О живой воде и сбывшемся чуде

- Ешь давай. Остынет. Бильбо пощупал бока небольшой пузатой кастрюльки. Она была закутана полотенцем, сквозь холстяную преграду просачивалось тепло. - Угуууммм… - промычал Ори. Сверился с бумажкой, испещрённой столбцами рун, цифр, непонятных значков. Лоб собрался морщинами. Он зашевелил губами, острием пера отсчитал руну в одном из столбцов. Обмакнул перо, пометил что-то на листе. Снова уставился в разворот древней тетради, зашпиленной на подставке. Бильбо вздохнул со смешливым долготерпением. Впору уговаривать, как дитё малое: ложечку за Дори, ложечку за Нори. Ложечку за то, чтобы найти Колодец. Пожалуй, подействует только последнее. Хотя об заклад биться не стоило. Ори водил пальцем по неряшливо расчерченным клеткам на своём листке. - Три… два налево… а если сюда… – Пожевал кончик пера. – Ага, бахр… бар-ну… Он мешал кхуздул со всеобщим. О Бильбо и о стынущей кастрюльке он уже напрочь забыл. Занятно, подумал Бильбо. Трудно сыскать двух настолько разных гномов, как Торин и Ори. Но в этом оба похожи как близнецы. Стремясь к цели, презирают насущное. А что, на хоббичий взгляд, может быть насущней того, чтобы пообедать вовремя? «Так, ладно. Попробуем по-другому». Бильбо сдвинул намотанное в два слоя полотенце и приоткрыл крышку. Запах из-под неё потёк – впору захлебнуться слюной. Оставалось надеяться, что веяние воздушных токов не вынесет его из закутка, в котором хоронились они с Ори, и не оповестит носы всех, кто случится поблизости, о готовом совершиться грехе. Вот где – а вовсе не для дракона! – пригодилось хвалёное Гэндальфом умение пробираться тишком. Приносить в библиотеку еду было вопиющим нарушением правил. Служа в этом храме премудрости, её жрецам – коим на время становился всякий взыскующий знаний – не пристало снисходить к столь грубым удовольствиям, как ублажение чрева. Перекусить, сделав передышку в учёных трудах, дозволялось в отдельной небольшой трапезной, примыкающей к передней комнате. Да и то! Ни какого следует очага, ни даже чайника. Хлеба отрезал, полоску копчёного мяса или сыра бросил на ломоть – а то и вовсе сухую лепёшку погрыз! – запил водой из кружки, и добро пожаловать обратно, к возвышенной пище ума. Ничегошеньки тут не смыслили в по-настоящему важных вещах. А ещё мудрецы! Тем временем божественный запах сделал своё дело. Перо в ориной руке, нанеся очередную ни на что не похожую закорючку, замерло. Струйка чернил расплылась кляксой. Ноздри задвигались. От искушений не избавлены и лучшие! Бильбо совсем снял крышку, размотал полотенце. - Картошка? – недоверчиво поведя носом, спросил Ори. Бильбо зачуял, что победа близка. - Она самая. Сподобились, привезли наконец. Поставщики всё цену набивали. Глоин рвёт и мечет. Ловким движением он выхватил бумажку с расчётами. Отодвинул подставку с тетрадью. Шутки шутками, а запачкать и впрямь никуда не годится. Пальцы разжались, упустили перо. Не теряя ни мгновения, Бильбо вложил в них ложку. - Мелкая правда. Удобрений в этом году почти никаких, сам понимаешь. Зато рассыпчатая. Он подставил кастрюльку под руку с ложкой. Ори уставился внутрь. Тонкие кругляши золотились, пожаренные в подсолнечном масле, посыпанные укропом. С ними были густо перемешаны румяные колечки лука и нарезанные кружками свиные колбаски. - Помидорчиков ещё бы сюда. Но это уж до следующего года. - А ты? – с набитым ртом усовестился Ори. Бильбо вдосталь напробовался, пока готовил. Пожарил он много, успел накормить Торина, собравшегося в зал Совета. - Если в тебя всё не влезет, я доем. Ори нырнул в кастрюльку. Бильбо отсел к краю стола, стал перебирать листы с торопливыми каракулями. Клетки с рунами и неведомыми значками, стрелки, ромбы, угловатые спирали, пересекающиеся ряды. Загадки, ключи и отгадки… Дело с разбором записей Короля Траина двигалось не так гладко, как желалось и как предвиделось в воодушевлении от находки. Начать с того, что писал он не только о том, как побывал в баснословном Колодце. Записи первого подгорного Владыки касались многого в Эреборе, который, по его замыслу и велению, стал домом его народу и королевством его потомкам. Было там о выборе места для Сокровищницы и главных палат. О постройке защитных приспособлений: в Горе-крепости их немало. Среди них – представить только! – механизм, который позволял замуровать обвалом сверху донизу все главные ворота! О найденных – услышанных, как говорят гномы – в каменных недрах самоцветных жилах. О родниках и подземных потоках, о пещере с озером и чудесными светляками под юго-западным отрогом, у истока реки. Самым же для Бильбо поразительным – а Ори, напротив, ни капли не удивившим – было то, что записи не прочтёшь без отмыкающего ключа. «Внемли, пытливый потомок: здесь тайна». Так предваряли торжественные слова на первой странице. Всё, что дальше, было закрыто от простецов. Чего опасался первый Король-под-Горой? Войны, завоевания Эребора врагами? Того, что его записи попадут в нечестные руки? «Это мудрая тайнопись», объяснил Ори. «Тому, кто постиг её, вручено высшее знание». Бильбо послушал про запирающие и отпирающие слова, про какие-то решётки и пятигранники, про руны-отмычки и руны-обманки… Ум заскочил за разум. Оставалось лишь радоваться, что Ори во всей этой зауми – как рыба в воде. «Если бы кто у нас в Шире семейный рецепт пирога вздумал так записать – вот умора была бы!» Согласно преданию, самый первый ключ изобрёл Праотец Дурин. «Дабы замкнуть от ненадобных глаз тайные ухватки ремесла», рассказывал Ори. «Впрочем, Ульфур Премудрый из Белегоста не был склонен принимать это предание на веру. Учёные более поздних веков с ним соглашались. Во времена столь древние ремесло передавалось изустно, минуя посредничество чернил и пергамента. К тому же, все известные знаки тайнописи имеют в своей основе начертания рун. Во дни царствования Дурина Первого Даэроново письмо ещё не было известно в Кхазад-Думе. Его принесли на восток много позже, по торговым путям из богатеющих королевств Синих Гор». Слушая, Бильбо представлял Ори не таким, как сейчас – юным, порывистым, стеснительным, а спустя годы: украшенного морщинами мудрости, со взрослой окладистой бородой, в окружении усердных и почтительных учеников. А там глядишь, когда-нибудь и его имя назовут вровень с этим – как его? – Премудрым, и другими. Ори Эреборский – звучит! Слава учёного куётся смолоду. Ори знал несколько главных ключей. Знал, по каким правилам создают новые. Знал хитрости, которые позволят подобрать отмычки. Необозримость предстоящего труда не отпугнула его, наоборот – раззадорила. Работа двигалась. Не в припрыжку, не в сапогах-скороходах, но шла вперёд. Росла стопка исписанных листов на столе в комнате Ори. Уже больше половины тетради перелистывали, вдевая шпеньки. Загвоздка – так называл Ори, а по мнению Бильбо, куда метче подошло бы «подлянка»! – состояла в том, что ключи несколько раз менялись. Когда это происходило, Ори превращался в неупокоенную душу. Слонялся, не замечая ничего вокруг. Отвечал невпопад, пугал глазами, с недосыпа красными как у кролика. Ни с того, ни с сего останавливался лбом в стену, принимался чертить пальцем, бормоча под нос. Вспоминал всё более заковыристые приёмы. «А бывает, что чётную и нечётную руны запирают разные ключи. Или, горловую руну – один, зубную – другой, а звонкую – третий». Бильбо тряс головой. Довольно с него было ужасов! Новая отмычка в конце концов находилась. Ори переставал быть похожим на призрака. Опять в часы, свободные от обязанностей Младшего Хранителя, без устали скрипело перо. Отсчитывались ряды и клетки в заново заполненных таблицах, переворачивались пергаменные листы, неподатливые на жёстких шнурках. Вечерами зажигался маленький светильник, замыкал уютный мирок в опустевшем тёмном чертоге и горел далеко за полночь. Ближе становилось ликование победы. Или – горькая трезвость понимания: всё зря! Басни не сбываются взаправду. Предвкушение, боязнь, смирение с неудачей спорили друг с другом. Вверху, за прозрачным сводом, солнце протаивало сквозь высокие тонкие облака. Полдень давно миновал. Ближе к закату протянулась полоса чистого неба. Если не заволочёт – может, и проглянет до сумерек. Чёрная тень наискось прочертила видимый кусок неба. За ней вторая. Во́роны. Тоже обживают возвращённый дом. Птенцы, что вылупились весной в гнёздах на Вороньей Высоте, давно встали на крыло. Ложка заскребла по жестяному дну. Бильбо заглянул в кастрюльку. Доев последний кружок колбасы, Ори пальцем собирал со стенок картофельное крошево и веточки укропа. - Видишь, без меня справился. - Ффууух, - отдуваясь, Ори погладил живот. – Очень вкусно. Было. Он виновато накрутил косичку на палец. Бильбо подмигнул: - Ради этого и затевалось. Взял со скамьи рядом кружку, отвинтил флягу: - На, запей. Во фляге был свежий яблочный компот. Напившись, Ори достал из-за отворота рукава платок. Белейший, крахмальный, руна «О» в уголке лиловыми и золотыми нитками: дорина вышивка. Промокнул губы, вытер пальцы. Обеденная передышка закончилась. Взгляд из благостно-размягчённого вновь стал сосредоточенным. Он уже что-то подсчитывал в уме, рука шарила по столу. Бильбо пододвинул обратно подставку с тетрадью и кипу черновиков. Разложив их кругом себя, прижав чистой бумажкой нужную строку в тетради, Ори вернулся в мир мудрых ключей и не менее мудрых отмычек. Бильбо мог забрать кастрюльку и уйти. Всё равно, толку с него чуть. Ори сейчас не с ним, а прочтёт что-нибудь важное – потом расскажет. Он решил посидеть ещё. Ему нравилось в библиотеке. Благо, кастрюлькой и флягой с компотом припасённые лакомства не исчерпывались. Он достал из-за пазухи немного помятый кулёк. Развернул, кинул в рот ломтик сушёного яблока. Подпёр щёку ладонью. Клонясь к закату, солнце перебралось из одного купола в другой. Лучи неуловимо поменяли оттенок. Размытая тень островерхой башенки-чернильницы задела макушкой ступенчатую горку закорючек на листе с росписью нового ключа. Облака совсем истончились, растворённые светом. Он наполнил чертог, заставил светиться изнутри молочно-белый камень. В подставке больших песочных часов на столе вспыхнули сгустки и вихри пламени: как и многие украшения здесь, она была из цельного самородка огненного опала. Весь песок лежал внизу. Углубляясь в работу, Ори не следил за временем. Был самый конец лета. Уже заметно удлинились ночи, сделался прохладным ветер, хотя низких туч с затяжными дождями пока не приносил. Цветов в их с Торином покоях день ото дня становилось меньше. Полевая рябина уже отцветала. По солнечным склонам распускались кусты мелкого сиреневого звездоцвета. А в ложке́ под юго-восточным отрогом, прикрытом с севера грудой валунов давнего оползня, Бильбо наткнулся на целую поляну золотарника. Прощальная улыбка уходящего лета. Ярко-жёлтые метёлки на твёрдых длинных стеблях он ставил не только в кувшины с водой. Часть подвесил соцветиями вниз: высохнув, они сохранят цвет, и всю зиму будут радовать в сухих букетах. Красных и рыжих кленовых листьев бы осенью набрать! Расставить по комнатам пышных шуршащих охапок. Заплести в косицы, перевив для крепости лозами дикого винограда, добавив грозди его лиловых мелких ягодок. На ближнем берегу озера клёны не росли. Разве что попросить Кили, как начнётся листопад, принести с опушки Лихолесья? И седмицы не проходило без того, чтобы младший принц собрался туда – якобы, «на охоту». А вот с добычей когда возвращался, а когда и нет – только со счастливыми глазами, румяными скулами и травинками в волосах… Придёт пора подумать и о собственном огороде и цветнике. Но это уже дело будущей весны. Сушёные сладкие дольки как-то незаметно кончились. Бильбо сложил кулёк. Это – и те, что в компоте, – были последние. Теперь ждать осеннего сбора. До него седмицы две, да пока привезут. Ори ругнулся вполголоса, что-то вычеркнул, яростно нажимая пером. Не всё получалось. Угловатая горка обзавелась ещё четырьмя закорючками. Криво приписанные, они смотрелись так, будто вот-вот покатятся с неё кувырком. Тень башенки доросла до нижних строк тетради. Зашаркали неторопливые шаги. Показалось – рядом, за отгородившими закуток колоннами. Наверно, всё же дальше: сводчатый чертог превосходно переносил звук. Бильбо затаился. Как оправдываться, если их с Ори застукает кто-нибудь из Хранителей, было давно обговорено, но – не хотелось бы! Нет. Повезло. Прошли мимо. Их укромный уголок вдали от надзора Главного Хранителя остался нераскрытым. Ори даже головы не поднял. Перо летало в руке. То отсчитывало нужные знаки в ячейках и фигурах росписи, то переносило отомкнутые слова на бумагу. Рука не поспевала за стремительной мыслью. Буквы лезли одна на другую, концы строчек загибались вниз. Ори переводил с кхуздула, записывая сразу на всеобщем, но разобрать его почерк Бильбо и под страхом голодовки не взялся бы. «Потом начисто перепишу», успокаивал Ори. Поделился однажды: «Учитель стыдил в детстве: пьяному во́рону в лапу перо дай – и то понятней накарябает». Бильбо перевернул на подставке тяжеленные часы. Стал наблюдать, как струйка сыплется из узкого горлышка, как за толстым стеклом растёт, расползаясь по сторонам, холмик на дне. Да. Их главный проступок был куда весомей неуместного чревоугодия. Сделав находку, которая выпадает раз в тысячелетие, за которую любой учёный с радостью бороды бы лишился, едва оперившемуся юнцу – скрыть от старших собратьев? Дерзостно приняться за чтение самому, без советов и без водительства? Да ещё и… обсуждать с не-гномом? Открыть ему тайну ключей, отмычных строк и росписей, что сохранялась поколениями мудрецов?.. Всего вместе достанет с лихвой, чтобы Главного Хранителя хватил удар. И дело не в том, кем он, Бильбо, был для Торина. Учёный посвящает жизнь поиску истины. Возжигает светочи мудрости для потомков, вершит свой труд среди лучшего, созданного умами за века. Ему ли надуваться ложной праведностью? Глядеть свысока в ханжеской слепоте? Бильбо хотелось так думать. Но… Кто его знает? Даин в своё время, пожав плечами, выразился с воинской прямотой: «Что ж, раз кузену так заблагорассудилось. Он правит славно и справедливо. А кого кроет в спальне – его дело». Сам Бильбо при том не был, конечно. Бофур позже пересказал со смехом. Бильбо уже хорошо знал гномов, их грубоватую искренность. Слова Даина вовсе не целили оскорбить. Кто осудит Короля, которого уже привыкли называть Торином Освободителем? Иное дело Бильбо. С тех пор как насельники Синих Гор возвратились, Эребор бурлил суетой и полнился разноликим народом. Не все обладали даиновой великодушной терпимостью. Бывало по-всякому. Случалось Бильбо ловить косые взгляды, и не только родовитых отцов и матушек, чья красавица-дочка, сложись иначе, могла бы стать Королевой-под-Горой. Самое разумное и для душевного спокойствия полезное – не замечать их вовсе. Недовольные всегда найдутся. Всему свету ведь не объявишь, что любить Торина – так же естественно, как дышать. Песок покрыл уже две засечки на стенке сосуда. Бильбо наклонил часы, чтобы выровнять горку. «Просыплется наполовину – и пойду». Неизвестно, когда вернётся Торин. Бывало, совет длился чуть не за полночь, а бывало – не затягивался надолго. Ори ахнул. Слетело на пол выпавшее из пальцев перо. - Чего ты..? Он не ответил. Рот приоткрыт, взгляд вперился в страницу. Восторг, ужас? Смесь одного и другого? Впору испугаться. - Ори! Что с тобой?! Отмерев, Ори подобрал перо. - Подожди… подожди… Перо заплясало. Туда, сюда, отсчитывая, вписывая, черкая, брызгая чернилами! Косички на подбородке качались, бусины стукались одна о другую. Посередине чистого листа вереницей выстраивались руны: кособокие, крупные, на поперечных чёрточках перо почти прорывало бумагу. Без перевода на всеобщий. Вот появилась последняя. Широким взмахом Ори подчеркнул всё разом, увенчав жирной кляксой. Бросил перо. Поднял голову. Глаза были сумасшедшие. С такими – бежать вприпрыжку, размахивая заветным листком! Оглашать чинное благолепие храма науки невнятными воплями! Ликующий крик рвался на волю. Ори сглотнул. Набрал воздуха. Шумно выдохнул. Схватил Бильбо за руки, чуть не смяв пальцы, возопил шёпотом: - Нашёл! Нашёл!!