Моросентябрьское

      В своей старой комнате в Сгустке он оставил пылиться философские трактаты Канта о государстве и политике, Макиавелли с письменными заметками о качествах правителя, «Капитал» — с загнутыми уголками страниц и засаленного Монтескье. Пару вязаных матерью шарфов — ни разу не ношеные, и коробку отчетов управляющих районами за прошлый год. Пожалуй, стоило прихватить побольше книг на досуг, но он предпочел захватить с собой базовый письменный набор и однажды взятые под залог записи Исидора касательно Уклада.       Его жизнь и ход мысли напоминали список дел от А до Я. Расфасованный и тщательно спланированный. Минимальное количество деталей. Минимализм и простота — именно они вызывали доверие простого люда к государю. Меньше оторочек, меньше шкур на себе. Приобретенные на аукционах столиц западного и юго-восточного регионов аксессуары — передать сестре.       В нелюбви к бессмысленной роскоши он отказался от удобств в избранном им заброшенном доме. Ни санузла, ни кровати, ни утеплителя в стенах. В желании сблизиться с — так называемым — народом он приобрел за бесценок комнату отдыха в разделочном цехе корпуса Заводов. Мужики, правда, с одобрением не косились. Влад — за ходом закрытия списка дел — не успевал усмотреть в глазах консервщиков то же выражение, что у себя. Смешанного ощущения правильности и неправильности происходящего. Как-никак он осознавал, что залезть в душу человека рабочего, класса иного, у него не получится. Не его — как бы выразился Исидор — кости-кровь. Однако уважительно опрокинуть с ними по стаканчику никогда не брезговал — народ не любил гордецов. А он не гордец.       Народ понятия не имел, куда зайдет Младший Влад в своих исканиях о сути власти. Потому смешанно-скисшие лица при его заходе в кабак сменились откровенной подозрительностью. Недавно по Городу разнеслась весть: младший Ольгимский, одержимый фольклором степных народов, перешел к практической и низменной составляющей своих исканий. Соседка, вешая белье на заднем дворе, заметила, как Влад вел под руку неизвестную травяную невесту. В свой дом. Не разобравшись, соседка заголосила о разнузданности нынешнего поколения — о развращенности вышестоящих — и о, конечно же, двуличии младшего как единицы человечества. Так уважение, неизменная вежливость и стойкая готовность выслушать, надежным слепком прилипшие к нему, в глазах окружающих сменились коварством. Лицемерный Владислав Ольгимский-младший. Постыдный наследник одной из самой обеспеченной семьи Города-на-Горхоне, страницу памяти о котором стоило бы перевернуть.       Кроткий Кант и задумчивый Ямвлих смотрели на него с укоризной. Младший Влад на них — спокойно. Человеку, уверенному в своей правоте, бояться нечего. Человеку с ослабленной нервной системой следовало бы относиться к возмущенным громыханиям старшего Ольгимского с большим неравнодушием. Он всего лишь отстукивал носком сапога по полу, перед самой дверью. Сестра сжималась у книжных полок — хуже переносила громоподобный, болезненный, тяжелый вой.       Старший кричал, стоя у самых окон:       — Совсем… Совсем от рук отбился! Это ж надо подумать… женщин в дом водит! Начитался в книжках своих… о порядках новых!.. Мода у него, значит… пошла!       Отец гремел, и Сгусток трясся, и Младший Влад вел внутреннюю запись: монолог. Записная книжка собственного мозга. Чтобы отследить каждое слово, возможность и пресечь опасности, необходимо соблюдать известные предосторожности. Он, например, просчитался с той невестой. И соседкой. И слухами. И всем.       Отец воскликнул:       — Куда… куда попер?! Сосунок… ты как смеешь уходить от ответа?       Вика протянула:       — Брат…       Умоляюще протянула. Надрывно, голосом матери, совсем как когда та была на смертном одре. Влад поморщился — нежелательное воспоминание, как старшая Виктория спросила его к постели в последние минуты жизни, периодически давало о себе знать.       Перед уходом из комнаты он вперил взгляд вниз. Другая нежелательность, лишняя деталь: на чистом полу, отдраенном как в дни его ухода из дома, от сапог остались грязные разводы. Чистый пол. Грязные разводы. Где-то, наверное, здесь был смысл. Влад предпочел его не видеть.       Перед уходом Влад сказал:       — Вам бы стоило меньше верить слухам, отец. Не вы ли утверждаете о полном отсутствии собственной воли у степняков?       В заброшенном доме после он заколотил окна — тщательно, чтобы никто не подсмотрел. Приобрел полутупой топор. Кажется, отец что-то упорно кричал о перерванном хрипе и обещании обязательно нагрянуть в этот дом. Родственники в его рабочем пространстве оставались таким же нежелательным элементом, как лишние воспоминания, склеп Теплой Виктории на Мысу и прогрызанные молью шарфы. На одну комнату в доме пришлось поставить замок особенный — такие ставили на сейфы в банках больших городов, механизм был специально выписан и привезен отдельным вагоном. Ключ повесил себе на шею — единственный в своем экземпляре. Весьма мешали косые взгляды соседей: когда Влад нанял особых доверенных рабочих для своего большого предприятия. Он ставил производство: широкомасштабное, долгосрочной перспективы. Полной конфиденциальности. Ни один человек не мог прознать о нем — настолько ясно Влад усвоил предыдущий урок, когда всё его предприятие чуть не выкопали с корнем.       Он стал осмотрительнее. На встрече с Викой стучал не только ногой, но и пальцем по локтю. Стоял у двери. Вика смотрела в окно, отец — сидел в своем крыле, не подозревая о приходе младшего. И они все были безмерно далеко.       Влад сказал:       — Я услышал твои мысли. Ты просила прийти и поговорить.       Она тихо прокартавила:       — Прости… У меня еще плохо получается контролировать свои силы…       Вика подросла на дюйм — ненужные данные. Портрет матери, корешок «Эмиля, или О воспитании», какая-то пуританская чистота — были холодные. Милые, но холодные, они чужды ему. Между им и Викой расстояние в несколько саженей, и Влад предпочитает в уме составить смету, сколько к концу месяца нужно заплатить за стройматериалы и наемный труд.       Вика сказала:       — Ты ведь не мог сделать этого, да?       Влад сказал:       — Я с ней ничего не делал.       Портрет матери тихо вздохнул. И Влад прошептал:       — Я ей помог.       В доме он заколотил на этот раз главную дверь, купил перчатки — скрыть на собраниях триумвирата занозы и мозоли на ладонях. Теперь из-за досок едва ли мог проникнуть свет. Ушел он после разговора с Викой вскоростях. Очевидно, слухи затихли быстро — как будто кто-то положил невидимую, но легкую руку на клювы птичьего роя, и тот умолк. Сумма общих выплат за февраль составила половину расходов января. Работа по прокладыванию колодца шла все еще медленно: надо было привыкнуть распоряжаться людьми с восьмичасовым рабочим днем. Но Влад справится. Он уже учится, и он не зря каждый день, после расчета с работниками, откладывает лопату, которой махал до того полдня, и треморными пальцами берет с шеи простой медный ключ. Младший Влад долго возился с замком. Дом продувался всеми ветрами, в нем было пусто, холодно, опостыло и неуютно, но Владу так теплей.       Походя он подобрал с пола бумажный пакет с продуктами, гигиеническими принадлежностями, свечами, спичками, лекарствами и витаминами. За всё — четверть расходов прошлого месяца. Дверь открылась с третьей попытки, чтобы внутри его встретила темнота. Здесь было тепло.       Влад сказал, зажигая свечу:       — Почему не дала знать, что свечи кончились?       Темнота промолчала. Шевельнулась испуганно на кровати у стены, но на степняцкий ковер ноги испуганно не поставила. Она вообще редко когда шевелилась. Жестами показывала, что округлившийся живот мешал. Влад не возражал.       Он просто сказал:       — Если не слышишь работы — стучи по стене.       Темная копна волос на голове пробормотала:       — Хамаагүй.       Коротко мелькнула свечка в темноте, осветив ее испуганно поджатые ноги. Хамаагүй — единственное слово, которое она умела говорить. Поэтому и назвал ее так же — Хамаагүй. Сегодня — новый разговор и новая попытка узнать.       Влад подошел к ней и спросил:       — Давай еще раз. С кем… от кого… Ладно, эти формулировки ты не понимаешь. Почему у тебя такой живот?       Беременная травяная невеста осторожно вытянула из пакета кусочек курута, дико и бездумно смотря на него. Три заморские дохи смотрелись на ней чужеродно. Как будто волка нарядили в платье. Забредя в степь по наводке записей Исидора о мегалитах, он нашел Хамаагүй — далеко от Шэхена, танцующую в одиночестве, в смутной тени Боен. Просто в степи, без единого члена Уклада поблизости. Редкость для степняков. Невозможность встретить невесту с ребенком под сердцем. Импульсивно, не подумав, он взял ее под крыло. Лишь спустя несколько долгих и упорных расспросов в кабаке узнал, что на днях произошло такое же немыслимое событие — из Уклада изгнали кого-то. Кого — не составило труда понять.       Аномалия, невозможная для Уклада. Чудо среди чуд. Могли ли травяные невесты забеременеть? Не были ли они изначально бесплодны и далеки от человеческого строения тела? Была ли она вообще беременна? Влад оставлял на страницах записной книги с каждым днем всё больше вопросов, ни на один из которых не находил ответа. Спросить не у кого — Исидору нельзя говорить. Сестра не должна проникнуть в его мысли. Отец — узнать планы. Он строил вокруг дома забор и расспрашивал ее: упорно, тупо, в лоб, в обход, учил языку, месяц за месяцем.       Влад задавал вопрос:       — Почему у тебя растет живот?       Хамаагүй отвечала:       — Хамаагүй.       И указывала пальцем на землю.       Влад спрашивал:       — Ты носишь под сердцем ребенка?       Она странно улыбалась разрисованным ртом:       — Хамаагүй.       И так Влад говорил, а Хамаагүй показывала то на землю, то на себя, то рисовала червей, то мужчин, то женщин, то детей. Однажды нарисовала, во всех подробностях, быка.       И месяцы летели за месяцами. В марте земля оттаяла, и работа над колодцем пошла быстрее. В апреле в животе Хамаагүй начал кто-то пинаться — значит, действительно беременна. Майские дни прошли в новом витке обострения войны и урезания поставок продуктов. В июне Влад-старший смилостивился и поставил младшего на городское водоснабжение. В июле поток детей перед крылом Вики увеличился. А в августе над городом летали день за днем стаи ворон и работы над колодцем завершились.       В сентябре он уговорил отца закрыть Термитник.       И вопросы росли, всё множась и множась, не уменьшаясь. Кто оплодотворил ее? Что развивалось во чреве Хамаагүй? Ребенок? Одонг? Шабнак? Гомункул? И гул порой из колодца шел, и в этом гуле Владу мерещился плач неведомого существа, готовящегося породиться из Хамаагүй. На дне колодца того, когда он молчал, Влад видел довольную улыбку Канта, гордый профиль южных царей, Аристотеля, Монтескье и корешки книг на полках Вики. По вечерам страшнее становилось идти до арендованной комнаты отдыха — идти мимо соседки, дающей ему на пробу собственного творогу. Она раньше распускала слухи о нем. (А вдруг узнает?) Смотреть на тяжело придавленный под собственным весом Сгусток. (А вдруг отец поймет?) Видеть бегающих стайками во дворе детей. (А что, если сестра услышала мысли?) Заходить в кабак. (А вдруг слухи уже поползли?) Термитник, колодец, реформы, Хамаагүй — он надел поверх свитера плотное пальто, хотя было еще тепло, и тщательно, тщательно затянул перчатки. Пил умеренно твирина — чтобы не разболтать. Уволил сотрудников, которые показались недостаточно надежными. И следил за малейшей мыслью, ее формулировкой и сутью. Нельзя.       Андрей сказал, протягивая постоянному посетителю бутылку:       — Спиваешься, наследник.       Дети передали от Вики:       — Капелла спрашивает, хорошо ли питаешься?       Приезжий сын Бураха сыронизировал:       — Мутный ты тип, младший.       Десять дней маршировала по городу чума. На десятый Влад решил заколотить после своего ухода последнюю дверь, ведущую наружу. Внутри оставался еще ящик твирина, ключ от комнаты, пакет с медицинскими препаратами и записка. Земля ревела, колодец звал. Термитник открыли, а выхода — выхода не было. Хамаагүй осторожно открыла дверь, грузно, но тихо проходя до колодца. Влад сидел там, открывая подаренную Андреем бутылку. Через два часа он выйдет в последний раз в город, заколотив напоследок дверь. Артемий всё сказал ему как на духу, и он больше не имел права бежать. Только не сейчас, только не тогда, когда всё почти закончилось.       Три минуты назад он видел на месте Хамаагүй свято-чумную девочку в дурацкой красной шапке. Она жевала непонятно откуда добытую малину, держа горсть в руках, и странно улыбалась. Смотрела на него.       Говорила:       — Ты ужасен, Влад.       Сказала:       — Никто не спасет тебя. Ни Кант, ни цари, ни реформы. Только твой собственный отец. Так наплюй на него. Разделяй. Властвуй.       По правде говоря, Влад ничего не понял. И не хотел бы даже понимать. Чумная девочка лишь оставила рядом с топором маленький, едва приметный крючок и скрылась так же непонятно, как пришла. А он открыл бутылку твирина. Идти. Уйти. Вдруг отец правда хочет заменить его?       Он сказал, делая маленький глоток — недостаточно, чтобы опьянеть, ничто, чтобы забыться:       — Хамаагүй. Как думаешь, может быть, мне стоит надеть мамины шарфы?       Земля из колодца взревела как-то странно: надрывно, умоляюще, как мама на смертном одре от внутренней боли. На самом краю лежали его записи. Перечеркнутые. Больные. Обезображенные. В них он кричал. Боялся того, что породится из травяной невесты. Потому что это невозможно понять. Ни что ее оплодотворило, ни что она взрастила в себе. А можно ли вообще хоть что-то понять?       Влад схватился за голову. Нет, ничего невозможно понять. Сомнение какое-то породил и этот крючок. И эта ревущая земля. И эта грязь по углам заброшенного дома.       Хамаагүй молча встала рядом с ним. Воды. Воды отошли. Проклятье. Влад ее почти не слышал. Он думал: почему? Почему именно сейчас ее хватило? Он думал, что надо бы идти к отцу, если он в Термитнике. Его же убьют. Потом вспомнил корешки философов в своей комнате, отчеты с недовольными пометками управляющих. И видел этот ревущий колодец: дрожащий, вздрагивающий всем своим нутром — и как туда падали его записи и все вопросы, и всё, всё, всё, всё, всё, всё, всё, всё, всё, что хотел.       Влад бросает бутылку в нутро вместе с поглощенными навсегда записями. Он поднимается на ногах в грязных сапогах, он не видит скрючившуюся Хамаагүй. Он видит только топор с крючком на нем. Думает, сколько может поглотить земля. Земля же всесильна. Человека надо уважать. Он закончит здесь быстро. Земля кричит, что не хочет видеть то, что выходит на свет. И Влад поможет. Влад всё исправит. Влад избавится от нервных нитей загадок и тайн.       Влад берет топор. На гудящей земле крючится рожающая травяная невеста. Она недавно научилась с его помощью чуть-чуть говорить на городском языке. Влад заносит топор. В грязном доме пахнет малиной, слышен предсмертный стон мамы и душит совесть за брошенного отца. Он всё исправит. Зло выходит из нее головой новорожденного теленка. Он зарубит зло на корню.       И Влад опускает топор.