Моросентябрьское

      Оно расстилается под ней единой материей. Чуткой и дышащей, живой. А по венам течет что-то — бурлящее и кипящее. Не кровь. Так кровь не течет. Так бегут воды реки Горхона, чтобы впасть в реки другие, поменьше: туда, где взор ее никогда не был, но куда так хотел бы попасть. Там оплетаются сетью невиданного мироздания другие миры, другие города, не подвластные ей, но находящиеся в таком же стройном порядке и гармонии. На самом деле не в таком же, в другом, много меньшем, чем ее, — она же правительствует своим городом и видит его лучше, чем кто бы то ни было.       Со смешанным чувством гордости, зубодробящей дрожи ей хочется поднять руки и присмотреться к ним: глубже, внимательнее, точнее. Что же в них творится и кто такой течет. Но это бессмысленно: они же не только в руках, эти силы. Они по всей поверхности ее тела, они бегут, устремляясь по венам в мозг, и захватывают — обхватывают костлявыми пальцами с прожилками, как будто призрачной рукой.       Не знает, как описать.       Родственники смотрят как с придурью — впрочем, принимают. И взбалмошность («Атрибут взросления»), и безуспешные потуги описать свое состояние.       — Ты взрослеешь, — говорил ей отец. — Не думал, что и до тебя дойдет эта напасть. Когда-нибудь ты обретешь полную силу.       Силу — которую не описать словами. Этот неумолчный, сжимающийся и разжимающийся нагар энергии. От него движения дерганые, отчасти рваные: так легче ловишь текстуру воздуха, его насыщение духом твири. Травы. Как малейший сорняк наполняет и заполняет свою нишу в бесконечно сложной, бесконечно налаженной системе резвящейся ребятни — и их руки срывают тоненькие вершки савьюра, мнут, обжигаясь, ядовитую сечь, и взлетают в воздух рои пчел, опыливших свой цветок, как единицы роя сдавливаются под копытами тяжеловесных быков, бегущих по земле, а в земле — кости их родителей. В костях тлеет болезнь, болезнь страшная, смертельная — за корнями раскладывается на тонкие частички сраженный патрульный. Схоронен с козырьком, как схоронены дети его, каждый с игрушкой, в могилке супротив. Из их ссохшихся глазных яблок выйдет кустик твири черной, твири бурой — поднимаясь вдосталь к солнцу, к небу — глубине. Эта глубина неизвестна, эта глубина пугающая, ее подпирает рогами Бос Турох, порождая день ото дня десятки телят; те смотрят еще слепыми глазками на расплавленный, как мячики под Скорлупой, шар закатного, утреннего, дневного солнца.       И — всего так много. И — оно такое наполненное. Ее тело дрожит, как от страха, — а дрожит от переполняющих впечатлений. Она видит. Она слышит. Она чувствует. Линии жизни степной цветут под ее рукой, разбегаясь и соединяясь протяженными путями, дробятся вровень с огоньком стеклянноподобного чуда и в итоге сходятся в исходной точке единения. Идеальный город. Путь к нему открыт — ее глаза, большие-большие, не видят города с вершины мыса Хозяек, чьи мощи всесильные наполняют, открывают. Просветляют. Ее глаза видят будущее. Как люди, птицы, звери, быки, дома, Земля и языческие боги, шпили неведомых сооружений, малейшая пружинка спорятся в руках любого простого работяги с консервы. А тот и в ус не дует.       Не подозревает мозг мужика, что видит хозяйская душа. Отец смотрит на нее, подталкивая тарелку с супом.       — Так ты что… есть-то будешь? Сама не своя.       Суп стынет.       — Да. — Она берет ложку, макает буханку в суп. Пытается научиться жить с ощущением, откуда и куда придет и ложка, и буханка, и суп.       Ведь для нее вся жизнь теперь — как механизм.