Моросентябрьское

      …Не то чтобы ему было скучно. И не сказать прямо, что он ощущал одиночество. Вроде и батька себе нашел — хотя обычно приемные родители находят себе детей, а не наоборот, но у них в семье всё было шиворот-навыворот, — и сестрица подыскалась. Вместо подвала, сверх того, передвинулись в хату. Появилась опция безнаказанно пробираться в заброшки, шариться по ним, хозяйничать, как собственник. И прочь лающих овчарками Сабуровых, и никаких крохоборств Ольгимских. Последние и вовсе как-то, бывало, сказанули:       — Нету требухи? Так пусть едят бифштексы.       Народ тогда, помнится, жаловался, гундел, а Спичка ухмылялся: а вот он, при особой ловкости рук, мог и мраморной говядинки поесть. Да, времена… условие стояло: «при особой ловкости рук» — а сейчас некуда эту ловкость и уподобить. В митенках их только греть, рукава кофтенки, криво шитой из лоскутов грубого сукна, засучивать и — учиться. Раньше легче было — знакомее, что ли. Пригрето сердцу, стало быть: осматривался, чтоб не запалил проходящий, избирал себе чердачок, где и мыши, если полезут, задохнутся от пыли.       Сейчас — осмотреться, трясясь поджилками. Одонхе, гады глазастые, увидят — одной левой в кашицу прихлопнут. Наметить фонарем цель. А темно — глаза выкалывай навзрыд, и воняет, и гудит тут страшно утроба земляная. И воняет, тьфу!..       Раньше иначе было. Выравнивал дыхание, — а то запыхается, пока вскарабкается. Тут ему и труба гнутая под руку попадалась, и Спичка ее — хвать! Резвым домовенком лез. Чувство-то такое по конечностям приятное разливалось — везде пролезет, каждую щель нащупает, так и жидкостью прольется. Это — мило. Не так, как пытаться устаканить дыхалку: грудина от перенапряжения вот-вот лопнет, но ее не успокоить, не успокоить. Спина смачивается потом, пот и на лоб лезет, ресницы; топ-топ-топ. Одонхе. Идет. Ухает шагом по камню тысячелетнему, как молотом копыта с трупа отбивает. «Ну же, ну же», — задыхаясь в слезах и ужасе, он тащит из своих карманов перст. Знал бы тот Спичка, что стоял под козырьком крыши, корча рожицы проходящему Сабуровскому козырьку, чем будет заниматься в будущем. Что то головокружительное ощущение свободы, развязанных рук, отсутствия обязательств и золотистых логов степных, простирающихся прямо под его пятой, сменится подавляемой истерикой в нутре Олоннго, а искусный нырок внутрь щелкнувшей оконной рамы — неуклюжими движениями в бычьем чреве перстом менху. Керосинка будет жалобно мигать вместо спичечных коробков в руках. На губы поползет улыбка — нервная. Его ж за что прозвали Спичкой? За то, что везде, где бывал, оставлял за собой одни облезлые и горелые спичечные ножки. Обносил всё, вплоть до мебели, коли с кем из дружков Грифа умел зацепиться. Лазил-то вечно в потемках. Жаль, зрения кошачьего не имел. Так хоть фирменный почерк свой оставлял. А теперь что? Фонариком его звать? «Молнией»? И обносит не абы что, не чепуху да шелуху — самого нерожденного бычка. Так-то. Цепень бедняжку-бычиху хватил, отелиться не успела. Так-то — плющит Спичку знатно. Вдоль и поперек, поминает все зычные словца, а трясет, дробит и щучит, как при лихорадке. Сорок градусов, сорок пять. Руки не слушаются, собаки, скотобазы. Пахнет, пахнет просто пропасть! Тьфу… Бух-бух-бух — ногами одонхе. И через уклад памяти рвется по ниточкам Уклад степной, все эти яргачины, одонги, авроксы, Босы Примигениусы, стальные крепления да канатные дороги, туши, ленты дохлых цепней, расквашенные желчные пузыри, Мишкины травы, бесполезные анатомические конспекты, легкие руки, закатанные белки глаз, вонь, пропасть!..       Спичку колотит как при температуре сорок два, в глазах плывут кровавые круги. Мутит попеременно, ломит сразу спину, руки, голову и подгибает коленки. Все штанины, всё рванье — в кровище и каком-то рабочем соре. Где-то налипло дерьмо. Никогда он так не украшал себя, даже когда козырьки, ни дна бы им ни покрышки, включали моргала и, обнаружив, вламывались на чердак. Спичка вспархивал — но не испуганно, а смеясь, бросал им в лицо папье-маше, какое под руку попадалось, хватал наваренное добро и задорно кидался прочь — через паутины, поломанные рукомойники, шкапы, юлы, — прыгал на подоконник, секунду вдыхал ночного воздуху — гари с заводов, жилы человеческой, пригари с ржавых рельсов, — и, улыбаясь, слетал вниз. Его мир. Его стихия. Всё доступно в нем. Каждая нора — своя. Нет ничего невозможного в Городе-на-Горхоне, думал он. Жителя с корнями не оторвешь, как бы другие корешки и клубни ни ворочали на него. Так-то!       Оторвешь.       Спичка не успевает завернуть в прихваченный пододеяльник теленка; отрыл-таки! — по голове прилетает камнем. Как камнем. У Спички в голове кувырок на триста шестьдесят, двойное сальто назад и красные волны в… темечко, да? Ага, да, строение мозга помнит по свистнутым у бакалавра книжкам. Теменная доля отвечает за: а) пространственное мышление, б) координацию движений, в) память… Спичка не понимает, что все три бережно законспектированных им пункта прямо сейчас перестали подавать какие-либо сигналы, а позади стоит одонхе. Вообще-то, вспоминает Спичка, одонхе не были такими страшными. Они были миролюбивыми лодочниками, смешными, а главное, безобидными головами, торчащими, как из-под земли, из обмоток. Три секунды, слишком долгие три секунды, Спичка пытается состыковать в закровившей голове, что одонг, прущий на него, уже давно не тот смешной глазастик, в которого он со складскими мальчишками кидал камни с железки. Что одонги уже давно перестали быть такими. Пока замахивается противник на второй удар — уже смертельный, — Спичка медленно моргает. Что-то прорывается. Тепло склизкого теленка, смутная дурь — Бурах, кажись, говаривал. Слово, какое-то слово. Крутится на кончике языка и кричит: «Вставай!» А на подоконнике том, стоя внаглую в раскрытых створках, уповая на визги козырьков, он вдыхал тогда — крепко. Крепко несло сухостоем из промоин, с увалов ветер подхватывал васильковый пух. Он знал: сделает шаг — и упадет. Ноги переломает или еще что. Но он не боялся. Не помрет — положат на лечение старому Бураху, будет кормиться задаром, обкрадет, как тот отвернется. Только слово кричит:       — Вставай!       У него ж всю жизнь так — по ухабам, хоть бы так. Перебьется, обворует, свернется калачиком, так и уснет. Вот — свобода! И жизнь не страшна, и смерть по барабану. Легок его шаг. У Бураха, вон, ловка рука — чик-чик бандита ли, человека ли. А у Спички — шаг. Сколько б ни учился у Бураха, руки-ноги местами не переставит. Он шагнет за карниз — провалится не в пропасть, так в… тьфу!.. Заносил ногу с неизменной улыбочкой на губах, а за козырьками прорывался, метая молнии, старик, в дом которого Спичка и вломился. И старик в степняцких чапанах надрывал глотку.       Орет:       — ВСТАВАЙ.       Что-то рвется, и он с теленком на руках бросается наутек. Поворот по этой знакомой дороге, поворот там. Он знает этот город наизусть. Заворачивает теленка по пути, роняя персты, фонари, спички и всё-всё-всё из карманов прочь. Прочь всё то, что составляло жизнь до этого теленка, до конца мора, до окрика старика Бураха в доме. Нет больше его жизни воровской — вытряхнуло Олоннго из него всё. Теперь он мчится, безымянный, безъязыкий, легким шагом мимо невест, втанцовывающих чуму в брусчатку Площади Мост. Улепетывает от знакомой вывески одежды — ее недавно снес рогами украшенный тавро молодой бычок. Оседлавшая его тогда невеста теперь дрыгает ногами на заросшем водостоке Горнов. Их тени — его и уже второго присоединившегося одонхе — прорезают общее столпотворение перед Собором. Косоглазые Укладские дети бегут ему навстречу — узнали, хотят поиграть. Но женщины, только что вышедшие из юрт вокруг Омута, вовремя хватают их, утаскивая от погони. Уже близко. Уже полуразрушенная набережная горит алым светом воспаленного Многогранника. Оттуда, с вышины, на его потуги смотрят дети-конструкторы мирового полотна, а он на них — нет. Он — в лодчонку нырком. И гребет. Никакие ногти подавно не нужны.       Спасся.       В черных водах отблесками мелькают огни костров степняков, мелькает Многогранник. Последним воспоминанием отрывается его собственное удивление в тот день — осознал тот прохвост, коему весь город был как ладонь, Спичкой звали, что ворвался прямо к уважаемому члену общины, на лечение к которому хотел попасть. Чуть не распрощался с ловкими ногами. А ради чего, ради чего? Паренек, мальчишка еще лет одиннадцати, впервые в жизни разрыдался. Бросился, как ребенок, на плечи дедушки доброго с лицом таким, суровым-суровым. А дедушка Бурах смягчился, шикнул на сабуровскую службу и приласкал. Точно бродячего котенка прикормил, усмотрев в том что-то свое. Но нет уже дедушки, могилой сожран. И Спички — теперь нет. Его ударом безумного одонхе отшибло. Остался только этот безымянный, безъязыкий Адам с теленком на руках, гребущий против течения к Бойням. Возникло воспоминание — и исчезло. Навсегда.       Мало что вспомнит о себе прошлом он. Потеряет не легкость, так ловкость ног и будет долго его мотать в сторону. Лишь на том слове, что будет крутиться на кончике языка, он продержится до самого конца. Не смотря на завывающих вдалеке гигантских авроксов, прочистит теленку ротовую полость, завернет, укутает покрепче. И всё второй рукой справляясь с управлением веслом — хотя бы одним, — догребет до Боен. Новый парень не вспомнит, что Олоннго это, вдоль берега которого он плывет, назывался Горхонском, а сам парень — Спичкой. Что есть у него отец, сын дедушки Бураха, и сестра. Вспомнит только, что было одиноко ему, после мора этого. Город — свой, егошный только, один ему принадлежащий — исчез, обратившись птичьим городом. В нем ничего своего не было, было «наше». Но не его. Пред ним все уважительно роптали, глазами в землю зарываясь, — сам наследник таглура Бурахов идет. Да только проку ему с того? Когда говорят, что ты не один, вокруг тебя — семья, чудеса, чуть было не пропащая цивилизация, воскрешенная волшебным выбором названого отца, а сам себя ощущаешь не в своей тарелке. Когда осуждали одиночество да своевольничество, в то время как он сам ощущал себя — собой. А тут… эх, тьма!..       Он прижмет к сердцу выстраданного теленка, отирая полузасохшую кровь с шеи.       В обычное время, чтобы доплыть до Боен, ему бы понадобилось чуть больше часа. Сейчас — почти три. Худо-бедно он пришвартует лодчонку и, покачиваясь, выйдет. Еще будет помнить о своей цели. Пусть авроксы в вышине увидят, как он спотыкается, как он падает, но идет до заколоченных Врат Труда. Термитник сжечь не смогли, поэтому, в назидание и в память следующим поколениям, заколотили — чума там властвовала. Была у Врат Труда последняя лазейка — ее-то он не забудет. Не забудет и маршрута, осторожно приласкает теленка.       — Потерпи, — прошепчет ему на еще мокрое ушко. — Скоро всё закончится.       Где-то в самых глубинах. В край изнуренный, окровавленный и почти в беспамятстве, он условным знаком постучит по стальным поручням, у перегородки, где раньше забивали быков. С грустью посмотрит на иссякший источник крови — сейчас бы пригодился.       Спустя несколько долгих минут высунется осунувшееся, обезображенное лицо. И не скажешь, что оно славилось когда-то лучшим челом в своей области.       — Принес?       — Принес.       Данковский вырвет пододеяльник с кротко дышащим теленком. Грязь из-под его ногтей будет смотреться странно, чужеродно, как и степняцкое барахло, снятое с чумного трупа далекие два года назад.       — Годится, — буркнет Данковский и обернется, устремляясь обратно в гнездо, из которого выполз.       — Постой, — окликнет в последний момент он. Данковский остановится и вопросительно изогнет бровь. Не по-людски. По-звериному. — Это… точно того стоит? Живой теленок точно поспособствует созданию сыворотки?       — Ты сомневаешься во мне, юноша? — осклабится бакалавр. Или его звериная суть. Бойни, они такие — человека в человеке убивают. — Не бойся. Третий раз в создании вакцины я не ошибусь.       И бросит, прежде чем скрыться, — елейно, через кровь на сбитых деснах, отвратительным контрастом между собой и разрисованным охрой лицом:       — Даже если вакцина будет не спасать, а убивать их чумой. Мерзких степняков.       Ковры на стальных перекладинах, за которыми Данковский свил себе гнездо, прощально хлопнут по носу. Он больно потрет переносицу — не хватало очередного кровопускания из головы. И всё. Плоды его трудов зарежут на ритуальной плите. Может быть, спасенная кровь обернется наказанием. Для него, для степи и для всего города в целом. Он схватится за голову. Чума… сыворотка против чудес обернется чумой! Как же он сразу не догадался, чего хочет потерявший всё бакалавр? Думал, после ужасов ковыряния в потрохах паразитированной беременной бычихи против обычаев Уклада хуже удара уже не хватит, так вот — погубил! Погубит всех!.. Как когда-то погубил весь город людей нынешний менху!       Станет страшно. Но не до трясучки, как тогда. Мальчишеское: «Боюсь!!!», сменится суровым: «Возьми ответственность». И то слово — последнее какое-то напоминание о прошлом, ниточкой все еще тянущееся до него. Он глотнет того слова, изопьет чашу ответственности до дна, пытаясь забыться в страшном отзвуке человека, который когда-то сказал:       — Воля, Спичка, сделает любой выбор правильным. Так что вставай — тебе говорят. И беги.