О живой воде и сбывшемся чуде

Залитый светом проём слепил глаза. Прижмурившись, Бильбо шагнул между колоннами. Прохладный порыв дохнул навстречу, растрепал волосы. Бильбо с беспокойством завертел головой. Всё-таки ветрено? Спуститься на первый ярус, к главным воротам? Нет, случайный порыв улёгся, напоследок поворошив чёлку. Прерывистое дуновение лишь слегка гладило лицо. Южную террасу в укрытии скал пригревало скупое вечернее солнце. - Значит, отсюда и полетишь. Откинув полу кафтана, он вынул заткнутый ветошкой стеклянный колпачок от светильника. Маленькое создание внутри никак не отозвалось на то, что его извлекли на свет. Бильбо вытащил затычку, наклонил сосудец, подтолкнул: - Вылезай. Крылышки, сложенные невзрачным исподом наружу, не пошевелились. Но лапки заперебирали по стеклу. Бабочку он увидел у самого выхода из библиотеки. Она притулилась в углу переплёта окна-прорези, неподвижная, ко всему уже равнодушная. Откуда только залетела? Оконца – там, где они имелись – открывали нечасто, предпочитали проветривать, пуская наружный воздух по особым воздухопроводным трубам. «Ты кто? Крапивница? Павлиноглазка?» Плотно сомкнутые крылышки не давали рассмотреть. Сколько часов, прежде чем обессилеть, она билась в прозрачную стенку темницы? Выбравшись на ровный камень облокотника, бабочка остановилась. Бильбо достал из кармана захваченную с поварни баночку сиропа, который сам несколько дней назад сварил из сладких молодых яблок. В Шире, бывало, к выброшенным на травяную кучу прелым яблокам в начале осени собирались целые стайки поздних бабочек. Капнув сперва на палец, Бильбо осторожно коснулся камня. Капля, густая и вязкая, не спешила расплываться. Бабочка не двигалась. Бильбо ещё раз подтолкнул кончиком пальца: - Ешь, дурашка! Вспомнил Ори, которого не далее, как в обед соблазнял картошкой с колбасками. Растроганно усмехнулся. Освобождённая пленница наконец учуяла лакомый запах. Длинный хоботок развернулся, нашёл каплю, задрожал, принимаясь сосать. - Ну вот, давно бы так. Косое закатное солнце светило в правую щёку. Полоса верховых туч, застившая его весь день, сместилась на юг. По краю рвались и истаивали волоконца облачных перьев. Тремя седмицами раньше в бледно-голубом небе носились бы стрижи. Весёлыми стайками, наперегонки с лихим писком, в стремительном и бесстрашном полёте едва не чиркая крыльями по обвершке террасы и головам статуй. Теперь небо осиротело до весны. Остались во́роны, они живут с гномами круглый год, во́роны – суровые и мудрые птицы. Но Бильбо с детства знал: стрижи приносят и уносят с собой лето. Он запрокинул лицо, глядя в опустевший простор. Шёпотом сказал ему: - Мадж-зекхел сул’уддел. Чуждые, странные слоги звучали в рифму. Это помогло запомнить. Наверное, так и было задумано. «Откройся, печать Всеотца». Переводом с древнего языка, который старше кхуздула траиновой тетради, старше первого удара киркой в камень Одинокой Горы. Тайное слово, которое, подобрав отмычку, прочитал Ори. «Так вот почему никто из искавших Чертог Колодца не смог попасть в него! Нужно Слово. Только с ним камень откроется». Душа рвалась бежать к Торину, рассказать жгуче-счастливую новость. Увидеть изумление, благодарную радость в его глазах. Ори упросил подождать несколько дней. Сказал: многое пока непонятно. Если предвестье Колодца – чудесный свет из-за камня, почему, даже не умея войти, его никто не встречал в недрах Горы? Может быть, свет показывается, только если перед камнем стоит Король? Он надеялся отыскать ответ в оставшейся неразобранной части Записок. Бильбо уступил просьбе. Всё было правильно и разумно, вот только… Что-то исподволь точило. Скрытничать претило ему. Будило скверную память. Об Аркенстоне за пазухой. О лезвии меча у груди. Об алчном, одержимом, мрачном пламени. О боли предательства, о том, что обман во спасение остаётся обманом. Ори потребовал обещание. Если бы не оно… Бабочка топталась, переступая лапками. Хоботок то прятался, то вновь протягивался к сиропу. Искажённая, причудливая тень двигалась сбоку. Вот фигурно вырезанные крылышки трепыхнулись. Замерцали, быстро-быстро приоткрываясь. Поймали солнечный луч, помедлили, как бы нерешительно – и распахнулись во всю ширину. Худое тельце между ними вздрагивало. «Вот ты кто. Углокрыльница». Свет заиграл на мелком красивом узоре: чёрные шашечки, лунки и точки по светло-рыжему полю. Почти такой же рыжий шар солнца повис над тёмным морем Лихолесья. Ещё чуть – и утонет. Ему наперерез спешили маленькие клочковатые облака. Их края горели и плавились, а сизо-свинцовые сердцевины несли в себе осень. Самое время найти какую-нибудь щёлку и забиться до утра. - Ну что, полетишь искать ночлег? Бабочка несколько раз на пробу взмахнула крылышками и взлетела. Бильбо проследил за её не совсем уверенным полётом. Пошарахавшись из стороны в сторону, яркое пятнышко снизилось над раскидистыми зарослями ежевики в расселине скал. Недопитая капля лоснилась на облокотнике. Бильбо хотел стереть её, потом подумал: вдруг ещё кто-то соблазнится, прилетит полакомиться? У бабочек чуткий нюх. Снова открыв склянку, он капнул рядом ещё немного. Может быть, и его сегодняшняя знакомица вернётся позавтракать. Повернулся к солнцу, прищурился так, чтобы лучи дробились на ресницах. Шепнул ему сквозь радужную паутину: - Мадж-зекхел сул’уддел. Внизу, в долине под стеной Дейла, словно ёжик волос на стриженой голове, блестело золотой стернёй сжатое ячменное поле. Колосья уже увезли. «Посмотрим, удастся ли пиво». Другое поле, недавно засеянное, темнело рядом, за межой из низкого кустарника. Всходы озимой ржи вот-вот проклюнутся. Если благословит Хозяйка Урожая, в следующем году в Эреборе и Дейле будет хлеб из своего зерна. Налево, уводя за невысокую гряду, тянулась дорога в Железные Холмы. В начале прошлой зимы здесь расстилалась клочковатая каменистая пустошь. Битва перепахала её копытами, бороздами орудий, щедро полила кровью. Талые ручьи и весенние травы заровняли шрамы. Дорогой пользовались всё чаще. Трава в колеях, ещё неглубоких, не уезженных до кирпичной твёрдости, мельчала и жухла. Держались лишь цепкие кустики подорожника. По этой дороге, как сошёл снег, вернулись к себе воины Даина – не все, в основном те, кого дома ждали семьи. Сам Даин пока остался. «А то, что же выйдет: на битву подоспел, а работы струсил?», братски хлопнув по плечу, сказал он Торину. Железными Холмами за него правил взрослый сын. «Пусть ума набирается. Давно пора. По прошлой весне женил молодца». Узнав, как зовут даинова наследника, Бильбо спросил: - Это в честь… Торин рассмеялся: - Не мою. Нас обоих – в честь Торина Первого, нашего предка. «Внук, супружница пишет, осенью родится», хвастался Даин. Во́роны-вестники между Железными Холмами и Эребором сновали исправно. Вот и теперь на глазах у Бильбо один из них вылетел из башни на Вороньей Высоте. Сторожевая крепость похорошела, башни красовались новыми зубчатыми верхушками, взамен обрушенных когда-то Смаугом, опрятно залатанными прорехами в кладке. Зодчие постарались на славу. Кое-где по светлому камню успел вскарабкаться проворный виноград. Гибкие лозы свешивались между зубцами. Скоро настанут холодные утренники, когда пар густо вырывается с дыханием, а роса на траве почти готова превратиться в иней, и разлапистые листья покраснеют. Паря на раскинутых крыльях, ворон сделал круг над водопадом. Заметив Бильбо, приветствовал двойным: - Крок! Крок! Бильбо помахал ему. Мощными взмахами ворон оседлал ветер и вскоре скрылся за грядой на востоке. На долину внизу упала тень, поползла к Горе. Сумрачный великан простирал длинную руку. На солнце, чей край ещё виднелся над лесом, наступала дружная рать облаков. Дальше к северу просветы между ними смыкались. От окоёма приближалась сплошная свинцовая полоса. Мигнул последний луч – кровавый, какой-то больной – и погас. Солнце забрало с собой их с Ори тайну. «Пора и мне». Внутри – Бильбо сразу заметил, возвращаясь по самым оживлённым ярусам – царило некое испуганное возбуждение. Так бывает, если стряслось скверное, а языки подогревает радость, что стряслось оно с кем-то другим. Неслись шепотки: - Опала… - Старшина Фарин… Почтенный Фарин был предводителем зодчих. Это его мастера отстраивали крепость на Вороньей Высоте. - Опала? Да быть не может!.. - Ох, крут он на расправу! - И поди возрази. Живо следом за… - Тихо ты!.. Шептались одетые побогаче. Чем меньше шитья на кафтанах и платьях и самоцветов в перстнях, тем смелей и непочтительней речи: - Нищим рыбоедам и в шалашах в самый раз? Прямо так и сказал? - И ещё: тухлой рыбой от них провоняем. - А Король ему: вон с глаз! Я тебя не знаю. - И отвернулся, как от порожнего места. «Рыбоеды?» Вот оно что! Каменный Озёрный город. - А не привираешь ли, друг любезный? - Чтоб мне с мостика обломиться! Так и было. - Откуда хоть прознали? - Писарь Хравни бородой клялся. - Ну если он… - Говорил: и записывать страшно, и умолчать неподобно. Разве что после вымарать велят. - Фарин из зала Совета не помня себя выскочил. Красный как ошпарили, зенки повылупил, косицы дыбом! - Уж это-то, пока к себе бежал, пол-Горы видело. Был замысел, который Торин с новым правителем Дейла обсуждали с весны. Ради него они несколько раз вместе выезжали к озеру, обследуя холмистый берег, устья речушек и длинные отмели. Второй город, погубленный Смаугом: отстроить его заново. Не из дерева, подверженного гнили, беззащитного перед огнём, а из вечного камня. Подарить захолустью процветание, превратить нищую дыру в средоточие торговли и богатства, которым старый Эсгарот был когда-то. Пришло время объявить волю Короля на Совете. И вот… Больше не слушая пересудов, Бильбо ускорил шаг. Он зажигал светильники в гостиной и раздумывал, захочет ли Торин перекусить – или ему пока не до ужина – когда, грохнув в стену, распахнулась дверь в переднюю. Стукнуло: Торин швырнул корону на подставку у входа. Взлетела, чуть не сорвавшись с колец, тканая занавесь. Топая сапогами, Торин заходил по гостиной. При каждом резком повороте опушённая мехом мантия обвивалась вокруг колен. С тумбочки упала, раскрылась корешком вверх лежавшая с краю книга. Бильбо поднёс огонь к очередному фитильку. Сросток бледно-жёлтых кристаллов ожил, засиял, напитываясь светом. Торин уловил свет и движение. Повернулся. - Это я, - Бильбо улыбнулся ему. Ладонью с растопыренными пальцами Торин провёл по лицу, стерев что-то невидимое, липкое и противное. Тряхнул кистью, отбросил это от себя. Брови сошлись в черту, прорубленную складкой у переносья. - Вся Гора судачит про Фарина, - сказал Бильбо. - Ещё бы. Торин снова прошёлся туда-сюда. Поднял книгу, вернул на тумбочку. Сухой стебель луговой травы с тугим колоском семян – Бильбо вкладывал его вместо закладки – остался валяться. «Не забыть подобрать!» - Знаешь, что он сказал? «Слово один гном даёт другому. Обещание людским оборванцам уносит ветер». Ноздри раздулись, бугры желваков перекатились по бледным скулам. В глазах полыхали зарницы. Он позволил вырваться тому, что замкнул внутри, блюдя перед вельможами образ величественной невозмутимости. Наедине с Бильбо он мог быть самим собой. - «Не мы им наш труд и золото – они нам должники». Кем он хочет, чтобы мы стали? Сборищем барыг без чести?! Гневный рык отразился от свода. Ни в тронном зале, ни в зале Совета Торин не повышал голоса. Истинной власти ни к чему утверждать себя криком. Ей внимают, затаив дыхание. И повинуются. Или – терпят опалу. - Однажды я уже уронил честь. Тот позор не отмыть. Слишком горький и ядовитый осадок всколыхнулся в душе. Прошлое воскресло и для Бильбо. Кипящая народом площадь. Снег кружит над скопищем лиц, тает в огнях факелов. Повелительный голос гремит, убеждает, воспламеняет. Смутные токи бродят в толпе: страх, ожидание, опасливая надежда. Бурунами, водоворотами шёпота, от одного берега людского озера к другому – слова пророчества. Масляный прищур Бургомистра: ловкий делец прикидывает будущий навар. Капли снежинок на жарких от волнения щеках, гордая уверенность: «Если Торин Дубощит дал слово – он его сдержит». Благодарная улыбка – одними глазами, но так, что сердцу в груди стало тесно. - Мне зеркало показали. Понимаешь? Прошлое было язвой, до конца не зажившей. Наказывая Фарина, Торин видел в нём себя. Ещё бы Бильбо не понимал! - Пусть благодарит, что не вышвырнул из Горы! Глаза метнули жутковатую молнию. В ней отразилось не изгнание – лязг клинков, поединок и смерть. То, что сделал бы воин, то, чего не позволено Королю, господину своего гнева. Торин отвернулся. Сгорбился, уперев кулаки в стол. Бильбо подошёл сзади и обнял, прижал ладони сквозь меховую оторочку мантии. В напряжённой груди трепетал гром. А ведь Бильбо владел средством развеять грозу, заставить солнце проглянуть улыбкой. «Мадж-зекхел сул’уддел. Знаешь, что это такое?» Слова просились наружу, щекотали на языке. Он закусил губы. «Нет. Я тоже обещал». Под щекой были волосы Торина, гранёный шарик бусины в косице. Бильбо взял его губами, покатал, тронул языком. Торин любил, когда он так делал ночью, во время первых ласк. Ещё он однажды обмолвился, что гномы умели наощупь, пользуясь чутьём, подарком их Создателя, угадать металл и самоцвет. «Только рукой? Или языком тоже?» Он потёрся о прохладные расчёсанные пряди, зарылся в них носом. Улыбнулся с хитрецой. Есть иное средство. Гнев и ярый любовный пыл сродни один другому. Наверно, не для всех – но таковы они огненному нраву Торина. Бильбо давно знал об этом. Захватило дыхание, как перед прыжком с высоты. «Вот сейчас и превратим знание в дело». Застёжка мантии пряталась в густом меху: две треугольные бляхи, сплошь в чёрточках затейливой чеканки. Вот так со спины, вслепую, до предела вытянув руки – попробуй достань! Бильбо справился. Побеждённый замочек отщёлкнулся, повисла соединявшая бляхи цепочка. Торин обернулся. От движения плеч мантия сползла на пол. Бильбо не умел заигрывать. Но стоило вспомнить ласки Торина, шершавое тепло его рук, как волна сладких мурашек разошлась от сердца. Во рту пересохло. Голос сам собой сделался хрипловатым, влекущим. - Торин. Идём в спальню. Он пуговку за пуговкой расстегнул жилет, кинул поверх мантии. Медленно отвёл волосы ото лба, от заострённых кончиков ушей. Всё не отваживался украсить их зажимами, как делали гномы. Торину бы понравилось! Дразня неторопливостью, он взялся за шнуровку ворота. Потянул, распуская бантик узелка. Ворот рубахи просторный – ширины хватило, чтобы, сдвинув набок, выставить плечо. Свет заструился по белой коже. Торин молча смотрел. Взгляд обегал лицо, спускался от губ к горлу, к открытому плечу. И менялся. Грозовые сполохи превращались в ровное жадное пламя. Бильбо повернулся, продолжая чувствовать, как оно жжёт его. Повёл голым плечом, приглашая Торина за собой. «Я играю с огнём…» – вспыхнуло искрой от факела и сгинуло. Всё тело, от волосков на загривке до пальцев ног, сделалось необычайно восприимчивым. Складки тонкого полотна скользили по коже. Растянутая кромка ворота врезалась в руку. Мягкая шёрстка ковра ласкала ступни. В спальне было темно. Дорожка света из гостиной легла на ковёр, протянулась почти до кровати. На полпути Бильбо догнал хриплый приказ: - Зажги ночник. Я хочу тебя видеть. Огонь с лучинки перепрыгнул на фитиль ночника. Заблестела вышивка на покрывале. В другое время Бильбо опрятно сложил бы его, сейчас – скомкал как пришлось, отбросил за кровать. Меховое одеяло, под которым не зябко и совсем без одежды, особенно, если греет другое тело. Белоснежные, пахнущие чистотой простыни: недолго им оставаться такими. Шаги за спиной были почти бесшумными: Торин успел снять сапоги. Вздохнула толстая перина. Бильбо улёгся, провалился спиной между пышно взбитыми подушками. Поправил вырез рубахи, распустил завязки на штанах, чтобы Торину не возиться. Торин раздевался, стоя над ним. Бильбо глядел поверх поднятых коленей. Клацнула пряжка. Блеснув синем камнем, пояс улетел куда-то в угол. Петлицы кафтана тесны, неудобны для широких гномьих пальцев. И сам кафтан тесен. Драгоценное шитьё сковало грудь, не даёт вздохнуть вволю. Досадливо зарычав, Торин рванул от ворота вниз. Две пуговицы, выпуклые, обсыпанные алмазной крошкой, отскочили, без звука канули в мех ковра. Кафтан распластался на полу, за ним рубаха и штаны. Грудь ходила от вдохов, больше ничем не стесняемых. Чуть золотясь в боковом свете ночника, тёмные завитки спускались с груди на живот, обегали пупок, густели, раздавались по сторонам. В самом низу вместе с ударами сердца твердело, полнилось желанием. Бильбо пошарил на столике, протянул крупную чеканную заколку. - Убери волосы. Торин собрал длинные пряди и косицы, сколол сзади у шеи. Резким рывком задёрнул полог. От порыва воздуха огонь ночника заметался, едва не сдунутый с фитилька. Запрыгали, постепенно успокаиваясь, пятна света и тени. Чтобы раздеть Бильбо, понадобилось всего несколько ловких движений. Слишком светло, слишком открыто!.. Даже опустив веки, Бильбо ощущал взгляд Торина, гладящий нагое тело, как ладонь. Он откинул голову. В предчувствии прикосновения соски стянуло морщинками, пупырышки разбежались по коже. Перина подалась под весом. Тяжёлые мозолистые ладони с холодными ободками перстней хозяйски прошлись по бокам, по груди, смяли плечи. Упёрлись по сторонам. Дыхание щекотало губы. Слабый запах трубочного зелья, мыльной настойки от вымытых накануне волос. Пьянящий запах свежего пота. Снова низкое, властное: - Посмотри на меня. Ночник светил на Торина из-за плеча. В тени глаза казались непроглядно-чёрными. Он наклонился, колющим бородой поцелуем впился в шею. Кожу обожгло. Закинув руки, Бильбо гладил сколотые волосы. Ещё поцелуй, такой же колючий, долгий, жадный, в самое горло, где трепещет живчик. Выдохом – что-то гортанное на кхуздуле. Твёрдый горячий член тыкался в бедро. Бильбо замер, наслаждаясь его касанием. Торин крепко прикусил над ключицей, сжав зубы, втянул мягкую плоть. Наутро расцветёт отметина. Нетерпение клокотало тихим рыком глубоко в груди. - Я сейчас!.. Не наа-… На сей раз зубы сомкнулись вокруг соска, сдавили, терзая, розовую горошину и пупырчатую мякоть вокруг. - Ааах!.. не надо! Яаа…ааай! – Второму соску досталось ещё суровее, – сейчас. Торин отстранился, приподнялся над ним на вытянутых руках. Склянка с драгоценным душистым маслом ждала на прикроватном столике. Наполнив сложенную блюдцем ладонь, Бильбо подержал, согревая, золотисто-прозрачную вязкую жидкость. Плотно сомкнув кулак, чтобы не пролить раньше времени, просунул руку между их телами. Рука задела его собственное наполовину возбуждённое естество. Стрельнуло тянущей сладостью, звало прикасаться ещё, но – не время, не время! Торин прожигал тяжёлым жарким взглядом. Налитая, уже смоченная густой влагой головка ткнулась в руку. Бильбо раскрыл пальцы, дал вылиться маслу. Медленно, любовно он водил скользкой ладонью. Сверху вниз, и обратно, обхватывая, насколько хватало пальцев. Кровь упруго билась под тонкой кожей. Изгиб, рисунок набухших кровью жил – Бильбо доводилось осязать их не только пальцами, но и губами… Торин глухо застонал. Привстал на коленях, распалённый, бурно дышащий. Длинная прядь выбилась из хвоста, висела спереди, впутавшись в курчавую поросль на груди. Умащенный член ярко блестел, алая головка сочилась каплями. Неодолимые руки схватили за бёдра, перевернули на живот. Тихо звякнула склянка. Томно-сладкий запах сделался гуще – пока ещё только запах масла. Бильбо простонал, открываясь настойчивым, вдруг ставшим неторопливыми пальцам. Теперь уже он горел нетерпением. Поторопить их, приблизить миг, когда примет в себя желанную тяжесть! Когда это наконец случилось, Бильбо вскрикнул от облегчения пополам со вспышкой боли. Торин не ворвался стремительно, но уже и не берёг его так, как когда-то, в их первую ночь. Вжавшись изо всей силы, он крупно вздрагивал, принуждал себя к неподвижности. Воля боролась с желанием. - Не жди, - продышал Бильбо, упираясь лбом в угол подушки. – Я… выдержу. Он поёрзал ягодицами, жёсткие волосы оцарапали кожу. Член внутри дёрнулся. И Торин сорвался. Он почти ложился сверху, покрывая собой. Волосы на груди щекотали выпяченные лопатки. Бильбо комкал в кулаках простыню, прогибался: глубже, ближе! Внутри всё пылало. Каждым резким толчком бёдер, каждым отрывистым рыком на выдохе, каждым шлепком тела о тело Торин ставил печать – мой! мой! Колени дрожали и разъезжались. Стальная хватка на бёдрах не давала распластаться, не давала двинуться навстречу, не давала попросить передышки. Воли Бильбо не было ни в чём. Чувствительные после укусов Торина соски тёрлись о простыню. Сколько на ней складок! Каждый залом и рубчик – новое саднящее пламя для намятой плоти. Под животом вздрагивало, копилось, вызревало наслаждение. Оно прорвалось между двумя толчками, внезапное, мучительное от невозможности прикоснуться. Неловкая судорога заставила вскрикнуть. Торин на миг запнулся. Железные пальцы впились больнее, дёрнули к себе. Губы прошлись по плечу. Прерывистый вздох в мокрую шею – признание Торина в том, что остановиться сейчас, дать Бильбо время – выше его сил. Дрожь и слабость окутали тело, сделали его чужим и невесомым. Руки выпустили смятую простыню, лежали, больше не пытаясь быть опорой. От пота щипало глаза, струйки ползли по спине, от поясницы к шее. Терпкая соль размазывалась по губам. Торин исступлённо стремился к разрядке. Ритм ускорялся, движения, до этого размашистые, делались короткими, рваными. За стуком крови в ушах, за собственным сбивчивым дыханием Бильбо почти не слышал его стонов. Ещё несколько лихорадочных мгновений гонки, бешеных толчков, сильнее распирающих, жгущих внутри – и Торин достиг вершины. Пронзил на всю глубину и замер, отдавая горячее семя. Когда утихло последнее содрогание, тиски на бёдрах ослабли. Бильбо упал плашмя, Торин вместе с ним. На простыне под животом было прохладно и липко. Торин собрался откатиться в сторону. - Подожди. Останься немного. Теперь, когда угар наслаждения схлынул, хотелось напоследок почувствовать близость. Торин опёрся над ним на локти, громко дышал в потную шею. Бильбо тронул его сжатую в кулак руку. Напряжённые пальцы расслабились, Бильбо переплёл их со своими. Обильный пот остывал на коже. Его самого согревало тело Торина, но тому, наверно, без одеяла становилось зябко. Хрипло охнув, Торин наконец выскользнул. Бильбо отозвался слабым стоном. Чувство потери и пустоты было неизбежным. - Я был груб. Прости. Кривясь, Бильбо осторожно повернулся на бок. Торин перегнулся над ним, вглядывался с пытливой тревогой. Недоверчиво рассмеявшись, Бильбо закрыл ему губы ладонью: - Ну что ты, - не удержался, очертил их пальцем, погладил усы. Подумалось о блаженно тёплой воде, о мягкой губке – смыть с бёдер масло и семя. Он переполз чуть в сторону, чтобы Торин оказался рядом. Тихо шипя сквозь зубы, попробовал подвигать ногами. Нет, о мытье пока лучше забыть. Банная комната – дверь на другом конце спальни – с тем же успехом могла располагаться на другом конце Горы. Стараясь не шевелиться больше необходимого, Бильбо свесил руку, вытянул из щели между кроватью и пологом свалившееся одеяло. Набросил на обоих. Торин наблюдал за ним. В глазах, сквозь негу утолённого желания, светились беспокойство и раскаяние. Вдруг он наклонился к груди Бильбо и губами обласкал соски. Один, за ним другой, на этот раз – с невероятной нежностью, извиняясь за боль. - Иди сюда, - прошептал Бильбо. Взял его голову в ладони, прижал к груди. Дрожь прошла по телу. Не в багровых метках укусов и не между бёдрами – невыносимо сладкая боль щемила в сердце. «Мой. Только мой. Мой Король». Торин глубоко вздохнул, пошевелился, устраиваясь в его объятиях. Затих, дыхание сделалось сонным. Бильбо вплёл пальцы своему Королю в волосы, стал смотреть, как под пологом мигает, догорая, крохотный язычок ночника. «Никто тебя у меня не отнимет».