Церковь Страстного Четверга

This is everything I’vе saved

For just such a day: diamonds and spades

For when you comе calling, dancing on my grave

For all my choices made, judging me for how I played

The hand you dealt me, stains the blood that flows

      Утро еще не вступило в свои полноценные права, но серая февральская муть уже просочилась в спальню сквозь шторы, подсветив очертания мебели. Сэм не спал уже два часа и просто лежал с закрытыми глазами, слушая мерное посапывание Амелии рядом и собственные мысли, которые с завидным упорством всегда возвращались к одному и тому же.       Женщина пошевелилась во сне и придвинулась ближе, уткнувшись носом Сэму в плечо. Мужчина осторожно повернул голову и посмотрел на нее.       Он познакомился с Амелией два месяца назад совершенно случайно. Сэм заехал на заправку где-то на полпути между Шарлотт и Эшвиллом и увидел ее. Женщина стояла у своей машины с открытым капотом, из которого валил пар, и с отчаянным видом пыталась что-то найти в телефоне. У Сэма тогда абсолютно не было желания с кем-то знакомиться, но он не смог пройти мимо чужой беды. Вессон вызвал для нее эвакуатор. Так простая помощь обернулась чашкой кофе в придорожной забегаловке, та — тремя часами разговора, после чего мужчина подвез Амелию до ее квартиры и, как-то так вышло, что остался у нее на ночь.       Амелия не знала, с кем делила постель и кем на самом деле был Сэм. Он наврал ей, что работает простым брокером. Скучная, но стабильная работа, которая объясняла его ненормированный график, командировки и постоянные встречи с кем-либо. На самом деле мало кто готов был заводить серьезные отношения с федеральными агентами. Это всегда сотни бумаг о неразглашении, постоянные риски, постоянные правила и тайны, постоянное чувство, что твой любимый человек не вернется домой. Амелия не заслуживала всего того дерьма, которое Сэм мог принести в ее жизнь, не заслуживала его ночных кошмаров, его внезапных уходов в себя, его секретов, которыми он не мог с ней поделиться. Эта женщина заслуживала кого-то попроще, кого-то, кто не будет врать ей каждое утро. Но она принимала его без лишних вопросов, принимала его таким, каким Сэм сам хотел себя видеть — простым человеком, а не агентом, у которого на совести лежит груз несовершенных действий и неспасенных друзей.       Вессон эгоистично позволял себе быть с ней, потому что без нее он бы, наверное, уже сошел с ума. Он не планировал этих отношений, они просто случились, и теперь Сэм не знал, как сказать Амелии правду. Да и стоило ли? Проще было оставить все как есть. Так было честнее, насколько вообще может быть честной ложь.       — Ты опять не спал? — сонно спросила Амелия, приоткрыв глаза.       — Спал. Просто проснулся рано. Прости, что разбудил.       Женщина фыркнула и ткнула его пальцем в ребра. Сэм улыбнулся.       — Сегодня важный день?              — Да, — кивнул Вессон. — У меня встреча с самого утра в Эшвилле.       — Кофе сварить?       — Давай я сам. Ты полежи еще.       — Ммм, мой герой, — промурлыкала женщина и снова закрыла глаза, натягивая на себя одеяло.       Сэм выбрался из кровати и вышел из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь. Он принял душ и прошел на кухню. Сварив кофе, мужчина сел за маленький стол у окна. Сейчас он думал о Дине Смите.       Сэм знал значение слова «предатель». Оно всплывало у него в голове каждый раз, стоило ему переступить порог своего кабинета в Бюро. Но что он мог? Вессон перестал пытаться добиться разморозки операции «Церковь» где-то через месяц после официального постановления УПО, потому что это оказалось абсолютно бесполезно. Человек был бессилен против бюрократической машины. Единственное, что ему оставалось, так это просматривать социальные сети «Церкви Страстного Четверга» в поисках подтверждения того, что его лучший друг все еще жив. Сэм листал фотографии счастливых людей, всматривался в лица, но Дин ни разу не появился ни на одном фото. Также как не появился и тот синеглазый мужчина с компроментирующих видео.       Сэм вылил остатки кофе в раковину и пошел одеваться. Время поджимало. Когда он вернулся на кухню, одетый в строгий костюм и при галстуке, Амелия уже окончательно проснулась и пила свой кофе. Женщина оглядела его и прокомментировала с улыбкой:       — Ты сегодня прямо красавчик.       — Эй, я всегда красавчик, но спасибо.       — Конечно, но сегодня особенно. Надеюсь, твоя встреча пройдет удачно. Не забудь, что мы собирались в кино. Не опаздывай.       — Я помню.       Сэм поцеловал ее на прощание, схватил куртку в коридоре и вышел из квартиры.       Обычная, ничем не примечательная, служебная Хонда уже ждала его у подъезда. Сэм сел за руль, завел двигатель и вырулил со двора.       Город только начал просыпаться: серое небо, сонные прохожие и редкие автомобили. Дорога предстояла долгая — часа два, не меньше, а с учетом утренних пробок и все три. Сэм не мог опоздать, поэтому выехал заранее. В десять утра у него действительно была назначена встреча в Эшвилле, а если быть точнее, то в городском госпитале «Мишен». Именно там Сэм сегодня должен был встретиться с девушкой по имени Эшли Норвуд.       9 октября 2020 года, в двадцать часов семь минут, в полицейское управление Флетчера округа Банкомб штата Северная Каролина поступил звонок от гражданина Эндрю Митчела, сорока двух лет. Мужчина сообщил, что двигаясь на личном автомобиле в сторону Эшвилла по шоссе 191, неподалеку от города Бент-Крик, он обнаружил на обочине молодую девушку. По его словам, та сидела прямо на земле, не реагировала на его вопросы, но очевидно нуждалась в срочной медицинской помощи. Девушка была одета в простые джинсы и легкую футболку, на ней не было ни куртки, ни обуви, несмотря на то, что ночи в горах были достаточно холодными в это время года.       Патруль и карета скорой помощи прибыли на место через четырнадцать минут после вызова. Девушка хоть и была сильно истощена, но при попытке оказания помощи начала отбиваться от медиков, кричать и пытаться укусить полицейского. Ей пришлось ввести успокоительное, чтобы транспортировать в ближайшую больницу.       Личность девушки удалось установить только на третий день, по отпечаткам пальцев. Ею оказалась двадцатитрехлетняя Эшли Норвуд, числящаяся пропавшей без вести с марта того же года. Как девушка оказалась одна на трассе определить так и не смогли. Камер в той зоне не было, вокруг тянулся сплошной лес. Судя по многочисленным ссадинам на руках, ступнях и лице при обнаружении, та продиралась сквозь чащу, но сколько блуждала в ней и почему, узнать не представлялось возможным.       Полиция штата уведомила Бюро в тот же день и сразу же настояла на полной токсикологической экспертизе. Бюро, в свою очередь, чтобы соблюсти процедуру и прикрыть себя юридически, сформировало и отправило в УБН, работающему по штату Северная Каролина, уведомление о возможном обороте контролируемых веществ на территории религиозной организации «Церковь Страстного Четверга» в округе Банкомб, так как последнее известное место пребывания потерпевшей было зафиксировано именно там.       Результаты анализов Эшли озадачили всех: ни в крови, ни в моче, ни даже в волосах девушки не нашли следов наркотиков. Не было ни метаболитов, ни остатков психоактивных веществ, ничего, чем можно было бы оправдать ее нестабильное состояние.       Эшли диагностировали тяжелую форму психоза. Она была дезориентирована и не понимала, где находится. Немотивированные вспышки агрессии попеременно сменялись у нее полной апатией. Она имела глубокие провалы в памяти и отказывалась идти на контакт даже с собственной матерью.       Отталкиваясь от имеющихся данных, полиция инициировала принудительное психиатрическое удержание. Девушку тут же перевели в стационар госпиталя «Мишен» в городе Эшвилл. Лечащий врач и мать Эшли дали категорический отказ на запрос Бюро о беседе с ней «в связи с ее тяжелым состоянием». Юристы Бюро лишь развели руками. Без согласия родственников или решения суда федералы не имели права контактировать с девушкой. Закон снова был не на их стороне.       Таким образом, единственный возможный свидетель, который мог бы пролить свет на то, что происходит за белым забором «Церкви Страстного Четверга», был признан временно недееспособным. Расследование так и осталось в тупике.       В конце января, когда операция «Церковь» уже была заморожена, а агент Дин Смит числился погибшим при исполнении, в Бюро пришла официальная бумага с приглашением в суд по гражданскому иску «Норвуды против полиции города Эшвилл, штат Северная Каролина, США». Мать Эшли подала в суд по причине халатности органов и полном игнорировании с их стороны сигнала о возможном преступлении. Женщина требовала ответа и компенсации. Бюро обязано было выступить в суде в качестве экспертного свидетеля, потому что делом пропавшей Эшли Норвуд занималось именно оно.       Судья, как и ожидалось, не стал привлекать представителей «Церкви». Доказательств ее незаконной деятельности по-прежнему не было, и религиозная организация оставалась неприкосновенной. Девушка могла покинуть «Церковь» в любой момент, и ни полиция, ни Бюро не могли утверждать, что та находилась на ее территории до октября. Любые показания Эшли, даже если бы она вдруг захотела их дать, суд признал бы несущественными. Девушка все еще проходила принудительное лечение, и ее слова не имели юридической силы.       Юристы Бюро, ссылаясь на иск, по личному запросу от Виктора Хенриксена, вновь запросили разрешение на контакт с Эшли. Девушка к этому времени уже более-менее пришла в себя и смогла дать согласие лично.       Хенриксен вызвал Сэма к себе в кабинет несколькими днями позже и без предисловий выдал:       — Вессон, в среду в десять ты можешь поговорить с девчонкой Норвуд.       Сэм тогда даже не поверил своим ушам.       — Что от меня требуется?       — Фиксируй все, что она скажет. Каждое слово, какой бы бред та не несла. Как закончишь, сразу сюда с отчетом. Ясно?       — Ясно, босс.       — И напомню, что ты не имеешь права на нее давить. Нам не хватало только еще одного иска от ее мамаши, теперь уже на Бюро, за эксплуатацию потерпевшей.              — Я понимаю.       Вессон тогда вышел из кабинета с тяжелым сердцем. Он знал, что слова Эшли не могли разморозить операцию или воскресить Дина из мертвых, но человеческий фактор никто не отменял. Мужчина все еще хотел знать, за что погиб его друг и погиб ли он вообще. По всей видимости, этот же вопрос до сих пор не давал покоя и Хенриксену.       Сейчас Сэм въехал на просторный паркинг госпиталя «Мишен». Часы на панели показывали без пятнадцати десять. Он заглушил двигатель, достал из бардачка удостоверение и диктофон, забрал с заднего сидения папку с архивными документами, которая валялась там еще со вчерашнего вечера.       «Мишен» больше напоминал огромный бизнес-центр, чем медицинское учреждение. Многоэтажное здание имело несколько входов, Сэму нужен был четвертый. Он прошел через металлодетектор и предъявил удостоверение на реcепшене. Женщина с идеально уложенными волосами и профессиональной улыбкой, прикрепленной к ее лицу намертво, проверила его по базе и заставила заполнить гору бумаг. Когда все формальности были улажены, Сэм в сопровождении охранника госпиталя поднялся на шестой этаж. Пройдя по длинному коридору, они остановились у палаты с номером 612. На ней не было никаких опознавательных знаков, только маленькое пластиковое окошко на уровне глаз.       — Палата мисс Норвуд, — подал голос охранник. — Если мисс Норвуд будет проявлять признаки агрессии или странного поведения, пожалуйста, прожмите кнопку вызова санитара, которая находится справа от койки. Не пытайтесь успокоить ее сами. Просто нажмите кнопку и держитесь в отдалении.       — Я вас понял. Спасибо.       Охранник кивнул, развернулся и ушел, оставив Сэма одного перед дверью. Тот постоял секунду, собираясь с мыслями, и вошел в палату.       Эшли сидела спиной к нему за столом, стоящим у окна. Девушка казалась очень худой, и белая больничная пижама спадала с ее плеч. Она даже не обернулась на вошедшего.        Сэм закрыл дверь за собой, стараясь не делать резких движений.       — Мисс Норвуд? — спросил он мягко. — Меня зовут Сэм Вессон. Я из ФБР. Мы можем поговорить?       Прошло около минуты прежде чем девушка медленно, очень медленно, повернула голову. Если бы охранник не подтвердил, что палата принадлежит Эшли, то Сэм бы подумал, что произошла какая-то ошибка. В этом хрупком существе невозможно было узнать прежнюю Эшли Норвуд. В глазах девушки не было ни страха, ни агрессии, ни даже интереса. В них была только пустота.       Эшли смотрела на Сэма и молчала. Вессон терпеливо ждал.       — Да, — вдруг сказала она тихо.       — Я могу подойти к вам?       Девушка медленно кивнула, и Сэм приблизился. Он взял второй стул, который стоял у койки, поставил его сбоку от стола и присел, стараясь не нарушать ее личное пространство и не создавать ей барьеров. Сэм включил запись на диктофоне, Эшли никак не отреагировала на это действие.       — Эшли, я хочу поговорить с вами о том месте, где вы были. О «Церкви Страстного Четверга».       При этих словах Эшли дернулась. Сэм подумал, что она сейчас сорвется и заметается по палате, но ничего не произошло. Девушка просто уставилась в стену.       — Вы можете рассказать мне, что вы помните?       Эшли молчала долго. Сэм начал думать, что контакт потерян.       — Там… красиво, — наконец выдохнула девушка тихо. — Очень красиво. Все белое. Чистое. Тихо… так тихо. Хорошо. Там я не чувствую себя одинокой.       Сэм слушал, и внутри у него все переворачивалось. Девушка говорила о месте, в котором подверглась насилию, как о рае. Она говорила о «Церкви» в настоящем времени, словно все еще находилась там.       — Вы помните, как покинули территорию?       — Нет… Я… нет. Не помню.       — А что вы помните последнее? — осторожно спросил Сэм. — Перед тем, как оказались здесь?       — Ангела, — прошептала она.       — Ангела? — переспросил мужчина, подаваясь вперед, но тут же себя одернул и вернулся в прежнее положение. — Расскажите мне об ангеле.       — Он… — Эшли запнулась, подбирая слова. — Он очистил меня. Плохая. Грязная. Его крылья. Красивые. Белые. Яркие, — ее голос стал еще тише. — Я чувствовала его всего внутри себя. Он был со мной. Ангел был со мной, пока я была грязной.       Сэм сглотнул. Он знал, что означают эти слова, но слышать их от живой девушки, которая сидела перед ним, было невыносимо, потому что Эшли не осознавала, что с ней произошло. Бюро в рамках расследования не оповещало родственников жертв о тех видео, которыми владело. Раскрытие материалов дела не производилось.       — А что еще? — спросил он, заставляя себя продолжить. — Вы помните, как выглядел ангел? Или где это происходило?       Эшли покачала головой, как сломанная кукла.       — Не помню. Ангел сиял. Холодно. Очень холодно.       Она обхватила себя руками, хотя в палате было тепло. Сэм насторожился. Холод не вязался с образом «сияющего ангела».       — А что вы чувствовали, помимо холода, помните?       Эшли провела пальцем по шее, касаясь тонкой кожи в том месте, где бьется пульс.       — Здесь. Больно.       Сэм смотрел на этот жест. «Препараты. Точно были какие-то препараты быстрого действия. Может быть, и наркотики. Если от Эшли избавились позже, чем через месяц после последней дозы, то анализ мог ничего и не зафиксировать. Но последствия на психику остались», — думал он, задавая следующий вопрос:       — Вам было тяжело дышать?       — Нет. — Эшли покачала головой. — Больно здесь. — Она снова провела пальцем по вене.       Сэм осторожно открыл папку, которую держал на коленях, и достал одну из фотографий с интерьером церкви и белым алтарем.       — Эшли, вы были в этом месте?       Она посмотрела на фото так же пусто, как и на все остальное.       — Не знаю.       Сэм убрал фотографию и достал следующую. Это было обычное фото Дина, где он был одет в штатское и улыбался в камеру.       — Вы знаете этого человека? Видели его когда-нибудь?       Эшли склонила голову, как птица, разглядывающая незнакомый предмет. Ее взгляд пробежался по лицу Дина и задержался на зеленых глазах.       — Нет.       Сэм кивнул. Он очень рассчитывал на то, что Эшли узнает Дина, но та либо его не знала вообще, либо познакомилась с ним тогда, когда ее мозг уже был сильно поврежден. Пытаться расшатать ее память он не имел права. Вессону оставалось только смириться. Следующее фото он доставал медленнее. Это был тот самый снимок с видео, на котором застыл мужчина с синими глазами, темными волосами, в черной рубашке пастора.       — А его?       Глаза Эшли расширились. Сердце Сэма пропустило удар.       — Ангел.       — Этот ангел очистил вас?       — Я не… он… — Эшли нахмурилась, впервые за весь разговор проявляя что-то похожее на усилие мысли. — Нет. Он пугал меня.       — Почему пугал?       — Его глаза… странные. Странный ангел. Никого не любит. Всегда один.       — Он обидел вас?       — Нет, — Эшли покачала головой. — Смотрел… Смотрел в душу.       — Вы говорили с ним?       — Нет.       Сэм перевел дыхание. Это было похоже на описание человека, который… который просто смотрел. «Смотрел в душу? Наблюдал и оценивал. Составлял портрет? Но зачем?»       — Вы помните его имя? — спросил он, ни на что особо не надеясь.              Эшли снова уставилась в стену. Ее губы шевелились беззвучно, словно она перебирала обрывки, пытаясь сложить их в единое целое.       — Четвертая дверь справа, — произнесла она вдруг уверенно, и от этой уверенности у Сэма волосы на руках встали дыбом. — Ка… Каст… — Эшли запнулась, сморщилась, как от боли. — Кастиэль. Ангел Кастиэль.       Сэм завис. Наверное, он сейчас выглядел точно также, как немного безумная Эшли Норвуд. Теперь у него было хотя бы имя человека, который снимался в порно с его лучшим другом, и из-за которого тот «погиб»…       — А что еще вы помните, Эшли? — спросил он, возвращая себя в реальность.       Эшли отвернулась от стены и уставилась на него.       — Мой ангел, — сказала она, — как он?       — Ваш ангел? — не понял Сэм.       — Мой ангел… — Эшли подалась вперед, и Вессон невольно отшатнулся. — Я… когда я смогу его увидеть?       — Вы хотите встретиться с ним?       — Да. Я хочу к нему. Когда? Когда я смогу вернуться домой?       Сэм открыл рот и закрыл. Он не знал, что ответить, как объяснить этой сломленной девушке, что ее «ангел», скорее всего, преступник и насильник, а место, которое она называет домом должно быть уничтожено.       — Мама… Она говорит, что я больше его не увижу. Она врет мне. Я знаю, — Эшли сжала кулачки, и на ее лице мелькнула тень той агрессии, о которой предупреждал охранник. — Только он любит меня. Он один.       — А как его имя? — спросил Сэм, стараясь ее отвлечь.       — Натаниэль, — сказала девушка с таким трепетом и изумлением, будто это имя должен был знать каждый.       — У вас были романтические отношения с Натаниэлем?       Эшли посмотрела на него так, будто он спросил что-то нелепое.       — Запрещено. Он любит меня. Мой ангел. И я люблю его.       Девушка отвернулась к окну. Сэм подумал, что разговор окончен и уже собирался встать, как вдруг Эшли задрала голову, уставилась в белый потолок и тихо запела:       Ангел мой, ты спас меня от тьмы,       Твоя благодать течет в моей крови.       Я чувствую тебя в каждом вдохе, в каждом сне,       Ты навсегда останешься во мне…       Сэм так и застыл на месте. Он слушал эти слова, которые вбили в голову несчастной девушке настолько глубоко, что никакие препараты или реабилитации не смогли их вытравить, и понимал: Дин был прав во всем с самого начала. Там, за этим белым забором, происходит что-то чудовищное, что-то, что превращает здоровых людей вот в такие пустые оболочки, наполненные только одной идеей — любовью к ангелам, которые являются не теми, за кого себя выдают.       И вдруг, пока на лице Эшли расползалась нездоровая улыбка, в голову Сэма закрались мысли, от которых кровь застыла у него в жилах: «А что если Дин — это уже такая же Эшли Норвуд? Что если этот Кастиэль — его Натаниэль? Что если на том видео была не любовь, а фанатизм? Что если он тоже сейчас поет одну из этих песен о спасении и даже не помнит о том, кем является на самом деле?»       Сэм сидел в прострации, пока песня не закончилась, потом выключил диктофон.       — Спасибо, мисс Норвуд.       Эшли ничего ему не ответила, но продолжила улыбаться. Сэм встал, нажал на кнопку вызова санитара и покинул палату.       Обратная дорога до Шарлотт заняла чуть больше двух часов. Сэм припарковался на подземной стоянке Бюро и еще несколько минут сидел, глядя в бетонную стену перед собой. В его голове все еще вертелась безумная песня Эшли, от которой он никак не мог избавиться, как ни пытался.       Ему пришлось заставить себя выйти из машины, заставить себя доехать на лифте до своего этажа, заставить себя сесть за стол в кабинете, включить компьютер и открыть чистый документ. Сэму абсолютно не хотелось переслушивать запись разговора. Каждое слово девушки и так впечаталось в его память, как раскаленное тавро. Он быстро накидал сухой отчет для Хенриксена, который ни на йоту не мог приблизить их к разморозке операции, но при этом ляжет в архив к другим бумагам и будет пылиться там до скончания веков:       Выявлена дифференциация функций среди персонала, именующего себя «ангелами»: один из них (Натаниэль) выполнял роль «личного ангела» субъекта, другой (Кастиэль, зафиксирован на имеющихся видео) воспринимается субъектом как отдельная пугающая фигура, третий (неизвестный) совершал над субъектом действия насильственного характера (предположительно).       Установлено наличие у членов организаций псевдонимов, производных от имен библейских ангелов, что усложняет или делает невозможной их идентификацию.       Идеологическая обработка построена таким образом, что любые действия «ангелов», включая потенциально насильственные, интерпритируются адептами организации как акт любви и спасения. Данный факт может объяснять отсутствие жалоб со стороны других лиц, находящихся на территории, а также их добровольное участие в деятельности организации.       Субъект сообщает о применении к ней неких «очистительных» процедур (предположительно насильственные действия), сопровождавшихся «холодом в шее», что может указывать на инъекционный способ введения неизвестных препаратов.       Упоминание холода в контексте помещения, где проводились процедуры, при том, что субъект находилась на территории организации в теплое время года, позволяет предположить наличие подземных сооружений с постоянной низкой температурой. Отталкиваясь от паттернов, снятых с полученных видеоматериалов, в помещении не было зафиксировано активных систем вентиляции или охлаждения.       Сэм распечатал отчет, скопировал запись разговора на флешку, прихватил папку, которую забирал из архива и понес все это в кабинет босса.              Хенриксен сидел за столом, как всегда уткнувшись носом в какие-то бумаги. Он поднял голову, когда Сэм вошел, и его взгляд сразу упал на папку в руках агента.       — Отчет и запись, — сказал Сэм сухо, передавая документы.       Хенриксен открыл папку и бегло пробежался по отчету. Его лицо не выражало никаких эмоций.       — Ну? Что скажешь?       Сэм пожал плечами. Что он мог сказать? Что Дин был прав? Что они все просрали? Что система, которую они защищают работает медленно и бессмысленно, позволяя таким местам, как «Церковь», процветать, а хорошим людям умирать?        — Все есть в отчете.       — Иди, Вессон. Спасибо.       Сэм вышел из кабинета, так и не получив ответов на вопросы, которые жгли его изнутри. Это были вопросы, на которые теперь никто не мог ему ответить.       Виктор остался один. Он еще раз внимательно перечитал отчет и отодвинул папку в сторону. Мужчина забарабанил пальцами по столу.       — Все-таки могли быть вещества… — пробормотал он себе под нос. — Я так и знал.       Хенриксен развернулся к компьютеру, открыл поиск по внутренней базе, нашел нужный номер и снял трубку.       — Соедините меня с Артуром Кетчем. ФБР, Шарлотт, Виктор Хенриксен.       В трубке заиграла музыка ожидания. Виктор ждал, снова начав постукивать пальцами.       — Кетч слушает.              — Артур, Виктор Хенриксен. Приветствую.       — Виктор, рад слышать. Что за интерес?       — Артур, скажи, вы получали уведомление от нас о возможном обороте наркотиков на территории штата?       — О какой географии и субъекте идет речь?       — Округ Банкомб. Религиозная община «Церковь Страстного Четверга».       Последовала пауза, ровно настолько долгая, чтобы Хенриксен понял: Кетч прекрасно знает, о чем идет речь.       — Да, Виктор, уведомление есть.       — Я хотел уточнить, есть ли у вашего ведомства интерес к данной группе?       Снова пауза. Более длинная, после которой Кетч ответил официальным тоном:       — Виктор, ты знаешь правила, я не могу подтверждать или опровергать наличие оперативной активности по указанному субъекту.       Виктор усмехнулся. Он ждал этого ответа.       — Спасибо, Артур. Свяжись со мной лично при пересечении.       — Конечно, Виктор. Всего доброго.       Хенриксен положил трубку и откинулся в кресле.       — Сукин сын! — вырвалось у него почти с восхищением.       Он знал этот код. На языке межведомственного общения «не могу подтверждать или опровергать» значило только одно: да, у них там что-то есть. И если Кетч не хочет говорить больше, то там не просто интерес, а операция. И, конечно же, УБН даже не посчитало нужным ответить на уведомление Бюро. «Надменные уроды», — мысленно выругался Хенриксен.       Он полез в ящик стола и достал конверт. Письмо с ответом от генерального прокурора пришло еще два месяца назад. По-хорошему, Виктор должен был подшить его к делу и отправить в архив еще тогда, но что-то не давало ему покоя и он оставил его у себя. Может быть, это было профессиональное чутье, а, может, и простое упрямство стареющего бюрократа, который был не согласен с решением УПО. Мужчина вытряхнул содержимое и перечитал:       Рассмотрев межведомственный запрос о раскрытии личности лица, изображенного на оперативном видеоматериале, Министерство юстиции сообщает следующее: в соответствии с нормами федерального законодательства, регулирующими защиту конфиденциальных данных, а также протоколами обеспечения безопасности оперативных мероприятий, раскрытие идентификационной информации не может быть разрешено на текущем этапе.       Министерство юстиции подтверждает, что материалы, находящиеся в распоряжении Федерального Бюро Расследований, могут быть использованы в оперативных целях, однако не подлежат публичной или межведомственной идентификации без отдельного федерального разрешения.       Настоящее решение является окончательным до изменения юридического статуса рассматриваемого материала.       Взгляд Хенриксена упал на архивную папку. Он достал из нее две фотографии — фото агента Смита и мужчины с видео под псевдонимом Кастиэль — и положил их перед собой.       «Синие глаза. Холодные. Где я их видел? Не на фото, не на видео. Раньше... Гораздо раньше...»       Виктор напряг память и вытащил из нее картинку, которая маячила где-то на периферии уже несколько месяцев.       Шесть лет назад, может, и больше, у них была совместная межведомственная операция c УБН. Это было дело Кетча, но тот привлек Бюро в качестве консультанта и запросил оперативное подкрепление в связи с захватом гражданских в качестве заложников. Во время штурма объекта обе группы попали в засаду. Тогда агент Кетча, рискуя жизнью, буквально на себе вытащил пятерых парней Бюро из-под огня. Перестрелка была плотная, потерь могло быть гораздо больше, если бы не он. После мужчину представили к федеральной награде за исключительную храбрость.       Хенриксен лично вручал тому медаль в штабе УБН. Он уже забыл его имя, но его лицо… его глаза… Виктор смотрел в эти синие глаза и видел в них ту же пустоту, которая сейчас смотрела на него с фотографии, но он был восхищен профессиональной выдержкой этого мужчины, которому, судя по его виду, было глубоко плевать на награду, да и на самого Хэнриксена в придачу. Виктор, пожимая ему руку, тогда подумал, что такие, как он, не ломаются.       — Черт возьми, — прошептал Хенриксен и вцепился в фото Кастиэля. — Это был ты.       Если делом «Церкви» заинтересовалось УБН и просунуло на объект своего человека, значит, речь идет о картеле, о системном производстве и сбыте. Эти парни не связаны по рукам и ногам так, как Бюро. У них другие методы, другие ресурсы и другое отношение к потерям. Если их агент погибнет на задании или будет скомпроментирован, они внедрят другого. УБН доведет дело до конца, так или иначе, даже если для этого им потребуются годы и десятки трупов, потому что в их работе жертвы есть всегда.       — Чертов Смит… — выдохнул Виктор и перевел взгляд на фото Дина. В его голосе не было злости, только горькое бессилие от понимания вещей. — Какой же ты идиот… Оба идиоты…       Хенриксен понял все. Теперь все вставало на свои места: два ведомства, две операции, два агента, внедренные в одну и ту же систему, которые, скорее всего, даже не подозревали об этом, но которые все равно нашли друг друга. Это знание снимало со Смита клеймо предателя, потому что он не перешел на сторону врага, а нашел себе сильного союзника.       Но поделиться этой информацией, а тем более запротоколировать ее, Виктор не имел права. Эта правда была подсудным делом. Если она выйдет наружу, если кому-нибудь станет известно, что он идентифицировал агента другого ведомства, это станет катастрофой. Его карьере, его свободе и межведомственным отношениям придет конец. Операция УБН окажется под угрозой срыва, а риски для их агента станут неприемлемыми.       А даже если бы он и мог раскрыть все карты, то это бы все равно ничего не изменило, а сделало бы только хуже. Управление профессиональной ответственности тут же бы указало на тот факт, что агенты с большой долей вероятности раскрыли друг другу свои легенды, а значит, были скомпрометированы оба. Их ждал бы впереди не суд над «Церковью», а суд над ними самими за нарушение протоколов.       Система никогда не прощала ошибок.       Но было еще одно «но». Огромное, чудовищное «НО», от которого даже у него, бывалого цинника Виктора Хенриксена, привыкшего смотреть на вещи холодно и рационально, сейчас засосало под ложечкой.              Если у Дина Смита и этого Кастиэля получится выбраться из операции «Церковь» живыми, первое, что произойдет — их разделят. Сразу же, в первые часы после штурма. Их ждут полиграфы и допросы в разных ведомствах. Если после этого их не признают скомпрометированными, то они дадут показания против секты удаленно, под протокол, не встречаясь лицом к лицу с адвокатами защиты в суде, а, соответственно, и друг с другом.       В том случае, если кто-то из членов преступной группы останется на свободе и возникнет риск преследования, в игру вступят федеральные маршалы, которые поместят агентов под программу защиты свидетелей. По отдельности. Их раскидают по разным штатам, разным городам, может быть, даже по разным часовым поясам. Им создадут новые личности, а вместе с этим появится и абсолютный запрет на любые контакты с прошлой жизнью.       Они никогда больше не встретятся. Никто не посмотрит на их чувства, на то, что они вместе прошли через ад, на то, что они значили друг для друга. Их разлучат, потому что они из разных ведомств. Потому что вдвоем они опасны: много знают, много видели, много могли друг другу рассказать.       Даже если все обойдется, и программы защиты свидетелей не будет, то все равно они не смогут найти друг друга. Ни ФБР, ни УБН не пойдут на то, чтобы раскрывать личности своих агентов друг другу. Это риски, это нарушение протоколов, это бюрократические препятствия.       Система будет защищать только свой зад.       Они навсегда останутся друг для друга легендами — Дином Винчестером и Кастиэлем (или тем, кто скрывается под этой маской), призраками, которые после завершения операции уйдут в завесу навсегда. Для федеральной системы они не были людьми, они были набором цифр и букв внутри папок с грифами «Совершенно секретно», хранящихся в архивах под замками, ключи от которых держала в руках сама смерть.       Виктор засунул фотографии обратно в папку, туда же отправилось и письмо от прокурора. Завтра эта папка отправится в архив и будет ждать своего часа, который может и не наступить. Он больше ничего не мог сделать. Даже если у Дина Смита каким-то чудом и получится выиграть битву, его война уже проиграна.       Потому что Дин Смит был агентом ФБР, а Джеймс Новак был агентом УБН. Потому что они жили в мире, в котором не было магии. А в мире, в котором нет магии, всем заправляет система.       И системе всегда плевать на любовь.