Хорни лотерея чжунчи 2025

      Чайльд только фыркает, когда нежные, но настойчивые руки возлюбленного тянут его вверх, и не собирается ничем помогать. Он висит на Чжун Ли, не желая сдвигаться с места, и нервно дрожащие уши частенько бьют Архонта по губам. Он не возражает, просто молча целует их, не оставляя попыток перенести Тарталью на кровать. Конечно, великий Моракс вполне мог бы поднять его хоть бы и одной рукой, лис это прекрасно знает, но в играх с Чайльдом предпочитает не прибегать к нечеловеческим способностям. Он никогда не может быть уверен до конца, шутит его возлюбленный или действительно чего-то не хочет, и Тарталья с уверенностью, достойной самого отвратительного мальчишки на свете, пользуется сложившимся положением. Конечно, Чайльд умеет быть серьёзным, когда то оказывается крайне необходимо, но сейчас в этом нет нужды.       Чжун Ли готов терпеть капризы куда большие, чем те, что выпадают на его долю, и сносит все развлечения своего возлюбленного. Быть может, дело в том, что он печётся об их ещё не родившемся ребёнке или просто испытывает вполне естественную благодарность перед родителем наследника. А может быть великий старейший Бог пал жертвой любви, одна Бездна знает чем соблазнившись в ободранном лисе. Чайльд не знает, какое из этих предположений ближе к истине, но готов смириться с любым из них. В конце концов, он, жалкая частичка мимолётного мгновения, смог прикоснуться к чему-то вечному и нерушимому, подчинить своим желаниям и насладиться близостью.       Лис фыркает вновь, наблюдая за тем, как Архонт медленно опускается на пол рядом, окончательно сдаваясь. Послеобеденное солнце играется с его волосами, утопая в темноте и делая шоколад теплее и нежнее. Тарталья жмурится и не скрывает улыбки, опускаясь возлюбленному на плечо и притираясь к нему боком. Он уже почти привык к подобной сладкой нежности и может навсегда остаться от неё зависим. Умиротворённое светящееся каким-то затаённым счастьем лицо Чжун Ли застывает в большом, но изящном зеркале, идеально обрамлённое золотом оправы предмета. Он похож на Архонта и смертного одновременно, будто внешний вид мужчины неожиданно перестаёт соответствовать содержимому.       Чайльд только фыркает, блаженно прикрывая глаза, и трёт ухом плечо терпеливого возлюбленного. Он думает о чём-то своём, собирая бессвязные обрывки воспоминаний и видений будущего, и позволяет Чжун Ли обнять его за плечи. Он защищён и счастлив, вот что чувствует Тарталья. Наконец не нужно никуда бежать, судорожно соображая, как же исполнить отданный ему приказ. В мире есть только он, Чжун Ли, и их ребёнок. Всё остальное значения не имеет.

***

      Чайльд почти скулит, цепляясь за золотую раму зеркала, и едва не падает грудью и животом на прозрачную только начищенную гладь стекла. Руки, не потерявшие былой силы, едва удерживают юношу от холода зеркала, пока Чжун Ли с присущей разве что животным жадностью оглаживает всё его тело. Он, несомненно, замечает и усталость лиса, и неустойчивость его положения, но пока что не пытается обеспечить ему уют и комфорт.       Тарталья не хочет наблюдать за собой, тем более с настолько близкого расстояния, после всех произошедших с ним изменений. Яйцо требует всё больше места, а Чайльд не был рождён для создания потомства, и некогда упругая кожа, покрывающая сильный живот, полна почти незаметными белыми полосами, выглядящими невероятно глупо рядом со шрамами.       Чайльду невероятно не нравится эта глупость. Она словно застывает на нём, как подтверждение слабости и непригодности для той цели, которой он сейчас следует. Однако Моракс считает совершенно иначе — он не отрывает горящих золотом глаз от зеркала, блуждая ими по телу возлюбленного, и вбивается почти сильно.       Конечно, он бережёт лиса. Иначе и быть не может, Тарталья ведь собирается рассыпаться в песок. Однако и этого жара и влажности дыхания, прилипших к шее, мощи величественных рук, сжимающих бёдра и нежно касающихся растянутого живота, толщине и упорства раскрывающего юношу члена более чем достаточно, чтобы он посчитал себя счастливейшим из смертных.       Беспокойный хвост оплетает талию Чжун Ли, вспыхивая в вечернем жарком солнце, и Архонт замирает, любуясь гладкой пушистой шерстью. Одна его рука сжимается поверх ладони возлюбленного, обхватывая резную раму, а вторая медленно сползает к его полному боку, придерживая от неловкого падения.       Узость и мягкое тепло лиса сводят Моракса с ума, но он не позволяет себе потерять контроль над разумом. Его драгоценный лисёнок заслуживает одной лишь любви и ласки, тем более когда он так открыт и нежен, горящий в закатном солнце, но всё равно остающийся по-снежански бледен.       Чжун Ли всё бы отдал, чтобы его возлюбленный таким и остался, однако он понимает, что это невозможно. Более того, вынужденные покой и миролюбие оставили бы на свободолюбивом сердце юноши глубокий шрам, а Моракс не может допустить подобного ужаса.       Покуда он здесь, со своим лисёнком, тот волен делать всё, что пожелает, и Чжун Ли будет лишь молча его оберегать. Иначе для чего ему Сердце Бога?