О живой воде и сбывшемся чуде

В личных покоях Короля всё дышало уютом. По стенам, прикрывая камень, висели тканые полотнища. С гномьими угловатыми узорами на них соединялись, оплетая, зелёные травы и листья. Бильбо сам делал наброски, чтобы отдать Дори и его мастерам-ткачам. На полу ноги по щиколотку тонули в пушистых коврах. Радость пройтись по ним босиком! Большие кресла в гостиной, в углублениях стен драгоценные светильники – самородные сростки кристаллов, с пламенем за стеклянным колпачком. Книги на полках. Заручившись согласием Главного Хранителя, Бильбо придирчиво выбрал и принёс их из библиотеки. Широченная кровать под пологом, под вышитым покрывалом, с горой мягчайших подушек. Увидев в первый раз белоснежные простыни, Торин усмехнулся с намёком: «Недолго им быть чистыми». Бильбо фыркнул, тряхнул вихрами, пряча смущение. Да, домашний уют – не та вещь, коей жизнь щедро оделяла Торина. До недавнего времени. Так славно было вечером, украв часок досуга у нескончаемого потока забот, предаться ничегонеделанию. Курить трубку, откинувшись в кресле, пока Бильбо читает ему вслух. Соревноваться в изворотливости ума, двигая по расчерченной клетками доске резные фигурки. Просто делиться тем, что с каждым из них случилось за день. Сам собой домысливался очаг, в котором потрескивают сосновые поленья и шишки, сборчатые занавески на круглых окошках, вязаные крючком салфетки. Всё то, что казалось смешным и ненужным отряду воинов, закалённых дорогой, а теперь грело сердце дорогим воспоминанием о первой встрече с Бильбо. А ещё, как только пришла весна, повсюду в комнатах появились цветы. На большом столе для бумаг, на столике между креслами, на тумбочке у кушетки в спальне. Изящными букетами в вазочках, большущими охапками в кувшинах, они всегда были свежими, иногда даже влажными от росы. Если знать – чем гномы обычно не отличались – в какое время распускается каждый из них, можно, хоть вовсе не высовывая носа наружу, следить, как сменяются летние месяцы. Сейчас на низком столике у кресел в пузатом стеклянном кувшине красовался сноп ярко-синих цветков с лепестками, собранными в пышные венчики. «Васильки», вспомнил Торин. Они уже несколько дней, во всё возрастающем количестве, заполоняли и гостиную, и спальню. «Цвет – как твои глаза, когда надеваешь синюю рубаху», сказал ему Бильбо. Вместе с васильками из кувшина свесились какие-то меленькие цветочки на торчащих во все стороны тонких разветвлённых стебельках. Белое душистое облако пропитало комнату густым сладким запахом. Торин повёл носом. Запах напоминал медовые пряники, целую корзинку которых на днях испёк Бильбо. «Надо спросить, остались ли они ещё», решил Торин. Пряники были вкусные. Возвращаясь в их с Бильбо покои, он отмахнулся от Глоина с описью Сокровищницы. Которой уже с тех пор, как Главный Казначей с дружиной подручных приводили в порядок завалы, оставленные Смаугом? «Завтра гляну». Душа не лежала вникать в перечни драгоценной утвари, кубков и блюд, рассортированных по размеру, а украшений – по оправленным в золото самоцветам. Хотелось домой, в такой непривычный, но уже любимый уют. Бильбо устроился в кресле боком, задрав ноги на подлокотник. У бедра стояла мисочка с хрустящим печеньем. Он покачивал ступнями, опирал о колени толстую потрёпанную книгу. При звуке его шагов встрепенулся с радостной улыбкой: - Ты рано! Торин в самом деле часто возвращался ближе к ночи. Бильбо облизал крошки с пальцев, повернулся к нему, и глаза округлились сквозь улыбку: - На кого ты похож! Бросил книгу на столик. «Безымян Дунландец. Хождение за Восточное Море», мельком прочёл Торин на обложке. Бильбо подошёл, оглядел его со всех сторон, даже за спину заглянул. - От тебя встречные не шарахались? Торин вспомнил, что, действительно, Глоин – шитый золотом кафтан, строчёные петлицы, разубранная бусинами роскошная борода – посматривал странно. Тоже оглядел себя. По уму, следовала сделать это давно. Уж всяко прежде, чем ступать на красивый ковёр. Цвет штанов и криво накинутого кафтана местами было не различить под слоем пыли. Руки – и наверняка лицо и шея, всё, что не прикрыто одеждой – в разводах засохшей грязи. У плеча в волосы впутался и свисал порядочный клок паутины, да похоже, вместе с пауком. - Не заметил, - покаянно вздохнул Торин. - Кто бы сомневался, - добрая усмешка Бильбо собралась морщинками у глаз. Он приподнял паутину двумя пальцами, она потянулась, не желая расставаться с волосами. Паук с маленьким тельцем на длинных ножках упал, тут же шастнул по ковру под тумбочку. - Опять по катакомбам лазал, - сказал Бильбо. В глазах плескала тревога. Внизу бывало опасно, и Бильбо знал об этом. Наслушался россказней об обвалах, размывах подземных потоков, каморах с отравленным воздухом, ждущих только искры, чтобы взорваться – и прочих страшилок, до которых охочи за кружкой пива отработавшие смену рудокопы. Зимой, когда Торин, ещё толком не оправившись от ран, впервые собрался на нижние ярусы, Бильбо вскинулся: «А без этого никак? Может, пускай там сначала… расчистят и укрепят всё? А потом уже ты?..» Торин взял его за плечи, глубоко заглянул в глаза: «Гора надеется на меня. Она мучилась от дракона. Я не могу её подвести». И добавил: «Когда я бродил в золотом безумии. Если бы тебе предложили меня бросить? Уйти из Эребора? Ты бы согласился?» Бильбо промолчал. Возразить было нечего. С тех пор прошло несколько месяцев, он давно смирился, но беспокоиться не перестал. - Кафтан снял зачем-то, - судя по голосу, на ответ Бильбо не особенно рассчитывал. – Так бы хоть рубаху не в стирку… Торин буркнул неразборчиво. Не стал рассказывать о мертвеце, чьи бесплотные мощи отдал служителям Погребального Обряда. Повитые чистым саваном, окуренные благовониями, под неумолчное молитвенное пение они дожидались вечной гробницы в камне Эребора. Бильбо стащил у него с плеч наброшенный кафтан. Повертел, ища менее грязную сторону: сложить ею наружу. Безнадёжная затея! Он спохватился: - Ты поел? Вопрос был не праздным. Это водилось за Торином: погрязнув в неотложных делах, забыть об обеде, а порой и об ужине. Завтраком Бильбо всегда кормил его сам. - Да. На главную поварню зашёл, к Бомбуру. Припомнилось, что Бомбур, накладывая в тарелку тушёное с пряностями мясо в сметанной подливе, косился на его локти на крахмальной скатерти. А стоило, поев, встать со скамьи – подозрительно быстро схватился за тряпку. - Точно не голоден? Или приготовить что-нибудь? Когда Бильбо поселился в королевских покоях, его непререкаемый приговор был: «Жильё без кухни – не жильё!» Он тотчас вооружился линейкой, пером и бумагой. Придирчиво осматривая и вымеряя, пошёл по комнатам. Набросок был готов тем же вечером. За местом в просторных покоях дело не стало, даже с избытком. Кухонька, обустроенная с незаменимой помощью Бофура с Бифуром, была совсем небольшой. Печь с уведённым в стену дымоходом. Опрятная дровница. «Никакого угля!», заявил Бильбо. «Как я без дровяного дыма коптить буду?». Разделочный столик, поставцы и ящики с утварью. «Нам вдвоём и не надо больше». Выгородив закуток, устроили даже кладовку – чтобы Бильбо, задумав побаловать себя и Торина каким-нибудь лакомством, не бежал каждый раз в хранилища съестного при поварне. Бильбо радостно потирал руки: «Совсем как у меня, в Бэг-Энде». Ещё один кусочек уюта, которым он окружил Торина. - Ладно. Бильбо всё-таки свернул кафтан. Закатал рукав рубахи – чтобы не изгваздать и его! – перекинул через локоть. - Тогда идём купаться. Королевская банная комната была безусловным шедевром зодческого и иных искусств. Торин до сих пор помнил своё детское восхищение, когда отец приводил его в дедовы покои. Дед, чей разум тогда был ещё крепок, потакал старшему внуку, дозволял поплескаться и поплавать в выдолбленной в полу ёмкости для купания. В детстве она казалась такой же огромной, как Долгое озеро, чьи берега и стальные воды виднелись с укреплений и высоких террас Эребора. Дно опускалось плавными широкими уступами, так что в дальней от входа части и взрослый погружался с головой. Свод, стены, пол и дно с невиданным, изумительным мастерством были изукрашены картинами из многоцветных камешков. Главенствовали синий, голубой и бирюзовый во всех мыслимых оттенках. Вкрапления сердолика, охристой яшмы, дымчатого и лилового агата, зелёно-жёлтого змеевика добавляли кипения красок. Чего там только не было! Волны и вихри, диковинные пернатые рыбы, витые ракушки на донном песке, колеблемые течением водяные травы, неведомые на суше морские цветы… Уж, верно, не седмицу и не две просидел мастер, придумывавший картины, в библиотеке над росписями морских тварей. Когда-то, на уроках по землеписанию, Торин встречал рисунки некоторых из них в заданных учителем книгах и узнавал, как старых знакомых. Там и сям среди самоцветных осколочков – жемчужины россыпями, скоплениями, во множестве, превосходящем всякий счёт. Среди бисерных речных – бесценные морские, привезённые с чужедальнего берега, с белопесчаных отмелей южного моря. Крупные, продолговатые, с голубым, розовым, исчерна-сизоватым, золотым отливом. В спинках скамеек, поверхностях низких столиков и стоек для бутылочек и склянок – цельные жемчужные пластины. «Гордись, внук», говорил дед, за руку сводя малыша в мелкую воду. «Ни у одного владыки в Средиземье нет подобного». Впервые попав сюда, Бильбо долго озирался круглыми от изумления глазами. На цыпочках подошёл к воде. Опустил ногу, попробовал кончиками пальцев: настоящая ли? не растает видение? Наконец отнял ладони от щёк и обрёл дар слова: «Вот это, я понимаю, – краса. Куда там золоту». Теперь он освоился. Сбросив торинов кафтан на скамью при входе, снял жилет, который дома носил поверх рубахи, засучил второй рукав. Проверил воду, не слишком ли горяча или прохладна. Вода была проточной, постоянно утекала и набиралась новая, из отверстий у дна с ближнего края. Горячая подавалась из труб, раскалённых дыханием кузниц, холодная – прямиком из подгорных ледяных источников. Тепло и холод смешивались поворотом двух золотых ручек, отлитых в виде изогнувших спинки рыб. Торин тем временем, сев на скамью, снял сапоги, стянул рубаху. Начал развязывать носимые по привычке ремешки на запястьях. Бильбо подошёл: - Дай я. Из тихого голоса без следа пропала вся бодрая деловитость. Он взял руку Торина двумя своими. Расслабил узел, стал распутывать, продевать ремешок, расплетая. Он держал руку, как сокровище. Это до сих пор изумляло. Что такого в них? Руки как руки, он всякий день их видел. Обветренные, тёмные от загара. В мозолях от оружия, в крапинах старых и свежих ожогов от кузни. В отметинах нелёгкой, совсем не королевской жизни. Мозолей, чёрных от въевшейся за годы окалины, никакие мыло и пар до конца не выбелят. Бильбо его руки бесконечно завораживали и восхищали. Без ремешков запястья выглядели непривычно голыми. Бильбо поворачивал и гладил руки, удивляясь им. Трогал выпуклые под кожей жилы с тыльной стороны ладоней, лунки ногтей, морщинистые костяшки. Прижимал подушечкой пальца твёрдые бляшки мозолей. Потом взялся за перстни. В те дни, когда королевский выход не требовал пышности, Торин надевал всего два, на средний палец каждой руки. Оба прошли с ним всё: битвы, нищету, скитания, поход к Горе. На правой – пятигранник синего камня рода Дурина, в клеточке серебряной оправы. На левой – его личная печать. Толстый серебряный перстень, грубоватый, нарочито простого дела, с выдавленным спереди знаком: слитыми вместе двумя первыми рунами его имени. Сняв его, Бильбо погладил полоску светлой кожи у основания пальца. Поднёс перстень к губам, коснулся ими знака – словно тот был частью самого Торина. Он положил перстни в углубление в крышке столика, сделанное нарочно, чтобы маленькие украшения не раскатывались и не терялись. Вскоре туда отправятся и бусины из косиц. Но пока Бильбо не налюбовался руками. Ласкающие, изучающие пальцы двинулись к предплечьям. Старых рубцов на них было хоть и не столько, как у Двалина, – даже в бою презиравшего длинные рукава и кожаные наручи, – но тоже имелись. Бильбо знал их все. Поприветствовал каждый, проведя кончиком пальца. От самого локтя двумя ладонями огладил правое предплечье, сплетённое из мышц и натянутых жил. - Скажи, - шаловливо взглянул из-под лохматой чёлки. – А ты Двалина побеждал в рукоборстве? Торин хмыкнул в усы: - Случалось такое. Посмотрел на игривые пальцы, ерошащие волоски от запястья вверх. Дрогнул бровями: - Случалось и иначе. Забыть бы сейчас о заботах, с лёгким сердцем отдаться лукавой игре! Одно бремя, уже давнее, не избытое, цепкое, не отпускало. - Вода! – очнулся Бильбо. – Сейчас перегреется! Побежал крутить спинки рыб. Торин по-быстрому отцепил зажимы из волос, стянул бусины. Закончил раздеваться. Бильбо опустил руку по локоть и болтал ею у дна, у отверстий, из которых наполнялась ёмкость. Услышав босые шаги, оглянулся на идущего к нему Торина. Щёки тронул румянец. - Давай сначала волосы. Торин сошёл на две начальные ступени и уселся, погружаясь в тёплое объятие воды. Прозрачная, она плескалась, чуть доходя до груди. Он откинул голову на край. Бильбо перебирал склянки с мыльными настойками, выбирая ту, что сегодня ему приглянется. К пробке каждой шнурком была привязана бумажка с надписью его рукой. Если вдруг чернила подмокали, Бильбо заменял их новыми. Разлился запах смоченной дождём молодой хвои и каких-то терпких трав. Бильбо зачерпнул ковшиком воды, вылил Торину на голову, на волосы, разложенные по краю. Торин обтёр лицо, оставив на ладони потёки грязи. Выговорил, тяжело роняя слова: - Аркенстон. Ему там не место. Пальцы Бильбо, втиравшие настойку в волосы, остановились. - Ты так чувствуешь? - Да. Единственное слово вместило всю нерушимую правду. Бильбо слышно вздохнул. Пальцы вновь принялись взбивать пену, распределять вниз от головы. «Там» – это в небольшом зале с колоннами по кругу, на втором надземном ярусе под самым склоном Горы. Его назвали Залом Памяти. В нём было собрано то, что сбережёт потомкам воспоминание о великой победе и жертве, за неё принесённой. Гордая, славная, грустная память. Попятнанные кровью знамёна. Посечённые шлемы павших. Рог, что возвестил победоносную вылазку. Дедова корона, брошенная на золотой пол в Зале Королей. Она и Аркенстон покоились на двух одинаковых возвышениях, между статуями отца и деда – в полный рост, в доспехе, в руках у деда меч и щит, у отца боевой молот. Из прорези в своде падал узкий луч света, даже в пасмурные дни яркий, усиленный повёрнутыми под нужным углом зеркалами. Он копьём пронзал воздух, озарял резные перья воронов на ободе короны и таинственную глубину Аркенстона. По следам только что отгремевшей битвы – и всего, что привело к ней – так казалось правильным. Но не теперь. Свет и сила, обитавшие в Аркенстоне, были святее, чем любой ратный подвиг. Древнее, чем долг крови, чище, чем воинская слава и честь. Комочку живого сияния было плохо там, на возвышении, одинокому, выставленному в безжалостном луче – как пленник на позор! – среди мёртвых знаков чужой власти и святынь чужой победы. Неуютно. Холодно. Внутреннее чувство было до оторопи могучим. Торин не надеялся выразить его словами. Углубившись в невесёлую думу, он трогал морскую звезду на подводном уступе. Она была выложена из осколочков сердолика, от телесного до пунцового. - Если Гора хочет, чтобы его вернули? Туда, где нашли когда-то. От движений руки вода рябила, звезда шевелилась, как настоящая. - Чтобы он сгинул в недрах? Похоронить такую красоту? Не верю! – с жаром возразил Бильбо. Вгорячах он куда размашистее нужного плеснул из ковшика. Мыльная пена потекла Торину на лицо. Он зажмурился. Больной острый комок ворочался в груди. Он вытолкнул сквозь него: - Если такова её воля… Бильбо плеснул ещё, на этот раз осторожнее. Стал теснить пену от корней к кончикам. Глаза и нос щипало от мыла. В горле горчило. Рядом со звездой, брызгами горной сини в сумрачном агате, взвилась готовая подхватить её шальная волна. Торин очертил ногтем по выемке один лазоревый осколок, за ним следующий, на почти неуловимый оттенок светлее. - Гора скажет тебе. Ты ведь её слышишь. Всему своё время. Перекрутив волосы в толстый жгут, Бильбо отжал чистую воду. Наклонился, ткнулся носом в прилизанную макушку. Оставив волосы, ладони обхватили щёки, собрали с бороды и усов капли. Подушечки пальцев тронули губы, возводя преграду горьким мыслям и словам. - Сейчас не грызи себя. Забудь ненадолго. Отдохни. Руки скользнули ниже, на грудь, провели по ключицам. Разошлись в стороны, нажали, придавливая пружинки волосков. Мягкие бело-розовые ладони, никогда не знавшие грубой работы, одевшей панцирем мозолей руки Торина. Бильбо как мог широко раздвинул пальцы, стремясь побольше охватить прикосновением. И всё равно, до чего маленькими они казались на тёмных от волос, тугих под кожей мышцах!.. Мысль заставила сердце стукнуть в прижатую ладонь. Тягучая волна прошла по телу, спустилась из груди в живот, отдалась в члене. По мокрым плечам рассыпались мурашки. Вода колыхалась, заплёскивала на грудь, словно тянулась поцеловать бильбины пальцы. Сегодня он ещё последует её примеру. Напоследок обведя большими пальцами соски, Бильбо убрал руки. Торин вздохнул с сожалением. - Теперь остальное. Пересядь повыше, - распорядился Бильбо. Торин сел на первый уступ, оставив в воде только ступни и лодыжки. Бильбо отошёл к стойке для утвари, приподнялся на мыски, чтобы достать лежащую на самом верху губку. Это Торин в прошлый раз, когда мылся один, не подумав положил её так высоко. Повлажневшая от пара рубаха натянулась, тонкое льняное полотно облепило грудь. Проступили кружочки сосков. Бледные, лишь едва смуглее кожи, они размякли от тепла и чуть припухли, собирая ткань морщинками. Торин представил, как они потемнеют под его губами. Он подует на них, пупырышки съёжатся, а горошины, налитые, пунцовые, будут просить поцелуев. Можно прикусить их, заставить весь кружок заалеть прилившей кровью, играть языком и зубами, оттягивая и теребя. Подарить сливочной коже рядом синяки засосов. На нежной коже они пропадут не скоро. Глядя на Бильбо в невинных дневных занятиях – читающим книгу, вынимающим из печи жаркое, увлечённым болтовнёй о пустяках – Торин будет знать их там, помнить о ночи. Взгляд со смыслом, касание украдкой, незаметно при посторонних – и ответ взлётом ресниц, тихим вздохом: Бильбо тоже помнит… Возбуждение стекало по животу в самый низ, приятно полнило и грело, обещая – но не прямо сейчас – полыхнуть огнём. Бильбо заметил. Округлая щека в невесомом пуху гуще порозовела румянцем. Он скосился туда, губы дрогнули в улыбке. Продолжил намыливать Торину колено. Купание гномьего Короля, если совершается со всей хоббичьей обстоятельностью – дело небыстрое. Торин млел, упиваясь восхитительным чувством заботы. Бильбо действовал губкой уверенно и нежно. Не оставил без внимания ни единого кусочка тела. Самое чувствительное и сокровенное не доверил губке: подобрался снизу, поднырнул мыльной рукой, ласковым скользким прикосновением. Торин вспомнил, как две ночи назад лежал на боку, притиснув к себе Бильбо, всунув колено ему между бёдер. Быстро, почти жёстко насадив его, дальше он не спешил. Не гнался к разрядке – хотел испробовать до капли, насытиться близостью обладания. Уложил подбородок на кудрявую макушку, так, чтобы можно было видеть, как его смуглая широкая рука гладит, мнёт бархатный белый живот. Толкался еле заметно – скорее трогал, чем толкался – тычась головкой в упругие тесные стенки. Бильбо ахал, постанывал, извиваясь, тёрся изнутри о член, до исступления доведённый неторопливостью. Торин зарывался носом в шелковые волосы, прихватывал краешек уха, целовал в висок. Посмеивался, иногда сам срывался на стон, чувствуя, как всё слаще томит, тянет, неудержимо растёт наслаждение... Пожар внизу разгорался уже не на шутку. Ох!.. Руки сводило: привлечь к себе, обнять – так, чтобы дыхание зашлось! – прижать туда, где огонь жарче всего! Впиться губами, властно, сильно до боли, ощутить неуступчивое, горячее, желанное… - Эй! – Подняв на мелководье волну, Бильбо до груди окатил его. – Так ты до спальни не дотерпишь! А нам ещё волосы сушить. Ненавижу мокрые подушки! Торин притворно зарычал, сделал вид, что хватает Бильбо. А вот к себе затащу! Бильбо увернулся со смехом, перебежал на другую сторону. И в самом деле, чуть остыть бы! Оттолкнувшись от ступеней, Торин без плеска взрезал воду, в несколько резких гребков отплыл в самую глубину. Погрузился, открыл глаза, вглядываясь в зеленоватый полумрак. На минуту замер, шевеля ногами. Остатки мыла всплыли роем белёсых пузырьков. Волосы поднялись, колебались у лица, словно лепестки-щупальца странного подводного цветка. Он вынырнул, с шумом набрал воздух, улыбнулся беспокойно вглядывающемуся Бильбо. Здесь, вдали, вода не успела нагреться от тёплых струй с мелководья. Это немного успокоило возбуждение. Залёгшая у дна прохлада от его движений поднималась, окутывала ноги – и то, что выше. Торин помедлил ещё, потом столь же яростными взмахами вернулся. Взбежал по уступам, свергнув с себя водопад. Бильбо спрятал от брызг за спиной просторное пушистое полотенце. Торин подошёл. С волос вниз по телу текло. Наполненный член неловко покачивался, но уже не вздрагивал, не твердел всё грознее с каждым толчком сердца. - Вытирай, что ли, - буркнул Торин в усы. Глянул вниз на себя, усмехнулся углом рта. – Не полошись, сейчас не наброшусь. Вскоре он сидел, завёрнутый в длинное полотнище – кругом по поясу, на грудь, свободный хвост через плечо на спину. Бильбо сушил ему волосы гретыми полотенцами. Намокало одно – отбрасывал, брал новое с выступа в стене, под которым проходила раскалённая труба. Пожар под животом приутих. Тлел, исподволь копил силу, ожидая новой искры. Подсыхая, грива начинала распушаться. Бильбо приподнимал пряди, цокал языком: - Вот перепутались-то!.. Он перешёл наперёд, встав между не покрытых полотном коленей. Принялся пальцами разбирать самые злостные узелки. Иначе потом, вместо того чтобы распутать, гребень затянет их намертво. Перед лицом оказалась грудь Бильбо, белое тело влекло за неплотно зашнурованной рубахой. Торин провёл ладонями по бёдрам, по выемке поясницы. Нажав, притянул ближе, раздвинул носом крест-накрест захлёстнутые тесёмки. - Мммм, не отвлекай!.. Стараюсь же. Он решил, что сегодня попросит у Бильбо ласку губами. В ней была своя, особенная сладость, отличная от иных, глубоких и грубых ласк. Влажная скользкость языка, бережные, мягкие, крепкие губы – когда-то, в начале, совсем неумелые, теперь же дразняще-искусные. От их касаний плоть наливалась мучительно-твёрдо. Пылала, сочилась и содрогалась, умоляя об облегчении. И оно, ему порой казалось, могло наступить от одного лишь восторга в глазах Бильбо. А после… Его пыл и силу не выпьет единственный раз. - Ну вот. Уже что-то приличное. Бильбо поворошил, равномерно разложив по плечам, чуть влажноватую гриву. - Сейчас расчешу тебя – и в постель. - В постель, - Торин отозвался низким рокотом. Он знал отлично, как его голос действует на Бильбо. Этим и пользовался без всяких угрызений. Бильбо передёрнул лопатками, скрывая дрожь. Того, как невольно приоткрылись губы, как опустились на щёки ресницы, так легко не спрячешь. В дверную щель свет из банной мешался с разбавленным лишь ночником сумраком спальни. Кровать манила отодвинутым пологом. Свежие простыни из-под откинутого покрывала искушали первозданной чистотой. - Утром расчешешь. Приказ не подлежал спору. Игры кончились. Торин крепко ухватил Бильбо за голый локоть: теперь уж не сбежишь! Как был, в полотнище, повлёк к выходу. Бильбо поёжился в почти мокрой рубахе, на ходу затеребил шнуровку. Морская бирюза и лазурь мерцали по стенам. Оживлённые искусным художеством, плескали хвостами пёстрые рыбы, цветы кивали венчиками щупалец, колыхались донные травы, ленты, перья, сквозистые веера… Ночь, полная горячего скольжения двух тел, сбивчивого дыхания и стонов, ждала впереди.