О живой воде и сбывшемся чуде

- А белки́ не пропадут. Взбитую пену из них запечём, - сказал Бильбо. Примерившись, он тюкнул по яйцу тупой стороной ножа. Скорлупа распалась на две ровные, без осколочков, половинки. Яйцо бултыхнулось в миску, к пяти остальным, их невредимые желтки заколыхались. Бильбо разровнял горку муки, перемешанной с мелко помолотой сахарной пудрой и толчёными южными орехами. Проделал в середине углубление, начал один за другим вылавливать из миски и опускать туда желтки. На другом конце просторного кухонного стола Бомбур, заложив заплетённую бубликом косищу за нагрудник фартука, раскатывал в просторный блин подмороженное солёное тесто. «Солёное печенье?» Когда Бильбо услышал о нём впервые, то, помнится, наморщил нос. «Погоди кривиться, пока не попробовал! Бабушкин рецепт. Все Синие Горы им объедались». Это было давно. Теперь Бильбо загодя глотал слюнки, когда видел, что Бомбур вознамерился сажать в печь огромный, сплошь заложенный маленькими тестяными прямоугольничками противень. «Что вкуснее», задумался он, «эти солёные хрустяшки, или мои ореховые рожки?» Покончив с желтками, он взял с поддона с колотым льдом увесистый кусок масла, принялся строгать на тёрке. На этот раз, с загадочным видом предупредил Бомбур, он собирался показать кое-что особенное. Накануне в Эреборе встречали очередной долгожданный обоз из Синих Гор: дополз наконец, одолев месяцы пути дикоземьями. В нём прибыли вещи многих из тех, кто сам уже приехал налегке, не нагружая себя громоздкой поклажей. Среди прочего были и бомбуровы поварские орудия. Некоторые из них наверняка – на что угодно можно спорить! – помнили руки его бабушки. - Зачем каменная? – спросил Бильбо. Каменные скалки он видел на эреборской поварне и раньше. Эта была необычной: очень длинная и тонкая, без ручек по бокам. Бомбур ловко катал её большими пухлыми ладонями. - А муженьку ума вколотить? – вмешался задорный голос. – Каменной-то верней дойдёт. Мира, старшая стряпуха под началом Бомбура, собиралась печь пшеничные хлебы. Посыпав мукой стол, она доставала из квашни подошедшее доверху, чуть само не убежавшее наружу тесто. - Если тебя, господин Главный Повар, твоя Сив скалкой не учит – так она нраву кроткого, то всем известно. Или ты ни разу повода не дал? Бильбо фыркнул. Бомбур погрозил языкастой стряпухе белым от муки кулаком. Мужа Миры Бильбо не знал, но не подлежало сомнению, что дома тот ходил по струночке. - Каменная сама тяжестью тесто пластает. Видишь? И нажимать не надо, - объяснил Бомбур. Добавил, охотно делясь наукой: - Справному повару скалка, что воину оружие. Не любая сойдёт, лишь бы тесто катала. Каждый себе по руке подбирает. На весёлых и шумных сборищах редко слышали его голос. Здесь, в окружении любимых вещей, занимаясь делом своего призвания, молчаливый толстяк расцветал. Бильбо удерживал масляными пальцами споро уменьшающийся кусок. Жёлтые завитки падали и сразу тонули в сахарной муке́. Выловив один, с прилипшими кусочками орехов, Бильбо сунул его в рот, дал рассосаться на языке. Облизнулся. Даже так – мммм, вкуснотища! А уж когда испекутся!.. Орехи нового урожая привезли позавчера. Торговец из полуденных земель приплыл на двух ло́дьях, вверх по реке в озеро. Узнав, что телеги, на которые переложили его товар на берегу, разгружают на рынке, Бильбо опрометью помчался туда. Опередил даже посланцев Бомбура с главной поварни. А ведь ходить после той ночи было ещё больно! Нет бы отсиживаться в покоях, предаваться заслуженной лени. Валяться на кровати с книгой, нежиться в банной, рассматривая каменных рыб, ждать Торина… Охота пуще неволи!.. Зато теперь из его рук на свет являлось одно из любимейших лакомств. Бомбур отложил длинную скалку. Потёр выбритый блестящий подбородок, размазав полосу муки. Заговорщицки повёл бровями: - А вот теперь гляди-ка. Бильбо моргнуть не успел. Движением фокусника с ярмарки Бомбур извлёк неведомо откуда – из-под полы? вовсе из воздуха? – ещё одну скалку. Вспомнился Гэндальф, на праздниках у дедушки Тука выпускавший из рукава огненных мотыльков. Кто бы ждал подобных чудес от неповоротливого гнома! А поглядеть действительно стоило! Вся поверхность скалки, зернистого серого камня, была испещрена сложными узорами из насечек. - Ух ты!.. – восхитился Бильбо. – Можно? Бомбур кивнул. Бильбо повертел изумительное орудие в руках, изучая узор, провёл краешком ногтя по бороздкам. Неравные по ширине, глубины они были одинаковой. Резьба шла по кругу и безупречно смыкалась, начала от конца не различить. - У меня и другие есть. Все разные. Бомбур разрезал раскатанное полотнище на три длинных – по ширине скалки – полосы. Не скупясь, посыпал каждую мукой. Забрал у Бильбо скалку, макнул в плошку с льняным маслом небольшую мягкую кисть. Уже давно заметив её, Бильбо всё гадал, для чего? Не рисовать же собрался? - Иначе даже с мукой может прилипнуть. Узор испортишь. Бомбур действовал кистью маленькими точными движениями, тщательно следя, чтобы смазать каждую бороздку. - Главное тут не перестараться. Если капать начнёт, тоже не дело. Он приложил скалку и прокрутил, не отрывая, из края в край. Тестяная полоса украсилась узорными отпечатками. Они оказались разделены канавками пошире на равносторонние прямоугольники, в каждом из которых – свой рисунок. - Вот здесь, - Бомбур показал одну угловатую закорючку, - знак нашей семьи. Он приподнял зажим у себя в волосах, на котором была выдавлена чеканкой в точности такая же. - Ух ты, - повторил Бильбо. Кому, как не хоббитам, лучше других разбираться в еде? В Шире ценили сытность и вкус, но такое!.. Это не розочки из взбитых сливок выложить на пирог. Превратить лакомство, предназначенное влёт исчезать со стола в животах, в произведение искусства! На это, с их восторгавшим Бильбо чувством красоты, были способны, пожалуй, только гномы. Он уже представлял, как раздобудет липовый брусок и засядет над ним с ножом, выглаживая мягкое дерево. Как пустит по нему свои, хоббичьи узоры: листья, ягоды и жёлуди, цветы. Соединит с гномьими: по его просьбе так сделал Дори на занавесях и покрывалах в их с Торином комнатах. Рубахи и кафтаны с такой вышивкой полюбил носить Торин. Незнакомое дело выглядело трудным, но, если не трусить и подступиться – одолимым, как и всё, за что берутся с увлечением и душой. Руки тем временем, погрузнув в муке по запястья, перемешивали с ней масляную стружку и желтки. У Бомбура работа спорилась. Все три полоски лежали разукрашенные, узор на каждой – без изъяна. Он достал железную формочку. Начал вырезать прямоугольники по бороздкам, подцепляя лопаткой, переносить на противень. Рядом стояла деревянная шкатулка с плоскими беловатыми семенами, купленная у того же торговца. Он густо посыпа́л ими каждое печенье. Бильбо таких ещё не пробовал. - Сырыми-то они так себе, а вот зажарятся – сам увидишь! – Бомбур причмокнул губами. Напитавшись растопленным маслом, тесто перестало прилипать к ладоням. Темноватое от ореховой крошки, оно было очень мягким. Бильбо вылепил длинную колбаску, свернул улиткой. Понёс на поддон со льдом отвердевать. Ото льда дышало прохладой, в нижнюю ёмкость для воды капало. Бильбо наклонился, обмахиваясь ладонью, гоня прохладу себе на лицо, на взопревшую под рубахой грудь. От духоты, когда несколько протопленных печей пышели сухим жаром, не спасали и сквозняки из воздуховодов. Хотелось распустить тесёмки, обтереть льдинкой потную кожу. Было нельзя. Уже третье утро он наглухо шнуровал рубаху под самое горло. Да ещё платок повязывал для верности. Отметина, подарок ториновой бурной любви, норовила вылезти из ворота. К третьему дню она почти перестала болеть. Взамен расплылась во все стороны, переливалась оттенками от лилово-пурпурного до сизого и изжёлта-зелёного. Бильбо досадовал, прощал, набирался терпения. Ту ночь он не променял бы ни на что на свете. От воспоминания до сих пор рдели щёки. - Эй, Бильбо, - умаявшись мять бока тесту, Мира тоже обмахивалась рукавицей-прихваткой. Её-то грудь, высоко подпёртая лифом платья, не боялась нескромных взглядов! - Что слышно: Наследника не надумали ещё женить? По коридору мимо поварни протопали сапоги. Кто-то бежал сломя голову. - Вся знать съехалась. Невест полна Гора. Или из чужого королевства сватают? Бильбо отмахнулся: - Как надумают – новость всяко мимо не пролетит. Вот ведь! Пол-Средиземья на своих двоих прошагал, а кумушки-сплетницы – всё те же! «Неужели везде? И у эльфов?» Он усмехнулся про себя. «Невтерпёж избранницу старшего принца взять на зубок? С этим повремени́те». Что же до младшего… Для большинства в Горе его – кхм! – любовные похождения до сих пор оставались тайной. До Лихолесья рукой подать. Да и на охоту выезжал далеко не один Кили: свежая дичь лишней к столу – не только королевскому – не бывала. Довольствовались свиданиями украдкой. Раз в несколько дней, где-нибудь на опушке леса, на шёлковой лужайке у ручья под звёздами. Кому надо, те знали. Не удивлялись, заметив длинный рыжий волос на кафтане младшего принца, до рассвета припозднившегося с охоты. Торин, понимая при всём упрямстве, что уж не ему возмущаться выбором племянника, закрывал глаза. «Она хоть девушка», прыснув смехом, сказал ему однажды Бильбо. «В отличие от…». Торин договорить не дал. Стиснул в объятии, опрокинул, пылко принялся целовать. Всё же вечно так продолжаться не могло. Рано или поздно придётся объявить вельможам и народу. Сколько тогда будет выпито сердечных капель и выдрано клоков из почтенных бород отцов дочек на выданье – пока ведал один Праотец Дурин. Второй в семействе по кривой дорожке. На Наследника одна надежда! Это было забавно и – самую толику! – приятно покалывало злорадством. Однако и дела забывать не следовало. Бильбо потыкал тестяную колбаску. В самый раз хороша! Он разломил её, половину перенёс с решётки над поддоном обратно на стол. За стеной – в ту же сторону – пробежал кто-то ещё, да не один. «На пожар, что ли, торопятся?» Мысль подспудно цепнула тревогой. Долетел громкий не то выкрик, не то приказ, похоже, на кхуздуле. Двалинова стража? Ловят кого-то? Бомбур отвлёкся, прислушался, ничего не разобрал. Не дожидаясь, пока колбаска снова начнёт расплываться, Бильбо отреза́л от неё ломтики равной ширины. Вылеплял маленькие рожки-полумесяцы, обваляв в муке, выкладывал на противень. Не такого необъятного размера, как тот, над которым священнодействовал Бомбур – он уже заполнился рисунчатыми хрустяшками – но хватит и им с Торином полакомиться, и на угощение друзьям. Одно ухо было настороже. Что там, за дверью? Мира беспечно лепила хлебы. Бомбур нёс свой противень к печи. В груди ворочалось, крепло предчувствие: что-то случилось. Рожки лежали уже в несколько рядов, когда снова раздались отрывистые выкрики. Несколько голосов, среди них один знакомый, невнятно из-за двери: - …Бильбо?.. Здесь Бильбо? Дверь распахнулась, сразу обе створки. Наружный воздух смёл печную духоту. Балин. Белое полотно лица, белая растерзанная борода. Всего одно слово: - Обвал. Не долепленный рожок шлёпнулся в муку. В ушах загудело. В гудении повторялось страшное слово, снова и снова, без конца. Бильбо стоял столбом и одновременно проваливался куда-то, сквозь пол поварни, сквозь потолки нижних ярусов, прямиком в бездну. Объяснения были лишними. Как и вопросы, кроме одного: - Где? Балин повернулся, пошёл обратно к двери. Лохматые седые волосы, спина в красном бархате. Кроваво-красном. Бильбо шёл за ним, переставлял онемевшие ноги, зачем-то вытирая масляные ладони о передник. С Балином прибежал кто-то ещё, они тоже шли рядом, он не смотрел, не видел. Зашли в подъёмник. Тот тяжеловесно тронулся, пополз вниз. Пешком по лестницам не быстрей? Балин всё же говорил, потому что, находясь в смертельной неизвестности, нет ничего хуже, чем молчать. - На двадцать четвёртом глубинном, за старой изумрудной копью. Глубже в той части ничего нет. Двумя ярусами выше кладут новые трубы, воду из потока забирать. Видели, мимо них проходил. А без этого бы и не узнали, что он там. Он избегал называть Торина по имени. Обманка – для самого себя? для судьбы? Его там не было, это не он, не с ним!.. В груди оцепенело. Воздух вязнул на вдохах. Нестерпимая тяжесть в голове, в ушах. Почему этот гул? Скрипнув, подъёмник остановился. Балин всё говорил, говорил. О том, что дальше колодец для подъёмника завален. Видимо, Смауг сбросил глыбы, когда крушил всё, охотясь за уцелевшими. О том, что до глубинных уровней ещё не добрались с расчисткой. Придётся по длинному штреку вбок, и дальше лестницами с яруса на ярус, снова забирая к северу. «Север? Что на севере, Гэндальф?», вплыло в память. Тогда тоже горе было неминуемым. Зрение сузилось до кровавого пятна балиновой спины. Оно покачивалось, то блёкло в полутьме, то загоралось, едва не слепило воспалённые, не моргающие глаза, когда проходили мимо редких факелов. Голос гудел, гудел… «Как долго! Если там… если он уже…» И пронзительное, такое, что воткнулось в сердце даже сквозь мокрый войлок отупения: «Я не рассказал ему про Колодец». В подземелье звуки разносятся далеко. Впереди что-то происходило. Кровавое пятно всё качалось перед глазами, дёргалось вверх-вниз. «Почему никак не дойдём?» Что-то попало под ступню. Острая боль пробила ногу до колена. Разорвала зудящую пелену. Дальше дороги не было. Узкий проход снизу доверху перекрыла груда камней. У свежего завала копошились гномы. Серо-бурые близнецы, неразличимые от пыли. Орудия звенели по камню. Кто-то подсовывал рычаги. «Они надеются? Или просто… хотят откопать?» Один бурый призрак отделился от других, подбежал к ним. - Балин! Бильбо! Кили. За пылью ещё заметно, что одет в охотничий кафтан. Сейчас утро. Только вернулся из леса? - Старшина Рори говорит, в обход пробиваться нельзя. Тоже может рухнуть. На честном слове держится. Нужно здесь разбирать. Он заметил что-то на полу: - У тебя кровь! Действительно, там, откуда они пришли, пыль промочили алые следы. - Надо перевязать. Оин, иди сюда! Оин был не таким серым, как остальные. Ждал в отдалении. Он посадил Бильбо на откатившийся дальше других камень. Взял пораненную ступню в руки. «Что они надо мной суетятся?» Ступню захолодило водой, обожгло запирающим кровь снадобьем. - Ты зачем спустился? – Балин спрашивал кого-то. – Здесь опасно. В ответ – с вызовом сквозь отчаяние: - Я хочу помогать. Это Фили. Ещё не отдышался. Застигнутый известием, бежал всю дорогу. - Нет. Ты Наследник. – В голосе старого гнома, обычно мягком, прозвучала сталь. – Ты вернёшься наверх. И будешь делать то, что надлежит Королю. «Наследник. Наследник. Ещё не Король. Наследник». Бильбо уцепился за это слово. Оин перебинтовал ему ступню. Кряхтя, разогнулся, забрал лекарскую суму, снова скрылся за поворотом хода. До того же поворота Балин проводил Фили, убедился, что тот уходит. Его кровавый кафтан и борода тоже начинали буреть. - Может быть, он успел выскочить. С той стороны. Снова Кили. Таким голосом убеждают не других – себя. Старшина каменотёсов, деловитый и хмурый, распоряжался, куда ставить крепи, чтобы не случилось второго обвала. В стене, на высоте примерно гномьего роста, зияла круглая дыра. Бильбо знал, что такие называют дудками. Он подошёл, взял из крепления факел, забрался на крупный обломок. Сунутый внутрь, комок пламени затрещал, вытянулся. Искры унеслись в черноту. «Сквозная тяга!» Стало можно разглядеть, что, пройдя несколько локтей в глубину, дудка изгибалась вправо. Как раз куда нужно. Двое каменотёсов прилаживали рядом дубовую крепь. Один сказал: - Гному туда не пролезть. Бильбо внимательно посмотрел на дыру. На свои плечи. Опять на дыру. - Я полезу. Это были первые слова после того, короткого: «Где?». В сухом горле скребло. Удивительно, но его расслышали. Кили обернулся, глаза загорелись сумасшедшей надеждой. Балин погладил Кили по плечу, качая пыльной бородой. Кажется, он не верил. Это не имело значения. - Мне, наверно, надо что-то? Ну, с собой? Он заметил, что так и стоит в поварском переднике, уже не белом, а буро-сером, как всё вокруг. Принялся развязывать. - А сдюжит? – грубый голос буркнул сзади. – Это не в кровати зад подставлять. Смачный шлепок зуботычины. Медленно-зловещий посул Кили: - Без языка хочешь остаться? Балин объяснял: - Это иссякшая копь. Там, дальше, она смыкается с естественными пещерами. Думаю, их ещё никто не проходил до конца. Дудка должна вывести в одну из них. Будешь ползти, замечай направление. Как вылезешь, пойдёшь назад. Ему собрали укладку. Лекарский припас: ремень для жгута, бинты, снадобья в надёжно закупоренных склянках – останавливающее кровь, заживляющее. Флягу с ледяной чистой водой. Съестное на несколько дней – то, что сытное и не займёт места: ломти копчёного мяса и сала, тонкие зерновые лепёшки. Моток прочной верёвки с крюком в три когтя на одном из концов. Завёрнутый в тряпку фонарь: чтобы не разбить. Запас масла к нему. - Держи над головой, тогда не застрянет. Руки вытяни. Толкайся спиной и ногами. Бильбо молча кивнул. Ещё кто-то безликий сунул ему кожаный балахон без рукавов. В таких каменотёсы рубили кайлами. Гному он до середины бёдер, Бильбо спустится до колен. Он отодвинул держащие балахон руки: - Не надо. Без него легче протиснусь. Взял сумку, подошёл к дыре. Удавалось почти не хромать. Сильные руки подсадили. Мелькнуло лицо Кили с закушенной губой, умоляющие, бешеные глаза. Ему не желали удачи. Он налёг грудью на край, несколько раз дрыгнул ногами, проталкивая себя внутрь. Объяла темнота. Плечи застревали. Помня совет, он изо всех сил тянул руки над головой. Вскоре узел в руках уткнулся в поворот дудки. Бильбо выдохнул, чтобы сделаться совсем плоским. Почти сложился пополам. Протиснулся. Пополз дальше. Камень царапал спину и плечи. Сначала сзади ещё доносились звуки работы, убеждая: он не один в чёрной могиле. Потом стало тихо. Только дыхание гулко било по ушам в тесноте. Лаз продолжался бесконечно. Бильбо потерял чувство времени. Он подтягивал колени сколько мог, пятками выталкивал себя вперёд. Опирался спиной. Снова сгибал колени. Сколько раз подряд? Мыслей не было. Лишь одно: сделать следующий рывок. Не застрять. Не застрять. Рывок. Плечи, ободрав жёсткий край, провалились наружу. Бильбо вскрикнул бы, но голос заперло. Он судорожно стиснул укладку. Как теперь? В узком лазе не развернуться. Прыгать? Прямо так, вниз головой? По-другому никак. Он извернулся, наполовину вися в воздухе, сумел выставить плечо и бок. Оттолкнулся в последний раз. Успел представить, как ломает шею. Как летит в бездонную пропасть до самой изнанки земли. Твёрдый пол остановил полёт. Всё уместилось в один удар сердца. Он нашёл верх и низ, встал на четвереньки, сослепу боднув головой стену. Посидел немного, привыкая к простору, растирая ушибленное плечо. «Руки-ноги на месте? Нечего ждать». Ощупью развязал сумку, развернул тряпицу, берегущую фонарь. Стеклянный колпачок не пострадал. Огниво было замотано в ту же тряпку. Пещеры, говорил Балин? Огонь запрыгал на фитильке, выровнялся, нарисовал рыжий круг. Бильбо вспомнил направление, повернулся, куда нужно. Нет, ничего подобного огромным полостям в теле Горы здесь не было.  Сводчатый ход, лишь немногим шире, чем рукотворный штрек заброшенной копи. Затхлый, сырой, на стенах блестит влага. Наверно, где-то поблизости подземный ручей. «Окажешься с той стороны – не зови, не кричи громко», наставлял Балин. «Кто знает, как далеко обвал стронул породу». Пыль забивалась в горло, заставляла кашлять. Бильбо глушил звук рукавом. Сумка висела через плечо. Он уверился, что идёт правильно, когда пол усеяли раскатившиеся обломки. Он переступал их, торопясь к тому, что за фонарным кругом. Вот он, другой край обвала. Трещина на своде, под который некому вбить крепи. Глыбы размером с бочку, глыбы размером с короб, обломки, сколы, острые как лезвия. Мутный луч блеснул на чём-то. Железо. Кованый мысок. Знакомый чеканный рисунок. Из-за груды обломков, едва различимо от пыли, виднелась нога в сапоге.