Церковь Страстного Четверга

Do we even know who we are?

Living like all life is forfeit, like we can just go redefine it

Regardless what we broke

Who died and made us stars?

With our intellectual gambits, our millionaire flair and our antics?

We're like mirrors seen through smoke

      Конференц-зал в главном управлении ФБР был просторным, но из-за плотно зашторенных окон, приглушенного света и напряжения, висящего в воздухе, казался слишком тесным. Длинный стол для переговоров лоснился под лампами и был завален папками, бутылками с водой и ноутбуками, экраны на которых уже погасли от бездействия. Пять человек сидели по разные стороны баррикад, хотя баррикады эти были скорее ментальными, чем физическими.       — Итак, — Девинс отодвинул от себя одну из папок, — мы имеем две конкурирующие версии. Первая — агент действовал в рамках легенды и оперативной необходимости. Вторая — все его действия были мотивированы личной привязанностью.       — Можем ли мы их разграничить? — спросил Хенриксен, барабаня пальцем по столу.       — Не в текущем состоянии агента Смита, — ответила Джоди, не поднимая глаз от своей папки. — Потому что мы не знаем, где заканчивается адаптация к среде и начинаются чувства.       — На видео он добровольно идет на сексуальный контакт с лицом, чей статус до сих пор не установлен, — возразил Девинс.       — У нас есть показания Дина и других фигурантов, что присутствовал вооруженный контроль, — Джоди подняла взгляд от бумаг и посмотрела на следователя. — Вам этого мало? Речь идет о принуждении.       — Если в принятии им решений играли роль чувства, это все равно компрометация, — заметил Доббс ровно.       — Или человеческая реакция на сложное внедрение, — парировал Хенриксен.       — Это не взаимоисключающие вещи, — подал голос Дэниел Элкинс, которого пригласили на собрание, как одного из кураторов операции.       — Есть ли у нас доказательства того, что Смит ставил второго фигуранта выше миссии? — спросил Хенриксен, поворачиваясь к Девинсу.       — Прямых нет.       — Есть ли доказательства того, что Смит жертвовал миссией ради него?       — Нет.       — Тогда компрометация остается только предположением, — заключил юрист.       — Если завтра вернется Смит, — не сдавался Девинс, — какова вероятность того, что он продолжит защищать этого человека?       — Высокая, — ответила Джоди без колебаний. — Мой диагноз не окончательный. Второй идентичности может не существовать вовсе, а частичная амнезия Дина и изменение его характера поведения могут быть обусловлены травмой и длительным нахождением в закрытой среде, где тот был вынужден быть Винчестером.       — Тогда мы возвращаемся к тому же вопросу. Где проходит граница между оперативным поведением и личной мотивацией?       — Мы ходим по кругу, — Хенриксен устало потер виски. — Давайте сформулируем вопрос правильно.       — Вопрос не в том, испытывает ли Смит те же чувства, что и Винчестер, — ответил Доббс, глядя на Виктора, — а в том, лишали ли эти чувства его способности принимать самостоятельные решения или, наоборот, подталкивали к определенным действиям, противоречащим его миссии.       Хенриксен кивнул, принимая ответ.       — Хорошо, тогда начнем с основного. Мы считаем Смита жертвой?       — Определенно, да, — ответила Джоди. — Изоляция, контроль среды, наркотики, насилие, манипуляции, угрозы. И плюс к этому — диссоциация.       — C этим никто не спорит, — подтвердил Доббс.       — Жертва, — резюмировал Виктор. — Следующий вопрос. Является ли Смит соучастником? Мы не можем определить степень добровольности. Внешнее согласие и свободный выбор — это не одно и то же. Был ли он скомпрометирован?       — Да, — ответил Элкинс.       — Насколько?       — Настолько, что мы сейчас сидим здесь и не можем прийти к консенсусу, — усмехнулся куратор, но усмешка вышла невеселой.       — Компрометация не всегда означает предательство, — заметил Доббс.       — Но все-таки означает потерю объективности, — парировал Девинс.       — Или невозможность сохранять ее в тяжелых условиях, — возразила Джоди.       Девинс откинулся на спинку стула.       — Мы все еще можем провести полиграф для оценки достоверности показаний Винчестера.       — У него диссоциативная симптоматика, — Джоди покачала головой. — Вы хотите измерять реакцию человека, который сам не знает, где правда, а где ложь в собственной голове?       — Я хочу понять, врет ли он нам. На некоторые вопросы он отвечает последовательно, на другие — нет. И он сознательно скрывает часть информации.       — Возможно, — не стала отрицать Джоди. — Но если часть воспоминаний недоступна ему в данный момент, полиграф может зафиксировать фактически неверную реакцию, даже если Дин будет отвечать искренне.       — Вы предлагаете просто безоговорочно верить всему тому, что он говорит? — в голосе Девинса появилось раздражение.       — Я предлагаю не делать вид, что полиграф способен решить проблему, для которой он не предназначен.       — Допустим, мы получим разрешение на проведение теста, — вмешался Хенриксен в их спор. — Что именно вы у него спросите?       Девинс задумался, потом выдал:       — Действовали ли вы добровольно?       — Это бесполезно, — Джоди улыбнулась. — Человек может одновременно любить кого-то, бояться за него и находиться под дулом пистолета. Какой ответ вы хотите получить?       — Ладно, — Девинс сжал челюсть. — Другой вопрос. Обсуждали ли вы с кем-либо на территории значимую для следствия информацию?       — И снова бесполезно.       — Господи…       — Сейчас у нас есть только человек, который не осознает свою собственную профессиональную идентичность. А чтобы говорить о значимости информации, нужно хотя бы понимать ее значение. Он ответит «нет» и будет убежден, что говорит правду, потому что для него эта информация может быть не столь важна.       — Есть еще одна проблема, делающая полиграф для нас бесполезным, — встрял Доббс. — Если результаты покажут признаки обмана, защита скажет, что это следствие травмы и давления, и будет права. Мы не сможем на это возразить, и суд сочтет протокол тестирования несущественным.       В зале воцарилась тишина. Каждый смотрел в свою сторону: кто в бумаги, кто в противоположную стену, кто в потолок. Хенриксен все-таки решил подвести черту:       — Коллеги, на данный момент Дин Смит или Дин Винчестер, если хотите, — человек, который является жертвой. У нас нет достаточных оснований утверждать, что он был сознательным участником преступлений, но мы точно знаем, что многие из его действий на объекте совершались в условиях принуждения. До появления новых данных мы рассматриваем его прежде всего как пострадавшего субъекта операции, а не как обвиняемого. После финальной комиссии и вынесения вердикта УПО касаемо возможности продолжения им федеральной службы, суд назначит свои условия в отношении Смита. Тогда мы сможем передать их его адвокату. Я считаю, что мы пришли к консенсусу. Пока что на этом все.       Он поднялся, давая понять, что совещание окончено.       — Всем спасибо.

***

      Памела вошла в кабинет ровно в назначенное время. Там ее уже ждал Рой Доббс, который расположился за столом.       — Мисс Барнс, — Доббс поднялся, приглашая ее присесть. — Благодарю, что без опозданий.       — Вы сказали, что это важно, — Пэм села напротив. — Есть движения?       — Да. Нами было принято решение не проводить тестирование на полиграфе.       — Отлично. Что еще?       — У нас есть постановление суда.       Мужчина опустился на стул, открыл портфель, достал тонкую папку и положил ее на стол.       — Прежде чем я передам вам эти документы для ознакомления, я должен напомнить условия нашего сотрудничества. Вам по-прежнему запрещено разглашать кому-либо, в том числе и вашему подзащитному, информацию о том, что он является действующим федеральным сотрудником, а также его гражданскую идентичность. Эти сведения составляют государственную тайну и охраняются федеральным законодательством. В случае нарушения запрета Бюро оставляет за собой право выдвинуть против вас обвинения в судебном порядке.       — Я помню условия, Рой, — ответила Памела спокойно.       — Если вы согласны, то мы предлагаем вам остаться адвокатом мистера Смита до конца следствия по делу «Церкви». Мы пригласим вас, если это потребуется в дальнейшем.       — Я не против.       — Хорошо. Тогда вы можете ознакомиться с документами.       Пэм открыла папку и, пролистав несколько листов, сразу перешла к заключению Бюро:       «В ходе внутреннего расследования не получено достаточных доказательств, подтверждающих добровольное участие агента № 4235-S Дина Смита в преступной деятельности или сознательное содействие руководству организации «Церковь Страстного Четверга». Собранные материалы, показания свидетелей, медицинские заключения и результаты служебной проверки свидетельствуют о том, что на протяжении большей части операции «Церковь» агент находился под систематическим психологическим воздействием, принуждением и угрозой причинения вреда собственной жизни и жизни иных лиц. Проверкой также установлено наличие у агента выраженных последствий длительной психологической травматизации, требующих дальнейшего наблюдения специалистов.       Управление профессиональной ответственности не располагает основаниями для предъявления дисциплинарных обвинений либо передачи материалов в суд для возбуждения дела о служебном проступке.       Вместе с тем комиссия приходит к выводу, что агент № 4235-S Дин Смит остается оперативно скомпрометированным. Факторами компрометации являются: длительное нахождение в среде объекта разработки; наличие устойчивых личных связей, сформированных в период внедрения; выраженная эмоциональная вовлеченность в события операции; сохраняющиеся пробелы в реконструкции отдельных обстоятельств операции; высокий риск повторного контакта с участниками расследуемых событий.       Управление профессиональной ответственности признает агента № 4235-S Дина Смита невиновным в нарушении служебных функций, но оставляет действующим его статус «скомпрометирован» и объявляет его временно непригодным к исполнению обязанностей в качестве федерального агента».       Женщина перевернула еще несколько страниц.       «Рассмотрев материалы дела, медицинские заключения, выводы федеральных ведомств и показания сторон, суд приходит к выводу, что отсутствуют достаточные основания для привлечения гражданина Соединенных Штатов Америки Дина Смита 1977 года рождения к уголовной или административной ответственности по текущему судебному процессу.       Суд постановляет следующее: освободить Дина Смита из федерального учреждения после вступления настоящего решения в законную силу и назначить ему срок наблюдения продолжительностью шесть месяцев.       В течении указанного срока обязать Дина Смита регулярно посещать назначенного специалиста в области психического здоровья, являться на контрольные встречи по требованию уполномоченных органов, незамедлительно уведомлять суд о смене места жительства, не покидать округа проживания без предварительного согласования с надзорным органом.       Запретить Дину Смиту любые прямые и опосредованные контакты с фигурантами расследования, свидетелями и иными лицами, указанными в приложении к настоящему постановлению, до окончания текущего судебного процесса.       Разрешить уполномоченным органам использование средств контроля местонахождения в течение срока наблюдения.       Особое примечание суда: настоящее постановление не является обвинительным приговором и не устанавливает виновность гражданина Дина Смита в совершении каких-либо преступлений. Ограничительные меры назначаются в целях обеспечения безопасности гражданского лица, а также сохранности расследования».       Пэм опустила бумаги.       — Вы его отпускаете?       — Да, — ответил Доббс. — Ему установят электронный браслет, и после этого он может быть свободен. Ну, насколько это возможно в рамках ограничений.       — Где он будет жить? Сейчас Дин уверен, что он бездомный.       — Бюро предоставит ему временное жилье. Миссис Миллс считает, что возвращение в собственную квартиру для него пока что противопоказано.       — Хорошо… — Памела задумалась. — Тогда что касается моего запроса? Вы готовы дать ответ?       — Мы не раскрываем информацию о других участниках расследования.              — Я это уже слышала, и мой доверитель тоже это слышал, — голос Пэм стал жестче. — Неопределенность причиняет ему больше вреда, чем сама информация. Ваш штатный психолог со мной согласна. Я не запрашивала личную информацию о том мужчине или о его роли в расследовании. Я запрашивала информацию о том, жив ли он.       Доббс помолчал, потом тяжело вздохнул, но взгляда не отвел.       — Да. Он жив.       — Состояние?       — Без комментариев.       — Местонахождение?       — Без комментариев.       — Возможность контакта под надзором?       — Нет.       — Я вас поняла, Рой, — сказала Памела, принимая ответ. — Спасибо. Я передам информацию Дину. Это все равно больше, чем он получил за последний месяц.       — Я вас больше не задерживаю, мисс Барнс. Копии заключений я передам вам с дежурным в пределах часа.       Пэм пожала руку юристу на прощание и вышла из кабинета, оставив того один на один с его хоть и бюрократической, но чистой совестью.

***

      После просмотра видео-материалов Дин окончательно закрылся. Допросов больше не было, и Памела не приезжала. С Джоди он перестал даже здороваться, хоть та и пыталась его разговорить и не понимала причин столь резкого отката в их отношениях, которые только-только начали улучшаться.       Смит бродил по зданию реабилитационного центра как сомнамбула, с взглядом, устремленным куда-то сквозь стены и людей. Он по много раз наматывал круги по коридорам, спускаясь на первый этаж, поднимаясь обратно на третий, снова и снова, пока ноги не начинали гудеть от постоянного хождения по лестницам.       Дело было не в том, что увиденное на видео сломало его окончательно, а в том, что Дин слишком много думал об этом. Мысли наматывались одна на другую, закручиваясь в спираль, что вызывало дикую боль, с которой мужчина просто не знал, как справиться. Собственная беспомощность давила, но он должен был ждать.       Все его силы уходили на то, чтобы сдержать того, кто был заперт в его сознании, поэтому Смит сразу же отказался от приема таблеток. Любые седативные препараты могли привести к непоправимым последствиям. Конечно, в ту же ночь ему приснился первый с момента штурма сон.       Бар был пуст и темен, и лишь одинокая лампа горела над стойкой, за которой стоял он сам. Кас сидел прямо перед ним. В залитой кровью рубашке, с бледным лицом, с глазами, в которых застыла бесконечная усталость. Кровь с ткани капала на стойку, но ангел, похоже, не замечал этого.       — Пришел извиниться? — спросил Дин шепотом.       Кас не отвечал и продолжал смотреть ему прямо в глаза, так пристально, что этого невозможно было выдержать. Дин отвел взгляд.       — Я не просил тебя жертвовать собой ради меня. Ты не должен был этого делать. Ты обещал, что останешься со мной. Ты обещал…       Ангел наклонил голову, и на его губах появилось подобие грустной улыбки. Он поднял руку и положил ладонь поверх своего имени, вырезанного на темной древесине столешницы, оставляя на нем кровавый отпечаток.       — Прощай, Дин, — губы Каса двигались, но звука не было.       — Нет! — Дин дернулся вперед, пытаясь схватить Каса за запястье, но его рука прошла сквозь него. Ангел начал растворяться в воздухе, таять, становясь все прозрачнее и призрачнее. — Нет, не уходи! Не оставляй меня! Пожалуйста…       Дин проснулся в холодном поту. Комната плыла перед глазами. Он сел на кровати, тяжело дыша, и даже не сразу осознал, что Кастиэля рядом нет и что это был всего лишь сон, порожденный усталостью и болью. Пришло время платить по счетам, и кошмары являлись обязательными процентами к основному долгу. Такова была участь созаемщика.       В бесцельном существовании, мучаясь от кошмаров и играя в молчанку, Смит провел полторы недели. По всей видимости, его депрессивное состояние уже настолько бросалось в глаза, что когда они встретились с Пэм после перерыва, та вместо приветствия спросила:       — Ты здоров?       — Я в норме, — автоматически ответил Дин. — Есть новости?       — Да, — ответила Пэм, проходя в комнату. — Тебя признали жертвой. Ты не будешь привлечен к ответственности за то, что происходило на территории. Тебя отпускают.       — Но?       — Но есть ограничения…       Памела перечислила: пол года под надзором, электронный браслет, запрет на свободное перемещение, обязательные визиты психолога, табу на любые контакты с фигурантами расследования. Дин слушал и не слышал. Цифры, пункты, условия — все это было неважно.       — Полиграфа, скорее всего, не будет, — продолжала Пэм. — По крайней мере, если ты не нарушишь условия ограничений.       — Здорово, — сказал Дин без особой радости.       — Есть еще кое-что. Тот мужчина, о котором ты просил меня узнать...              — Что с ним?       — Он жив.       Сердце Дина бешено заколотилось, заглушая все остальные звуки. Он посмотрел на Памелу, в попытке понять, не послышалось ли ему, но женщина выглядела уверенной.       — Где он сейчас? — спросил Смит, когда смог выдавить из себя хотя бы звук.       — Прости, Дин. Информации больше нет. Мне сказали только это, и то с большим трудом.       Дин отвернулся от Пэм. Сейчас Смит отчетливо осознавал, что проморгал слона в комнате, сконцентрировавшись на мелочах, так еще и пытался убедить в слепоте другого, когда слеп был сам. То, что Бюро согласилось выдать ему даже крупицу информации о Касе, уже было событием из ряда вон выходящим, если брать во внимание стандарты и уровень секретности. Они могли ничего не сообщать ему вовсе и имели на это полное право.       — Я останусь твоим адвокатом до конца следствия, — Памела двинулась к двери, понимая, что Дину требуется побыть одному. — Если тебе что-то понадобиться, мой телефон есть у Джоди.       — Спасибо, Пэм, — сказал Дин тихо. — За все.       Как только Памела вышла, Дин сел на кровать и закрыл лицо руками. Пол года под контролем. Возможно, годы в неизвестности или тюремная камера, если он допустит хоть одну ошибку. Он должен был выдержать этот срок, ведь если его предположения верны, то игра продолжалась.             Любая система работает одинаково, будь то система «Церкви» или федеральная система. Разницы нет. И даже самую непобедимую на первый взгляд систему можно переиграть.       Когда все козыри вышли и больше нечем крыть, на стол всегда может лечь джокер. Он не вписывается в общую массу, не подчиняется иерархии и не имеет масти. Он — хаос, ошибка и исключение из всех правил. И именно поэтому джокер бьет любую карту.       У Дина Смита в рукаве уже сейчас был припрятан один джокер. Его самолично вручило ему в руки Бюро в погоне за соблюдением протоколов, позволив прочитать дневник Каса. И теперь, когда федералы подтвердили, что ангел жив, ему нужен был второй джокер, чтобы победить окончательно. Он вернулся именно за этим.       Потому что вторым шутом в этой игре всегда был он сам.       Дин отнял ладони от лица. Они были влажными. Мужчина вытер их о подол поло и посмотрел на камеру в углу потолка.       «Карты на стол, господа».       Через день, сразу после завтрака, дежурный проводил Дина в один из кабинетов, где его уже ждал сотрудник службы пробации в черной форме.       — Мистер Винчестер, присаживайтесь.       Мужчина положил перед Дином целую стопу документов с печатями и штампами и протянул ему ручку.       — Вам необходимо ознакомиться с условиями надзора и поставить вашу подпись в каждом экземпляре.       До третьего листа Дин еще пытался вчитываться и вникать в юридические формулировки, пункты, подпункты и примечания, где каждый абзац был написан так, будто его создатели намеренно стремились запутать того, кто осмелиться это прочесть. После он сдался и просто ставил свою закорючку там, где пальцем показывал сотрудник. Это длилось так долго, что Смит начал чувствовать себя конвейерной лентой, которая штампует согласие на все.       Когда последний лист был подписан, надзорник отложил бумаги и открыл черный кейс, стоящий у его ног. Внутри на бархатном ложе лежал черный электронный браслет с поблескивающим металлическим замком. Истинный символ свободы.       — Левая или правая нога? — спросил мужчина, не поднимая головы.       — Вы предлагаете мне выбрать?              — Да.       — Какая щедрость.       Дин подтянул левую штанину и выставил ногу. Сотрудник защелкнул браслет на его лодыжке и подключил устройство к планшету. Дождавшись сигнала и сверив идентификационный номер, он произнес:       — Не мочите устройство первые сутки. В дальнейшем старайтесь избегать погружения на глубину. Не пытайтесь снять браслет или повредить корпус. При разрыве ремня или поломке мы получим уведомление немедленно.       Мужчина отключил планшет и, достав из кейса маленькую коробку, протянул ее Дину.       — Здесь зарядное устройство и инструкция. Браслет следует заряжать каждый день. При низком заряде аккумулятора мы также получим сигнал. Не допускайте этого, к вам тут же отправят проверку.       Дин взял коробку и открыл. Внутри лежал блок зарядного устройства с коротким шнуром и тоненькая книжечка. Пролистав ее, Смит задержался на странице с режимом зарядки.       — Два часа? — он поднял глаза на надзорника. — Вы издеваетесь?       — Нет.       Он представил себе, как будет сидеть у розетки два часа к ряду, как собака на цепи, чтобы эта электронная хрень не подала экстренный сигнал, и этот мужик не примчался проверять, не решил ли он, Дин Смит, по-тихому свалить в Мексику, окончательно тронувшись умом, и ему стало смешно.       В разговор вступил агент Бюро, до этого стоявший у стены. Его серый костюм сливался с отделкой кабинета, и Дин даже не сразу его заметил.       — Во время медицинского осмотра у вас обнаружили инородный предмет в левом предплечье, — сказал он ровно. — Мы могли бы его извлечь, если хотите.       «Модуль», — подумал Дин. Передатчик, который теперь бесполезен. Напоминание о миссии, которая изменила его жизнь. Он машинально провел пальцем по шраму.       — Осколок? — спросил Смит, играя непонимание. — Это обязательно?       — Нет.       — Он мне не мешает.       Агент кивнул и больше не настаивал. Он протянул Дину плотный конверт из крафт-бумаги.       — Здесь ваши документы.       Дин разорвал клапан и вытряхнул содержимое на стол: паспорт, медицинская страховка, водительское удостоверение и несколько банковских карт. Все новое, по ощущениям только что из-под печати. Он открыл паспорт.       — Это не мои документы, — сказал Дин, не поднимая глаз. — Я под защитой свидетелей?       — Нет.       — Тогда какого хрена здесь чужая фамилия?       Он держал паспорт, выданный на имя Дина Смита. Конечно, Дин знал, почему. Бюро не могло выдать ему документы на имя легенды. Дин Смит — вот кто платил налоги, водил машину, числился в федеральной системе. Не Винчестер. Винчестер стал призраком. А вот сам Смит, судя по тому, что документы были новыми, только что воплотился.       — Под этим именем вы зарегистрированы в государственной системе, — невозмутимо ответил агент. — Вы можете позже задать любой интересующий вас вопрос миссис Миллс. Я уполномочен только передать вам конверт и сопроводить до вашего места жительства.       — Блеск, — сказал Дин и захлопнул паспорт.       Он свалил документы обратно в конверт, одернул штанину, закрывая браслет, и взял коробку.       — Я могу уйти сейчас?       — Да. Машина ждет на парковке.       Они вышли в коридор, спустились по лестнице и вышли на улицу. Дин сел в машину, не оглядываясь на здание. Его сердце билось ровно, а в голове не было ни единой мысли, когда автомобиль выехал за ворота.       Агент подвез его к многоквартирному дому в южной части города. Дин знал такие места. Бюро везде раскидало свои «безопасные» остановки для свидетелей, агентов и тех, кому нужно было исчезнуть на некоторое время.       Передав ему ключи, агент попрощался и, не задерживаясь уехал, оставляя Дина одного на тротуаре. С этого момента мужчина принадлежал сам себе. Не полностью, конечно, но этого было достаточно, чтобы думать и действовать. Он дождался, пока черный седан скроется за перекрестком, и двинулся вдоль улицы.       Смит плохо ориентировался в этом районе города, но искомое нашлось быстро. Сперва ему нужна была наличка. Достав банковские карты, стоя перед банкоматом, он быстро понял, что старые пин-коды не подходят. Порывшись в конверте, он обнаружил новые среди других бумаг. Сняв все, что позволяли суточные лимиты, Дин пошел искать магазин электроники.       Он обошел три квартала, прежде чем увидел нужную вывеску. Дин приобрел телефон, несколько сим-карт разных операторов, простенький ноутбук и модем. Бюро не собиралось обеспечивать его личными вещами, а в свою квартиру за ними он вернуться пока что не мог.       Дальше Дин зашел еще в универмаг за едой и средствами личной гигиены и посетил первый попавшийся магазин одежды. Мужчина больше не мог видеть себя в федеральной форме, которая напоминала ему, кем он был и кем он больше быть не хотел.       С покупками Смит вернулся к дому. Квартира на третьем этаже здания оказалась типичной федеральной берлогой: минимум мебели, максимум функциональности. Никаких следов предыдущего жильца и никаких дизайнерских изысков. Серость и скука.       Первым делом Дин переоделся. Синяя форма полетела в мусорный пакет. После достал ноутбук, быстро его настроил, подключил модем и открыл браузер.       Новости о «Церкви» лились одна за другой, но все они были по большому счету водой. Ведомства хранили молчание, и журналистам ничего не оставалось, кроме как пережевывать одни и те же факты. Тридцать семь человек погибло в ходе операции. Большинство — из-за взрыва, вызванного утечкой газа в подвалах комплекса. По разным данным, больше двадцати человек получили ранения. Только сухие цифры.       Дальше шли новости о прикрытых развлекательных клубах по всей Северной и Южной Каролине, об аресте владельцев элитного загородного клуба в Роли. Обыски, выемки, допросы. Ни одного знакомого лица или имени.       Facebook выдал блокировку на обе его страницы: и Винчестера, и Смита. Страница «Церкви» тоже исчезла, что обрубало возможность найти Каса, если у того вообще имелся профиль и он оставил цифровые следы. Чарли Дин найти не смог. Зато нашел страницу Бенни, правда та была заброшена. Последний пост, его фото на фоне заката на какой-то яхте, был размещен четыре года назад. Ради интереса Дин поискал и Бобби, но старик, что было неудивительно, тоже предпочитал оставаться призраком.       Смит откинулся на спинку дивана и потер лоб. Он знал, что не может связаться ни с кем из них напрямую. Любой контакт был опасен. Бюро не имело права мониторить его личные звонки или переписки без судебного ордера, но вполне могло отслеживать все совпадения в сети, касающиеся «Церкви». Кроме того, служба пробации могла вызвать его на допрос в любой момент. Правда, это не значило, что он не мог передать сообщение в принципе.       Встречи с Джоди Дину назначили по средам. Видимо, Бюро настояло на том, чтобы его продолжал курировать их штатный психолог, а не назначенный судом. Это было безопасно для них и удобно для него самого. До среды оставалось еще три дня. Удивительно, что за забором времени не существовало вовсе, но он всегда был чем-то занят. Сейчас же времени у него было хоть отбавляй, а мужчина совершенно не знал, чем его заполнить. Он решил немного прогуляться, потому что и так слишком долго сидел в четырех стенах.       Сперва Дин заглянул в салон и наконец-то постригся, оставив уже привычную торчащую наверх челку. После побрел по улицам без понимания конечного пункта.       Уже шел июнь, и город цвел. Проходя мимо чьего-то частного дома, Дина осенило. У забора росла магнолия — уже доцветающая, но все еще роскошная, с крупными белыми цветами, похожими на водяные лилии. Стараясь не привлекать к себе внимания прохожих, он сделал несколько селфи на фоне деревца.       Вернувшись в квартиру, Смит зарегистрировал новый открытый профиль на Facebook на имя Дина Винчестера. Никто не мог запретить ему этой шалости. Он сделал еще одно селфи на аватар, заполнил всю необходимую информацию и создал видимый для всех пост, прикрепив к нему фото с цветами.       «Черт, кажется, я целую вечность не видел магнолий. Когда я был совсем еще ребенком, моя мама говорила, что это несправедливо, что они не цветут в декабре, в ее день рождения. Странно, какие вещи всплывают в голове спустя столько лет. Я часто думаю о ней в последнее время. Отец рассказывал мне, что она влюбилась в него за чашкой кофе, когда узнала, что он знает все песни Led Zeppelin наизусть. Разве не чудесная причина для начала истории?»       Слова были простыми и ничего не нарушали, но самое главное — они были правдивы. Если органы захотят проверить его социальные сети, то максимум получат ностальгическую запись, которую нельзя привязать к делу. Но если необходимо что-то спрятать понадежнее, то следует оставить это на самом видном месте. Как сказал ему однажды Кас, это гораздо интереснее.       Следующие дни Дин провел однообразно и спокойно. Он забил холодильник и в основном валялся на кровати, просматривая один фильм за другим. Благо розетка оказалась прямо над прикроватной тумбой, и можно было совмещать просмотр с зарядкой браслета. Было неудобно, но всяко лучше, чем сидеть два часа на стуле у стены или стоять, задрав ногу на столешницу на кухне, имитируя игру на гитаре. Смит задумался о том, что ему нужен удлинитель, потому что зарядный шнур для устройства, по всей видимости, разрабатывали феи.       В среду, как и было положено, ровно в десять к нему пришла Джоди.       — Доброе утро, — сказала она привычно мягко, заходя в квартиру.       — Кофе?       Дин прошел на кухню и включил кофемашину, которая имелась во всех квартирах Бюро по умолчанию.       — О, ты говоришь? — в голосе Джоди появилось удивление. — Как ты устроился? Тебе здесь комфортно?       — Знаешь, мне всегда не нравились ночлежки Бюро, потому что казались слишком стерильными. Но вкусам, как оказалось, свойственно меняться.       Дин обернулся и прислонился бедром к кухонной стойке, сложив руки на груди. Он смотрел на Джоди спокойно, без той отстраненности, которая была его щитом последнее время.       — Не думаю, что у меня осталось много причин избегать тебя.       — Ты… — начала Джоди и замолчала, не зная, как закончить.       — Дин Смит.       Женщина ахнула и, преодолев расстояние до Дина, обняла его за плечи, прижимаясь щекой к его груди. Дин тут же обнял ее в ответ.       — Господи, Дин... Ты вернулся.       — Прости, — сказал он тихо. — Прости, что молчал.       Джоди отстранилась, вытерла глаза и посмотрела на него почти по-детски растерянно.       — Ты все вспомнил? Когда?       — Я ничего не забывал.       Джоди молчала. Тишина затянулась, и Дин видел, как ее лицо меняется: удивление сменялось непониманием, непонимание — тревогой.       — Ты притворялся? — спросила она шепотом. — Все это время?       — Нет.       — Тогда объясни мне. Что происходит?       Дин отошел к окну. За стеклом жил город. Он смотрел на чужие жизни и думал о том, как много лет его собственной жизни ушло впустую.       — Я думаю, ты уже догадалась, что Винчестер — не просто оперативная легенда. Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы не заметить разницы между нами.       — Я думала об этой возможности, — подтвердила Джоди, присаживаясь на диван. — Но не была уверена. Значит, это не игра и не амнезия.       — Нет.       — Ты осознаешь, что с тобой происходит?       Дин развернулся, взял стул и, поставив его напротив Джоди, сел.       — Да. Полностью. У меня было достаточно времени, чтобы во всем разобраться.       — Тогда почему ты не дал знать о себе сразу?       — Я должен был быть уверен, что комиссия откажется от ряда вопросов и использования полиграфа. Кроме того мне потребовалось время, чтобы прийти в себя после штурма, — он помолчал, потом добавил тише: — Ты же не выдашь меня? Я сделал это не ради себя, а ради него. Давай будем называть его Винчестером. Так будет проще.       Джоди смотрела на него, и в ее взгляде смешалось все: боль, понимание, страх и восхищение.       — Я не буду об этом докладывать, — сказала она наконец. — Но ты… я до сих пор не могу осознать. Вас двое? Или есть кто-то еще?       — Всегда было двое. Ну, с того момента, как я появился.       — Ты… не истинная личность? — голос Джоди дрогнул.       — Нет.       — Винчестер знает о тебе?       — Знает ли он, что мы делим с ним одну жизнь на двоих? — спросил Дин риторически и горько усмехнулся. — Нет. Он знает и помнит только то, что необходимо.       Джоди закрыла глаза на секунду, а когда открыла их, в них читалась борьба между профессионалом, который должен задавать вопросы, и другом, который боится получить на них ответы.       — Человек, которого я знала все это время, — это был ты?       — Да, — ответил Дин, улыбнувшись. — Почти.       — Почти? Что это значит?       — Когда Бюро назначило тебя работать со мной после той операции в Гринвилле, это был не совсем я. Поэтому комиссия и пришла к выводу, что я нестабилен, травмирован и больше не гожусь для работы на полях.       — Что произошло тогда на самом деле?       — Помнишь Райза? Его парни закатили огромную вечеринку по случаю его дня рождения.       Джоди кивнула. Райз — лидер террористической группировки, за которым ФБР бегало два года. Бюро все-таки нашло лазейку, и у них получилось внедрить своего агента в качестве одного из поставщиков оружия. Этим агентом был Дин Смит.       — Мне пришлось пить вместе со всеми, — продолжил Дин. — Очень много, чтобы не вызвать подозрений. Я потерял контроль. Всего на один вечер. Этого хватило, чтобы Винчестер увидел часть моих воспоминаний, которые я от него скрывал. Он разозлился. Последнее, что я помню, как звоню куратору, чтобы сообщить, что есть риски срыва операции. Штурм их базы проходил уже без меня. Винчестер вырвался, и я не смог загнать его обратно. Последствия ты видела сама: полнейшее непонимание себя и того, что происходит, многодневные запои, драки и прочее. Нам требовалась помощь, и я сам попросил тебя о ней. Ты помогла мне вернуть контроль. И я держал его практически пять лет.       — Я помогла тебе заточить другого человека в клетку? — в голосе Джоди появился ужас.       Дин покачал головой.       — Ты помогла мне защитить его от самого себя. Я успокоил его, подкорректировал воспоминания, но последствия от них остались.       — Ты понимаешь, о чем сейчас говоришь? — Джоди подалась вперед, ее голос был напряженным. — Он живет, не зная правды о себе.       — Это было необходимо, — сказал Дин жестко. — Я оберегал его всю жизнь.       — Это не жизнь. Ни для него, ни для тебя.       — У меня не было выбора, Джоди. Это сложно понять, знаю, но я никогда не желал ему зла.       Джоди помолчала, потом медленно кивнула, словно принимая что-то неизбежное.       — Я не обвиняю тебя, но почему ты решил открыться именно сейчас, спустя столько лет?       Дин откинулся на спинку стула. Его взгляд ушел в сторону.       — Потому что так, как было раньше, уже не может быть.       — Расскажи мне, Дин, — попросила Джоди, беря его за руку. — Я постараюсь понять. Не как психолог, как друг.       — «Церковь» была идеальным местом для нас, — начал Дин ровно. — Там не было часов, календарей, вообще никаких ориентиров. Каждый день был копией предыдущего. В такой среде было очень легко меняться. Я вел операцию, пока Винчестер привыкал к жизни в секте. А потом его накачали наркотиками, и наша память сильно пострадала. Барьеры между нами истончились, и он вспомнил некоторые события последних лет.       — Он узнал, кто ты?       — И да, и нет. Он всегда воспринимал меня только как сдерживающий фактор. Как личного копа в голове, который мешал ему творить все, что вздумается. Просто в какой-то момент этот коп стал федералом. Он не заметил разницы, даже не задумался о том, откуда вообще знает некоторые вещи, потому что все его мысли были заняты другим. Мы впервые смогли работать вместе, стали партнерами. Для него особо ничего не изменилось, но для меня это было…       — Странно?       — Да, — согласился Смит. — Я понял, что являюсь угрозой для него.       — Почему?       — Потому что на территории я впервые увидел, что Винчестер хочет жить, — сказал Дин с легкой грустью. — Понимаешь? Он всю жизнь занимался саморазрушением, и я никак не мог этого остановить. Но там у него появилась цель, ради которой он готов был бороться. Даже с самим собой.       — Ты говоришь о том мужчине, — Джоди не спрашивала, утверждала. — О Кастиэле.       — Да, — Дин не стал отрицать. — Он — ангел, часть преступной системы, а я — федерал, который должен был засадить его за решетку. Уже тогда я понимал, что не смогу этого сделать.       Он помолчал, собираясь с мыслями.       — Поэтому я ушел. Со временем мне удалось подтереть все воспоминания, связанные с Бюро, дать правдоподобные объяснения несостыковкам. Легенда полноценно стала человеком, а я — простым наблюдателем. Иногда, конечно, приходилось вмешиваться, когда было совсем плохо, но я знаю, что Винчестеру больше не нужна моя защита. А раз так, то смысла в моем существовании больше нет.       — Дин… — начала Джоди, но Смит перебил ее.       — Я думал, что смогу остаться тенью. Думал, что справлюсь, как всегда справлялся, но я не могу. Я знаю и вижу все, что он показывает мне, а Винчестер не особо что-то скрывает. Я завидую ему, и есть причина этой зависти.       — Ты тоже его любишь, — прошептала Джоди.       Дин не стал подтверждать очевидное.       — Я ушел, чтобы не мешать, и это был мой выбор. Но я не могу жить с этим выбором. Я никогда не позволял себе пересечь черту, хоть и мог, и это, наверное, останется моим самым большим сожалением. Джоди, это совсем не то же самое, что любовный треугольник, когда ты можешь просто уступить.       Он посмотрел на нее усталым взглядом.       — Я рассказал тебе все это сейчас, потому что, возможно, ты единственная, кто не посчитает меня сумасшедшим, и потому что я хочу снова попросить тебя о помощи.       — О какой?       — Помоги мне уйти навсегда. Помоги мне исчезнуть.       — Это невозможно, — сказала Джоди, качая головой. — Ты — не болезнь, которую можно вылечить препаратами, не ошибка, которую можно исправить, и даже не призрак, которого можно изгнать. Ты — часть одного человека, который раскололся надвое. Ты не можешь исчезнуть, но вы вместе можете попытаться снова стать одним целым, если ты расскажешь Винчестеру всю правду, которую от него скрывал.       — Я не могу этого сделать, — Дин усмехнулся и посмотрел на свои руки. — Я украл у него все. Я прожил большую часть жизни за него. Он меня никогда за это не простит.       — Он, вероятно, будет злиться, кричать и ненавидеть тебя, и имеет на это полное право. Но он уже не ребенок, которого нужно защищать от правды. Сейчас ты снова пытаешься принять решение за него. Дай ему шанс сделать это самому.       Смит долго молчал, глядя в пол, потом спросил:       — Ты правда думаешь, что он сможет понять меня?              — Не знаю, — ответила Джоди честно и погладила его по плечу. — Но тот Дин, который сидит сейчас передо мной, всегда готов был рискнуть.

***

      Винчестер проморгался от яркого света от единственной лампочки под потолком. Комната для допросов внезапно проступила из темноты. Голова гудела, во рту пересохло, и он никак не мог понять, когда вообще успел отрубиться. Руки были свободны, наручники исчезли. Напротив него сидел бармен, сложив руки на столе.       — Где тебя носило? — спросил Винчестер хрипло. — И где тот другой?       Бармен посмотрел на него, а потом изменился. Это было неуловимо, как смена кадра. Его черты лица стали жестче, резче, под глазами залегли тени. Белая рубашка, расстегнутая на верхние пуговицы, с закатанными рукавами, сменила черную футболку. Секунда, и перед Винчестером сидел уже другой человек. Знакомый и чужой одновременно.       — Нет никакого другого, — сказал он ровно. — Всегда были только мы. Ты и я.       На стол упала толстая папка, на обложке которой крупными буквами было напечатано: «ДИН СМИТ. ЛИЧНОЕ ДЕЛО», и стоял гриф: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».       — Открой папку, Винчестер.       — Пошел ты! — Винчестер отодвинулся от стола вместе со стулом. — Я ничего не буду делать, пока ты не объяснишь, что за хрень происходит!       — Открой папку, — повторил Смит. — Пожалуйста.       Что-то в его усталом тоне заставило Винчестера опешить. Он протянул руку и открыл папку.       Первая фотография была старой и выцветшей по краям. На ней мальчишка лет четырех, с зелеными глазами и россыпью веснушек на носу, сидел на полу, окруженный игрушечной железной дорогой, и сосредоточенно соединял рельсы. Волосы падали на лоб, а губы были сложены в трубочку.       — Это ты, — сказал Смит.       На следующей фотографии была запечатлена женщина со светлыми волосами и такими же зелеными глазами, как у самого Винчестера. Она смотрела в объектив и улыбалась.       Комнату наполнил звук. Теплый голос лился отовсюду, словно пели сами стены:       Эй, Джуд, не переживай.       Возьми грустную песню и сделай ее лучше.       Не забудь впустить ее в свое сердце,       И тогда все начнет налаживаться.       — Мама, — произнес Смит, и песня оборвалась. — Когда тебе было четыре, она заболела. Сначала врачи думали, что это простое недомогание. Только через два года им удалось обнаружить рак.       Винчестер отложил фото. На следующем: тот же мальчик, на вид лет шесть, может, семь, сидел на стуле у больничной койки, положив голову на одеяло у ног матери, в которой не узнавалась жизнерадостная женщина с предыдущего фото.              — Это я, — Смит отвел взгляд от фотографии. — Сначала я ничего не понимал. Мне было страшно, потому что я ни с того ни с сего оказывался не в том месте, где был секунду назад. Не мог вспомнить, чем занимался. Я боялся спать, боялся проснуться не дома. Я не рассказывал об этом никому, думал, что болен так же, как мама, или что одержим демонами.       Винчестер слушал, не отрываясь от фотографии. Голос Смита звучал спокойно, но в нем слышалась боль, которую невозможно было подделать.       — Однажды я услышал, что кто-то поет, — продолжал Смит. — Одну из тех песен, что всегда играли у отца в машине. Тогда я увидел тебя впервые. Ты был младше, но не испугался меня. Я спросил: «Ты кто?» А ты ответил: «Я Дин». «Почему ты здесь совсем один?» — спросил я, и ты мне ответил: «Я не хочу смотреть на то, как маме больно и как папа грустит. Поэтому я спрячусь, а потом, когда мама выздоровеет и вернется домой, мы снова заживем все втроем, как раньше. Папа обещал свозить меня на рыбалку. Сейчас он не может из-за мамы, но потом он обязательно это сделает. Мы поедем на озеро и поймаем огромную рыбу. Ты можешь поехать с нами, если хочешь. У папы большая машина, мы все поместимся». «Какая у твоего папы машина?» — спросил я. «Черная Импала», — ответил ты. — «Самая классная машина на свете».       Винчестер почувствовал, как к горлу подступил ком.       — «Это было бы здорово. Расскажи мне еще что-нибудь?» И ты говорил и говорил… — Смит перевел дыхание. — Мама умерла в том же году. Я видел, как это было. Ты — нет.       — Моя мама умерла в пожаре, — произнес Винчестер неуверенно.       — Нет. Это я сказал тебе, что в доме случился пожар и мама погибла сразу. Я не хотел, чтобы ты знал, что она горела медленно и умирала в муках.       Винчестер зажмурился. В голове что-то щелкнуло, сдвинулось, разжалось. Картинки, слова, запахи — все хлынуло одновременно. Песня, которую мама всегда пела ему перед сном. Руки, гладящие его по голове. Запах лекарств, дезинфекции и смерти. Ее последние слова: «Все хорошо, малыш. Ангелы присматривают за тобой».       Он открыл глаза. Противные слезы текли по щекам, и Винчестер не пытался их остановить. Смит сам открыл следующую фотографию, на которой был мужчина с темными волосами, в форме и со значком ФБР на груди.       — Отец.       Винчестер молчал. Он смотрел на фото, и внутри была только тяжесть, которую он носил в себе столько лет, что уже и не замечал.       — После смерти мамы он не бросил работу, чтобы заботиться о нас, — сказал Смит с горечью. — Наоборот, он ушел в нее с головой. Оставлял нас на передержках у знакомых, в различных временных лагерях, у кого угодно, кто готов был нас взять. Ты спрашивал у всех: «Где папа? Когда он вернется?» И каждый раз получал один и тот же ответ: «Твой папа занимается очень важным делом. Он работает для нашей страны. Он защищает тебя и других детей». Перед тем как пропасть на недели, а то и на месяцы, отец всегда говорил одно и то же: «Ты должен быть сильным, Дин». И я был. Я старался, потому что считал его героем.       Он посмотрел на Винчестера долгим тяжелым взглядом, который ничем не отличался от взгляда мужчины со снимка.       — Но не ты. Ты был уверен в том, что ты ему просто не нужен, что он бросал тебя, потому что ты — обуза. Потому что мама умерла, а ты остался. Живой, здоровый, но недостаточно хороший, чтобы ради тебя стоило стараться. Я не стал тебя переубеждать, и сейчас ты веришь в то, что вырос в детских домах. По большому счету так оно и было.       Винчестер перевернул фотографию. На следующей — он сам, в кожаной куртке, с рюкзаком за плечами, облокотился на школьный шкафчик. К нему прижимается девушка-блондинка. Дин помнил, что ее звали Аманда.       — Когда мы стали старше, отец начал настаивать на том, чтобы мы поступали в академию. Он хотел, чтобы его сын шел по его стопам, — Смит усмехнулся. — Я не хотел быть ни копом, ни федералом. Я не хотел держать в руках оружие. Я хотел нормальную жизнь. Девушку, потом семью и детей, которые никогда не будут бояться того, что их отец сам может принести в дом несчастье. А ты… ты думал о том, что хочешь колесить по стране и быть свободным. Я пытался отказаться ради тебя, ради нас, но отец был непреклонен.       В комнате раздались голоса:       — Отец, пожалуйста…       — Ты пойдешь, Дин!       — Почему ты никогда не слушаешь меня? Я не хочу!       Резкий и хлесткий звук пощечины ворвался следом. Винчестер вздрогнул. Его ладонь машинально коснулась щеки.       — Это приказ, и он не обсуждается! — гремел голос отца. — Ты должен стать настоящим мужчиной!             — Есть, сэр.       Голоса стихли. В комнате снова стало тихо. Смит посмотрел на фото, на жизнь, которой не суждено было случиться.       — Может, отец и любил нас, — сказал он. — Но после смерти мамы стал холодным и жестоким. Он так и не смог справиться с потерей. Или не захотел. Он бы все равно не отступился, поэтому я взял это на себя. Все это время я был у руля. Я учился, сдавал экзамены, получал пропуски и скрывал это от тебя. Поэтому ты уверен, что закончил только среднюю школу.       У Винчестера перед глазами поплыли картинки: бесконечные часы за мануалами и учебниками, пока другие парни с района гуляли с девчонками и ходили на вечеринки; сдача нормативов до седьмого пота и дрожи в коленях; стрельбище и мишени вдалеке.       Следующая фотография. Он в военной форме, а на заднем плане — казармы, армейская техника, ровные ряды построек.       — Армия не была обязательной, — сказал Смит. — Но я все равно туда пошел.       — Зачем? — спросил Винчестер глухо.       — Чтобы у тебя появились навыки, которые могли бы пригодиться. Ментально ты был еще подростком, практически ребенком. Я не мог оставить тебя беззащитным. Позже, когда воспоминания об этих днях стали стираться, мне было легко убедить тебя, что ты на самом деле военный. Ты и сам в это верил. Ложь легла на подготовленную почву.       На следующем снимке он стоял уже в строгом костюме на фоне высокого здания, над дверьми которого развивались флаги США и ФБР.       — После армии мне все же удалось пробиться в Бюро. Отец использовал свои связи. Я начал работать федеральным агентом. Ты думал, что работал охранником, грузчиком, барменом, но ты всегда был моей легендой, которая понятия не имела о ходе действующей операции. Я не хотел, чтобы ты знал, чем мне приходиться заниматься на самом деле. Потому что моя работа — это только боль, кровь и смерть. Именно она забрала отца. Он не вернулся из очередной операции.       Вокруг них раздались крики на разных языках и звуки выстрелов, смешиваясь в гвалт. В воздухе появился запах железа, пороха и горелой плоти. Винчестер вцепился пальцами в край стола, потому что все его ночные кошмары разом ударили по нему, заставив задохнуться. Лица его коллег, начальников, кураторов на мгновение слились с лицами террористов, насильников и серийных убийц, а потом разделились и легли по своим местам.       — Во время моих отпусков ты был предоставлен сам себе, — сказал Смит, когда Винчестер выдохнул. — Я не мешал. Ты болтался по барам, играл в карты, снимал девушек и не сближался ни с кем больше чем на одну ночь. Ты так и не научился никому доверять. Ты был уверен, что все, кого ты любишь, в конечном итоге уйдут и оставят тебя одного, а чтобы этого не произошло, не хотел ни к кому привязываться. Я знаю, потому что ты никогда не скрывал ничего от меня. Так мы и жили. Ты — в неведении, я — приглядывая за тобой.       Смит перевернул фотографию. На следующей была Лиза Брейден. На снимке она сидела на капоте Импалы, запрокинув голову к солнцу, и смеялась.       — Лиза, — в голосе Смита зазвучала печаль. — Она была для тебя всего лишь развлечением. Одной из многих, кого ты оставлял по утрам в одиночестве. Но мне она действительно понравилась. Это были мои первые отношения. Я рассказал ей, кто я. Не все, конечно, но достаточно, чтобы она знала, с кем имеет дело. Она прошла через тонны бюрократических препятствий ради меня. Бумаги о неразглашении, проверки, собеседования, ложь соседям и друзьям. Она согласилась на это.       — Я помню ее, — сказал Винчестер, нахмурившись. — Но не так. Не…       — Не как человека, с которым можно провести жизнь, — закончил за него Смит. — Ты видел в ней только то, что она была красивая, удобная и ненавязчивая, — Смит помолчал. — После моей ошибки на операции, ты, как зверь, начал крушить все вокруг себя, даже не зная истинных причин своих проблем. Лиза узнала нас настоящих и не смогла принять. Я отпустил ее. Понял, что так будет лучше для всех.       Винчестер смотрел перед собой. Он видел, как дверь в комнату, за которой находилась имитация семейной жизни, захлопнулась и закрылась на замок.       — Ты был прав, когда позже сказал мне, что она никогда не любила нас. Теперь я это вижу. Ей просто льстила мысль, что она состоит в отношениях с героем, который спасает мир, потому что замену мне она нашла уже через месяц. Я проверил. Не потому что ревновал, просто хотел убедиться.       Следующая фотография была словно искусственной. Белый забор, аккуратные здания, ровные газоны — «Церковь». Выдуманный рай, который оказался кромешным адом.       — Бюро отстранило меня от работы в качестве агента под прикрытием из-за нестабильной психики. Я принял это, но попросил Джоди помочь мне усыпить тебя. Препараты, внушение и постоянный контроль. Это был единственный выход. Если бы я не сделал этого, ты убил бы себя. Ты был готов, я знаю. А пять лет спустя у меня на столе появилось дело «Церкви», и я решил рискнуть. Подумал, что у нас может получиться. Я разбудил тебя и привел за ворота.       Перед Винчестером развернулась вся его жизнь, целиком, от начала и до нынешнего момента. Чужие воспоминания встали рядом с его собственными, наложились друг на друга, став общими.       Он поднялся, схватил Смита за ворот рубашки и со всей дури ударил того в челюсть.       — Вся моя жизнь — ложь, — прошипел Винчестер, тяжело дыша. — Ты забрал у меня все, ублюдок.       Смит сплюнул кровь и посмотрел прямо в глаза своему двойнику.       — Ты в этом уверен? — спросил он, не повышая голоса. — Что я забрал у тебя все? Я защищал тебя ценой собственной жизни. Ты слышишь? Собственной. Каждый раз, когда ты хотел сдохнуть, я удерживал тебя. Каждый раз, когда тебе было больно, я был рядом. Ты даже не знал, что я существую. А я всегда знал, что ты есть. У тебя было все. Пусть не совсем так, как ты этого хотел изначально, но было. А то единственное, чего я хочу, я не могу получить. Потому что это уже принадлежит тебе.       Смит потянулся к папке, перевернул снимок с «Церковью». Винчестер посмотрел на следующий, на синие глаза, полные безоговорочного принятия и чувства, которое не нуждалось в словах.       — Кас… — имя сорвалось с губ Винчестера само, бесконтрольно.       — Единственное, чего я хочу, — сказал Смит, и его голос дрогнул впервые за весь разговор, — чтобы он смотрел на меня так же.       Винчестер отпустил Смита и сел обратно на стул, не в силах отвести взгляда от фото. Он чувствовал внутри боль, чужую, давно копившуюся, почти невыносимую, перекрывающую его собственную.       — Почему ты не рассказал мне обо всем раньше?       — Потому что я не мог остановиться спасать тебя, спасать других, спасать всех. Не мог признаться даже самому себе, что сам нуждаюсь в спасении.       — А сейчас?       — Сейчас есть тот, кто смог спасти нас обоих.       В тишине, которая образовалась между ними, зазвучал уверенный и твердый голос Пэм:       — Он жив.