Моросентябрьское

      Поезда здесь шли в одну сторону всегда. С запада сюда, к ним, на восток. Длинными протяженными гусеницами, отстукивая монотонную песнь железу, прикатывались с холмов. Совсем незаметно, если встать на возвышенность повыше, под определенным углом, можно было заметить, как железная дорога шла под легким наклоном в горку: этот секрет знала одна лишь Ларка, не распространяясь никому из мальчишек. Девочкам и подавно такого не говорила — пусть блаженно думают, что они живут на совершенной равнине, а она — она одна будет знать величайший секрет их пуповины в мир. Хотя девочкам она бы в любом случае ничего не сказала: во-первых, умение держать секреты благодаря отцу присутствовало, во-вторых, с девчонками она с детства никогда не общалась. Не ладилось дело с ними. Дурацкие у них разговоры были: о платьях да о заколочках. Но дочки-матери нравились, она и парней иногда подбивала поиграть, и как-то так всегда получалось, что парни, все до единого, становилось ее дочками, а она сама — матерью.       Текли поезда всегда по четвергам, оттого пошла у них с ребятами привычка: встречаться после дождичка в четверг. Дождичком они называли ее, Форельку, потому что та всегда в день приезда составов лазила на деревья в их с отцом вишневом саду — тоже маленький секрет приличной и серьезной девочки. С деревьев — на крышу, и там, под печной трубой, завязав узлом юбку, встречала состав. Смотрела: как спускается, налетая на маленькое пятно города, темная-темная полоса, и вдалеке громыхает — перепадает колесами на стыке головной вагон. Регулярный давал длинный гудок, поднимал ввысь облако черного дыма, а дым летел в сторону города, так что когда парни забегали в вишневый сад, кликая Ларку, та хватала ртом прилетавший и почти рассеявшийся дух паленого угля, прыгала с крыши — и прямо, зацепившись за ветки вишневого дерева, падала перед носами парней. Гришка от испуга подпрыгивал, а иногда и вовсе вскрикивал, отчего вызывал у всех взрыв смеха.       Несмотря на жару, в их вишневом саду за домом всегда было хорошо. Старинные, извилистые деревья плотным куполом закрывали от удушающих экстремальных температур; скамеечки с коваными ножками давали отдохнуть в прохладной тени, набрать красной, сочной вишни, алыми точками горевшей в темно-зеленой листве. Их карманы забивались ягодами, отвороты блузок и рубах — целыми гроздьями. Степная, низкорослая вишня, кустарниковая — вся краснела. Ларочка снимала с головы синий платок, заворачивала и туда бесконечные, никогда не кончающиеся вишни, коими были усыпаны все деревья, быстро рвала и бежала вслед парням — в четверг, как всегда, выспрашивать у машиниста столичных сладостей. Если не давал — организовывали операцию «захват» вагона с тянучками. Гришка придумывал, Медведь командовал, Стах исполнял, а Ларка, распустив юбку и повязав на простоволосую голову платок, шла забалтывать разгрузчиков. У себя на складах как-то украсили всё кругом красивыми флажками — проникли случайно не в вагон со сладостями, а с цветной бумагой и канцеляркой. «А мы не будем киснуть, — приободрил Артемий приунывших при виде добычи. — На радуге зависнем». Чик-чик — и ловкой рукой вырезал первый флажок. И глаза так у всех сразу загорелись. Весь вечер не вылезали, резали и резали, украшали. И вишню ели. Так и сложилось, что вечерами украшали их маленькое убежище, а днем, пока капитана Равеля не было дома и в городе средины лета пекла жара, лежали на траве заднего двора Ларочки. Потомственный сад Приюта выходил к самой реке, и капитан Равель, смекнув, как можно беспризорников держать под ружьем, с мужиками соорудил на берегу пляж. В Горхоне отравы в те времена не водилось. К Приюту стекалось всё больше детей, пищали под окнами, помогали мелюзге учиться плавать и ели, ели все сочную, вкусную вишню. А их компашка заводная, они являлись королями — душой компании безымянной ребятни. Делали тарзанки, на скорость лазали по трубам и классики всем рисовали. Кружились, дрались, воровали, в бою шариками подбивали окна Стержня. А тогда еще молодой Александр, только-только похоронивший родителей, напрасно грозил кулаком — боялся наказывать озорников, сам без году неделя, как из них вышел. И, ловя на горячем воришек, восклицал: «Скажите, почему, когда что-нибудь происходит, вы четверо вечно оказываетесь рядом?» А они не знали. Были просто такими — с судьбой особенной, как пророчески изрекла как-то Катерина.       Странная она девушка была. Юная, шугливая. Порой, испугавшись дразнивших ее детей, — за то, что вечно отиралась под окнами молодого Сабурова, — у пляжа ночью появлялась она — тогда еще, панибратски, Катька. Ларочка грустно смотрела на нее из окон столовой, и так жалко становилось эту неприкаянную душу. В приступе женской солидарности как-то приказала парням перестать кричать в спину Катьке «Жених и невеста — тили-тили тесто!» Стах, конечно, и так подобной дуростью не занимался, но вот Гришка и Медведь… Медведь…       И поезда текли с запада, а по обеим сторонам темной-темной полосы, слетающей с пригорка, глотала город степь. Давным-давно, они вспоминали, как приезжал пассажирский. В очередной раз их налета расспросов на машиниста из самого первого вагона громко распахнулась дверь — казалось, распахнулась сама по себе, одной силой мысли. Леденящий душу цокот каблуков раздался из самых глубин, и по спинам озорливых детей внезапно пробежал холодок. Они сжались — нехорошее предчувствие охватило их, заставило замереть на месте. Ожидали всего чего угодно: самой шабнак, ведьмы, дьявола, монстра из заморских мифов и легенд, но из дверей вагона тихо прошел младший Каин. Совершенно неслышно — его присутствия они и близко не почувствовали, и уж хотели было рассмеяться. Испугались призрака! Как вдруг Виктор галантно подал руку, и из вагона вышла та-кого-нельзя-называть. Не вышла — прогремела черными шпильками, взмахнула подолом темно-пурпурного, с норковой горжеточкой, платья, украшенная монструозным декольте, и…       Отдышались ребята только в вишневом саду. Давно их настолько сильно не хватал страх за собственные жизни. Чернокнижница как сверкнет глазищами — как прибьет невидимой рукой!.. Оглядывась на ходу, они видели, как Виктор любовно вел ведьму под локоть — такой микроскопический по сравнению с ее потрескивающей, как перед грозой, силой. Над городом повисла грозовая туча. Мрак и страх закрались в сердце каждого. Капитану Равелю приходилось, придя уставшим со службы, подолгу сидеть у постели дочери, читать сказки из «Баур Мегеса». И сказки о прекрасных, украшенных тавро быках, творящих одним взмахом рогов океаны, топнув копытом — возвышающих горы, с бьющимися в окна ветками вишневых кустов, убаюкивали на волнах потревоженный город. Обещали привезти с новым поездом надежду о тепле и внутреннем покое.       Помнили, как уехал много лет назад крепкий и усатый делец Ольгимский — его тогда еще не разнесло, был завидный муженек с крупным состоянием, особняком в центре города и наследным производством. Жену свою стерег, в город не привозил. Маленькая Ларка наблюдала, как прибывает он после очередной деловой поездки обратно. И едва остановился поезд — тепло какое-то тут же разлилось по членам, вишня во рту перестала кислить, сладко-сладко, свежо стало как на духу. Тучи над городом вступили в какое-то яростное противостояние с солнечным лучом. Тренируя навыки сбора сплетен, Ларочка выяснила, что Владислав приехал с женой, а жена — уже с первенцем, почти ровесником им. На пляже под вишневым садом собиралось всё больше и больше народу, а город укрыли в четыре руки — мягкие и теплые, ведущие и властные. Умы их направляли и держали в благостном равновесии, и даже тогда еще мелкие, щекастые Форелька, Гришка, Медведь и Стах неосознанно признавали силы, верховодящие их жизнями.       Навострились с возрастом набегать на поезда, Сабуров вошел в свои права. Ходили по струнке смирно, когда проходили по улицам близнецы Каины, Симон всегда в балахоне, закрывающим лицо; выпучив глаза, смотрели, как день ото дня растет борода Георгия. Комендант Тычик заходил в вишневый сад с будущей невестой — задорно топорщились ее волосы на голове, подвязанные платком, и блестели зубы на загорелом лице Тычика. Отец уважительно жал ему руку, приглашал переговорить за виски, а Ларочка делала приличный реверанс: рукой скрывая мятую юбку, синяк от неудачного прыжка и ветки в волосах. Однако капитан Равель никогда ее не ругал: его Ларочка девочка все равно приличная, воспитанная, а то, что с мальчишками якшается и хлеб у захмелевшего кладбищенского смотрителя крадет, — это, наоборот, хорошо. Не пугливая, а смелая. Волевая в моменте. «Но палку не перегибай», — все равно сурово наказал отец. Только на вид сурово. Улыбка на его губах мелькала редко, если вообще мелькала. Предпочитал молчание пустым словам, и казался мужчиной таким, что о ласке только в младых годах читал. Но Ларочка же всё знала. Как весело с ним плеваться вишневыми косточками, кто дальше кинет, как внимательно ухаживает он за родовым садом, состригая сухие ветки, крася побелкой стволы, поливая из любимой лейки — ее Ларочка как-то с парнями раскрасила следами ладошек разлитой побелкой.       А поезда текли с пригорков вниз, и Ларочке всё легче давалось лазать на крышу Приюта, каждый раз думая, как было бы неплохо, если бы существовали какие-нибудь лестницы в небо, чтобы смотреть на эти поезда. В мирные времена капитан Равель подал прошение в министерстве при Верховном Командовании на закрепление в Городе-на-Горхоне. Быть с дочерью, ходить на могилу жены — маму Ларочка совершенно не помнила, умерла от чахотки, когда ей было года три или четыре. Но молоко всегда доставала у дедушки Исидора ей от самой лучшей дойки и, приходя, смотрела, как рядом с могильным камнем мамы разрасталась белая плеть.       Одно лишь грустное воспоминание осталось в вишневом саду — отец ей раз показал ящик с армейским револьвером. Ему Катька на днях приговорила: дамоклов меч зависнет над семьей, угрозу смертную принесет. Страшная опасность реяла над ними — вещала юная поклонница эзотерики. Потому папа и подсел к Ларке рядом одним глубоким вечером в саду. Доставая револьвер, он печально смотрел на Ларочку. «Я бы не хотел, чтобы когда-нибудь тебе пришлось им воспользоваться», — признался он, вкладывая огнестрел в ее тонкие, нежные ручки. Оружие было тяжелым и холодным, в нем чувствовалась тяжесть сложного механизма. Ларочка смотрела на тот предмет и удивлялась: это он несет смерть? Вот эта тяжелая, небольшая, сошедшая с типированной ленты заводов штучка? Ничего особенного — но священный трепет главного героя приключенческих романов все же вызывала. Для тренировки предупредили соседей и поставили ящик с бутылкой от микстур старшего Бураха: небольшое расстояние, несколько саженей. Патроны, необходимый калибр, перезарядка, прицел — от количества новых терминов у Ларочки голова пухла. Но она все же взвела курок, подняла револьвер. Капитан Равель поддержал ее руки, сказав держать локти согнутыми и выстрел мерить тщательно. «Раз… два… три!» Выстрел отдался неприятным грохотом в ушах, в самых костях прошлась отдача, и Ларочка вскрикнула. Страшно. Страшно-престрашно стрелять. Пуля улетела куда-то в реку, с кротким бульком скрывшись в глубине. Священный трепет, страх — что угодно овладевало ей, но только не желание учиться дальше. Мелко-мелко затряслись руки, она почти бросила револьвер, когда отец положил грубую мозолистую руку на плечо и сказал: «Снова. Раз… два… три!» И Лара по команде выстрелила. Почти попала в цель. Она глупо зажмурилась уже после выстрела и, разомкнув глаза, внезапно поняла: не страшно. Под руководством папы, пока он видит, живет и дышит, Лара в безопасности. Они продолжили до победного. За час револьвер утратил свою страшную неприкосновенность и превратился в ее руках в просто — инструмент. Когда бутылка разлетелась в третий раз, она довольно обернулась на отца — тот слегка улыбался. Редкое событие, одно на миллион — не гордость, а спокойствие за будущее дочери. И стало хорошо-хорошо. Улыбка капитана медленно слезла с лица, он вбуравил взгляд в реку за ее спиной. Лара вопросительно обернулась. «Не смотри!»       И стало плохо-плохо.       Наверное, всё пошло с того дня. Пророчество Катерины не оказалось ошибочным, просто попало не туда. По течению, за спиной Лары, проплывали два тела. Тогда она узнала, что утопленники мужского пола всплывают лицом вверх, а женские — вниз. У Катерины на днях родители уходили в степь. Да только ушли в нехорошее время — когда Суок голодает и требует новых жертв. А у степняков давно существовало поверье, что всё пропащее в степи и отвергнутое землей, возвращается Горхоном обратно, откуда пришло. Дурное и нехорошее. Зачем ушли родители Катерины — оставалось загадкой. Лара только слышала ее убийственный плач и собственное бормотание: «Вода… отравлена». Мрак набежал на некогда светлое и свежое лицо, мертвенный холод закрался в грудь. Зябко обнимая себя руками, она наблюдала за похоронами. Утопленники, река. Та, что текла под их вишневым садом, потопляя полюбившийся пляж. Однажды, не сдержавшись, она призналась Артемию, что чувствует, как Горхон собирает свою кровавую жатву, всё ширясь и полнясь. Зарылась лицом ему в рукав — а тот замер, не зная, что сказать.       Тяжело вздыхал капитан Равель: другой жизни он хотел Ларе. Лишенной эпизодов страха и смертей. Но жизнь распорядилась иначе. Точкой отсчета для себя Лара считает тот день, но на самом деле — на самом деле она всегда понимала, что свернула не туда, когда Виктор, экспериментируя с часовыми механизмами, предложил им поставить его творение в их дом. И она согласилась — подписала себе контракт с временным сроком годности. Часы не шли. Пока что не шли. Но если — или когда — пойдут, обещал Виктор, жизнь в городе потечет иначе.       А Лара не хотела проверять, что значит это «иначе».

Дон.

Дон.

Дон.

      Эшелоны генерала Блока ушли. Наступил тринадцатый день эпидемии чумы в Городе. Смутное ощущение наступления иных времен повисло над землей, песчанка поглотила последнего человека в домах. Лару — не Ларочку, Форельку и Ларку — напасть не обошла стороной. Пожелтела кожа на вытянувшихся щеках и больно стало в удлинившихся конечностях ей. Хворая, не отомстившая за отца. Измельченная жерновами времени, в которое желал погрузиться Виктор, она оказалась на обочине судьбы. А обочина лизала отравленным холодом ей ступни.       Последний поезд ушел навсегда. Мутная вода коварного Горхона захватила вишневый сад, тронув ступени задней двери Приюта. Армейский револьвер в ее руках не игрушка и не инструмент — просто безделушка. Бесполезное украшения ружья на стене не выстрелило. Она хрипло хмыкает этой штучке в загрубевших и шелушившихся пальцах. Ночь.       Лара Равель, последняя живая горожанка Города, стоит по щиколотку в воде ядовитого Горхона, а за раскрытой дверью отмеряют ее последние минуты наконец заработавшие часы. Уже не запрыгнет никогда на крышу дома. Нет его, дома. Не потечет никогда больше по степи, с пригорка, груженый конфетами состав. Детство кончилось.

Дон.

Дон.

Дон.

      Жизнь — осталась позади.       Она простирает к разливам Горхона болезненно дрожащие руки. Бросает револьвер на растерзание водам. И раскрывает пересохшие губы.

— Странный год… словно что-то оторвалось и стучит внутри.

      Поет водам, которые ничего не дали ей взамен — поглотили всё.

— Никого не осталось, кто меня бы помнил вот такой.

      А если они ничего не дали — так пусть поглотят ее остатки. Ту воспитанную решительную девочку со сбитыми коленками и завязанной узлом юбкой; перепачканную вишневым соком.

— Разделен и захвачен вишневый сад.

По степям ходят приезжие без лица.

      Сад, где ее учили стрелять. С которого прыгала на крышу особняка, где в тени лежала с друзьями и бесилась с детворой на пляжах. Их имена давно забыла — не нужны.

— Нет в живых, всех имен я уже не помню наизусть.

      Бледные лица утопленников медленно всплывают в ряби реки. Идут, идут. Чуют жатву и идут. Женские, мужские — в ночи они горят безликими огнями и улыбаются и смеются новому пополнению своему.

— С двадцати с каждым днем всё больше мест, куда я не вернусь.

      Складов с флажками. Станции и Стержня, улиц, Приюта — они скоро уйдут, а она — от них.

— Загустел и свернулся вишневый сок.

Горизонт рваным пульсом наискосок.

Цвет травы, запах листьев уже не тот.

      И глотают, глотают жадно ее память, душу, волю, время и семью покойники на дне реки. И лица их улыбчиво извиваются в черных водах мутной ужасной воды. Они насыщаются и разливаются на глазах вдаль и вокруг. Надрывный голос питает их чрево.

— Вот и ты изменился…

      Голос дает осечку — как револьвер. Лара глотает слюну, вспоминая лицо Артемия: перекошенное, обветренное. Не то, что до отъезда. Не тот.

— Разделен и захвачен вишневый сад.

По степям ходят приезжие без лица…

За каймой бьются гулкие поезда.

      За пригорком, с эшелонами, уехал Стах. Гриф сбежал от судьбы, а Артемий принял ее с распростертыми объятиями. Катерина всплыла лицом вниз — вместе с остальными утопленниками, а отец схоронен на чужбине. Не тут. Вот и вся ее история. Ералаш. Бессмысленная и ни к чему не приведшая. Только река выливается из берегов, глотает город на пару со степью, подгоняемая последней силой Лары.

— Уезжай…

      Ее ломает в приступе кашля, река и лица безымянных болванчиков ласкают талию, зовя к себе. Скоро. Скоро придет. Вот только часы отобьют последний бой — и всё.

— Я останусь…

Дон.

— Здесь…

Дон.

— До конца.

Дон.