько десятков минут назад она держала в своих руках саму Уэнсдей Аддамс. Слышала ее сломанные стоны, чувствовала, как та трепещет, видела, как с ее губ срываются не проклятия, а признания. И тогда это накрыло ее. Волна дофамина, острая и опьяняющая, ударила в голову, заставив сердце бешено заколотиться уже по совершенно иному поводу. Не от животной страсти, а от ослепляющего, оглушительного осознания. Она не убила меня. Она не стала мстить. Она назвала это... «интересной реакцией». Мысли понеслись вихрем, связывая разрозненные обрывки в единую, безумную теорию, от которой перехватывало дух. Она позволила. Она отвечала. Она... кончила для меня. Уэнсдей Аддамс. Та, что ненавидит прикосновения. Энид медленно провела рукой по своему лицу, как бы проверяя, не спит ли она. В голове звучал один и тот же вывод, навязчивый и прекрасный: Чувства взаимны. Они должны быть взаимны. Иначе... иначе всего этого просто не могло бы случиться. Она стояла так, посреди темной комнаты, смотря на кровать, где разыгралась и закончилась их буря, с глупой, неконтролируемой улыбкой на лице и с абсолютно новой, ослепительной надеждой в сердце. Ночь была разрушена, но на ее обломках зарождалось нечто новое. Дверь ванной открылась беззвучно. Уэнсдей вышла, вся в черном, от свежевымытых волос до махрового халата, плотно запахнутого на талии. Она двигалась к своей кровати с видом человека, решившего сделать вид, что последний час просто... не существовал. Она прошла ровно половину пути, когда Энид, словно пружина, сорвалась с места. Она не побежала, а сделала один длинный, стремительный шаг, преградив ей путь. Ее руки мягко, но решительно легли на плечи Уэнсдей, останавливая ее. Уэнсдей замерла, ее темные глаза, наконец, поднялись и встретились с взглядом Энид. И она увидела... сияние. Не метафорическое, а самое настоящее. Глаза Энид светились в полумраке комнаты теплым, золотистым светом, полным такого обожания, восторга и чистой, нефильтрованной радости, что Уэнсдей на мгновение ослепла. Энид не сказала ни слова. Она просто смотрела, и этого взгляда было достаточно, чтобы сердце Уэнсдей сделало болезненный, непривычный кувырок в груди. И тогда из губ Энид вырвалось это. Самое нелепое, самое глупое, самое искреннее признание на свете, произнесенное на одном счастливом, восторженном выдохе: —«Ты пахнешь моим шампунем!» Голос ее звенел, в нем смешались смех, слезы и неподдельное изумление от этого открытия. Уэнсдей застыла. Ее брови поползли вверх. Она явно перебирала в голове весь свой арсенал ядовитых ответов, саркастичных замечаний и леденящих душу угроз. Но под этим сияющим, счастливым взглядом все они рассыпались в прах. Она смущенно, почти по-девичьи, отвела взгляд в сторону, к темному окну. Ее щеки, бледные от природы, покрылись едва заметным румянцем. Она сглотнула. —«Это... неизбежное последствие совместного проживания,»— произнесла она наконец, ее голос был ровным, но тише обычного. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и добавила, глядя куда-то в пространство над плечом Энид: — «И... да. Полагаю, это устанавливает некий... статус. Наших... взаимодействий. Если тебе требуется определенность.» для Уэнсдей Аддамс это было равноценно признанию в любви на коленях с оркестром. Энид замерла на секунду, ее мозг обрабатывал информацию. А потом... она взорвалась. Тихий, счастливый визг сорвался с ее губ, и она, не в силах сдержаться, буквально впрыгнула на Уэнсдей, обвив ее руками и ногами, прижимаясь к ней всей своей сияющей, дрожащей от восторга сущностью. Уэнсдей, застигнутая врасплох этим натиском, сделала шаг назад, чтобы удержать равновесие, и ее руки инстинктивно обхватили Энид за спину. На ее лице промелькнула гримаса легкого шока и... чего-то еще. Что-то теплое, почти невидимое, что тронуло уголки ее губ, прежде чем она снова натянула на себя маску стоического спокойствия. —«Синклер, ты необузданный щенок,»— пробурчала она ей в волосы, но ее руки не отпускали. Они просто стояли так посреди комнаты в два часа ночи — сияющая оборотень и ее мрачная готская подруга, которая наконец-то,наконец-то согласилась быть чем-то большим.