Code Geass: Наша Священная Тайна

Прикосновение ладоней стало тем якорем, который окончательно приковал их к новой, немыслимой реальности. Рука Сузаку в его руке была грубой, испещренной застарелыми мозолями и свежими ссадинами — карта всех их битв, нанесенная на кожу. Лелуш чувствовал каждый шрам, каждый нарост, и эта шероховатость была невыразимо дороже любой королевской перчатки. Она была правдой. Единственной правдой в этом рухнувшем мире. Он не отпускал его руку, ведя через хаос разрушенной комнаты, как когда-то, в другом мире, вел через хаос сражений. Но теперь они были не командор и рыцарь, не император и палач. Они были двумя скитальцами, забредшими в одно и то же чистилище. — Нужно… нужно сесть, — голос Лелуша прозвучал глухо, вырванный из самой глубины грудной клетки. Все его тело дрожало мелкой, предательской дрожью, которую он тщетно пытался подавить. Адреналин отчаяния и шока, наполнивший его минуту назад, отступал, оставляя после себя изнурительную, нервную опустошенность. И одновременно — чудовищную, гипертрофированную остроту всех чувств. Он толкнул ногой обломки двери, расчищая путь к кровати — единственному островку относительного порядка. Они опустились на край одновременно, их тела податливо провалились в матрас, как будто кости внезапно превратились в воду. Плечи их соприкоснулись. Тепло, идущее от Сузаку сквозь грубую ткань мундира, было обжигающим. Оно прожигало тонкую ткань пиджака Академии, достигая кожи, и Лелуш с трудом подавил вздох. Тишина в комнате снова стала физической субстанцией, густой и тягучей. Ее нарушали лишь их неровное дыхание — хриплое, с присвистом у Сузаку, и прерывистое, короткое у Лелуша — и отдаленный, приглушенный мир за окном: щебет птиц, смех студентов где-то вдалеке. Этот контраст между идиллией снаружи и апокалипсисом внутри был невыносим. Лелуш смотрел перед собой на осколки фотографии на полу. На ней он, Сузаку, Юфимия, Нанали… Все они улыбались. За несколько недель до того, как мир взорвался. Он чувствовал, как смотрит на эту картинку и Сузаку. Его дыхание застряло в горле. — Юфи… — начал Сузаку, и имя прозвучало как стон, как открытие свежей, кровоточащей раны. — Не сейчас, — резко, почти грубо перебил Лелуш. Он не мог. Не сейчас об этом. Если он позволит этой боли, этой вине войти в него сейчас, она сметет все. Он развалится на части, и собрать его снова будет некому. — Не сейчас, Сузаку. Один кошмар за раз. Он повернул голову, чтобы посмотреть на него. Сузаку сидел, сгорбившись, уставившись в пол своими огромными, все еще влажными глазами. Слезы высыхали на его щеках, оставляя грязные, соленые дорожки на запыленной коже. Он был похож на заблудившегося, избитого ребенка, запертого в теле солдата. И в этом образе была такая пронзительная, уничтожающая красота, что у Лелуша перехватило дыхание. Его собственное сердце, три дня бывшее холодным, безжизненным камнем, теперь билось где-то в горле, громко, навязчиво, бешено. Оно отзывалось на каждую вздрагивающую бровь Сузаку, на каждое движение его глотки, когда он сглатывал ком отчаяния. Когнитивный диссонанс никуда не делся. Он висел между ними густым маревом. Лелуш видел перед собой того самого человека, который с холодным, почти святым выражением лица пронзил его грудь мечом. Он физически помнил боль, леденящий холод металла, разрезающего плоть, тепло крови, наполняющей легкие. Он помнил взгляд Сузаку в тот миг (скорее, представлял под маской) — отрешенный, пустой, исполненный какой-то ужасающей, искупительной решимости. А сейчас этот же человек сидел рядом, и его плечо жгло его через одежду, и от него пахло не кровью и пеплом, а потом, слезами и той едва уловимой, уникальной химией, что была просто… Сузаку. Запахом его детства, его кошмаров, его единственной и самой страшной ошибки. И этот человек… этот человек только что ворошил ему волосы. С тем же самым, абсолютно неуместным жестом, который родился в те дни, когда их самым страшным врагом была скука, а самым большим сокровищем — их дружба. Мозг Лелуша, этот великий компьютер, снова пытался анализировать, систематизировать, найти логику в этом безумии. Он сломлен. Его психика не выдержала груза Реквиема по Зеро. Он регрессировал, ища точку опоры в самом простом, самом глубоко запрятанном воспоминании. Этот жест — не более чем проявление этого регресса. Он не осознает его истинного смысла. Он цепляется за призрак, как тонущий за соломинку. Но другое, более глубокое, более дикое знание, шевелящееся в самых потаенных уголках его души, кричало, что это ложь. Этот жест был настолько же осознанным, насколько и инстинктивным. Он был вне логики, вне анализа. Он был правдой, более настоящей, чем любая их битва, чем любое их предательство. Он смотрел на профиль Сузаку — на резкую линию скулы, на упрямый, даже в отчаянии, подбородок, на длинные, влажные ресницы, отбрасывающие тени на синеватые от усталости круги под глазами. И вдруг его охватила волна такой всепоглощающей, такой мучительной нежности, что ему захотелось закричать. Это было страшнее любой ненависти, больнее любой пули. Он хотел… он хотел стереть с его лица эти следы слез. Хотел прикоснуться к этой скуле, провести пальцами по ней, ощутить под своей кожей реальность его существования. Хотел заставить эти глаза, полые от горя, снова увидеть что-то, кроме тьмы. Его собственная пустота, в которой он прозябал последние три дня, вдруг заполнилась до краев этим новым, огненным чувством. Оно было болезненным, как ожог, и таким же неизбежным. — Ты настоящий, — вдруг прошептал Сузаку, не глядя на него. Его голос был беззвучным, сорванным шепотом. — Я… я думал, это еще один сон. Что я схожу с ума. Что мой мозг, чтобы не сломаться окончательно, создал тебя… такого, каким ты был до… до всего. Лелуш почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — До того, как я все испортил? — его голос прозвучал с горькой, саморазрушительной иронией. Сузаку резко повернул голову. Его зеленые глаза, казалось, пылали в полумраке комнаты. — До того, как мы все испортили, — поправил он с внезапной силой. В его голосе впервые зазвучал не только стон, но и что-то твердое, почти гневное. — Не взваливай все на себя один. Как всегда. Это… это была наша дорога. Наш общий выбор. Наше общее падение. Эти слова, произнесенные с такой яростью и болью, обожгли Лелуша сильнее любого обвинения. Они были не оправданием, а констатацией чудовищного, нерасторжимого союза. Они были связаны не просто дружбой или враждой. Они были связаны соучастием. Со-творчеством в создании своего личного ада. И в этом был свой ужасный, извращенный родства. — Я чувствую твое сердцебиение, — снова заговорил Сузаку, его взгляд упал на грудь Лелуша, точно в то место, где должен был быть шрам. — В тот день… в тот день я чувствовал, как оно замедляется. Как оно бьется все тише… и тише… Пока не остановилось. У меня на руках. Я держал тебя и чувствовал, как ты уходишь. И это… это было единственное, что было реально. Все остальное — весь этот новый, яркий мир, который ты построил — казалось фальшивкой. Игрушкой. А эта смерть… наша смерть… была единственной правдой. Он говорил, и каждое слово было вырвано с мясом, с кровью. Лелуш слушал, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Он видел это. Видел себя умирающим на руках у Сузаку. Видел его глаза — не глаза Палача, а глаза человека, который только что уничтожил свою вселенную. — А потом я проснулся здесь, — Лелуш нашел в себе силы говорить. Его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие. — И три дня был призраком. Ходил, говорил, улыбался. А внутри была только эта тишина. Тишина после того, как сердце перестало биться. Я думал, это мой ад. Наказание за все, что я совершил. Вечность, запертый в самой прекрасной из моих воспоминаний, лишенный возможности что-либо изменить. Их взгляды встретились. И в этот миг что-то окончательно сместилось. Две параллельные реальности — реальность палача и реальность жертвы — столкнулись и переплелись, создавая нечто третье. Общую реальность. Общую боль. — Мы оба помним, — констатировал Лелуш. Это было не вопросом, а приговором. И одновременно — спасением. — Значит, это не галлюцинация. Не сон. Это… действительно шанс. — Шанс на что? — в голосе Сузаку снова появилась надломленная, детская нотка. — Чтобы пройти все это снова? Чтобы снова притворяться? Ненавидеть друг друга? Чтобы я… чтобы я снова… Он не смог договорить. Его взгляд снова наполнился ужасом перед тем, что ему предстоит сделать. Перед тем, что он уже совершил. Лелуш видел, как он снова погружается в пучину отчаяния. Видел, как стены, которые Сузаку всегда возводил вокруг своей души, снова начинают смыкаться, запечатывая его в одиночестве. И он не мог этого допустить. Не сейчас. Не после того, как нашел его. Не после того, как тот самый, единственный человек в мирах, который понимал всю глубину его падения и всю высоту его замысла, сидел здесь, рядом, живой и дышащий. Инстинкт, более древний, чем разум, более сильный, чем страх, заставил его действовать. Он поднял руку — ту самую, что только что держала руку Сузаку. Медленно, давая ему время отпрянуть, оттолкнуть, отказаться. Его пальцы дрожали, но движение было целенаправленным. Он коснулся щеки Сузаку. Кожи, обветренной и грубой, но невероятно горячей под его холодными пальцами. Сузаку замер. Его глаза расширились, в них вспыхнула паника, недоумение, дикий, животный вопрос. Он не отстранился. Он позволил этому прикосновению случиться. Его веки дрогнули, когда большой палец Лелуша с нежностью, которой тот не знал за собой, провел по его скуле, смывая остатки высохших слез. — Шанс на это, — тихо, но с железной, несокрушимой уверенностью сказал Лелуш. И мир перевернулся. Он не знал, кто начал. Возможно, они двинулись навстречу друг другу одновременно, повинуясь одному и тому же невыносимому напряжению, одной и той же магнитной силе, что тянула их друг к другу через смерть и время. Их губы встретились. Это не было нежностью. Это не было любовью в том смысле, как ее описывают в сказках. Это было столкновение. Землетрясение. Апокалипсис. Первый контакт был шокирующим, почти болезненным. Губы Сузаку были обветренными, потрескавшимися, солеными от слез. Губы Лелуша — холодными и мягкими. Но за этим первым, мимолетным впечатлением последовала волна такого всесокрушающего чувства, что у Лелуша потемнело в глазах. Этот поцелуй был сражением и капитуляцией одновременно. Это было нападение и защита. Это было наказание и прощение. В нем была ярость всех их схваток, горечь всех их предательств, отчаяние того последнего удара мечом. И в нем же была тоска по тому дубу в поместье Куруруги, по их детским клятвам, по тому простому, неиспорченному времени, когда они были просто Лелуш и Сузаку. Лелуш вцепился пальцами в волосы Сузаку, уже не с нежностью, а с яростной, почти звериной потребностью подтвердить его реальность. Он чувствовал, как в ответ пальцы Сузаку впились ему в плечи, с такой силой, что должно было остаться синяки. Но боль была сладкой. Она была доказательством жизни. Он чувствовал вкус Сузаку — вкус слез, крови, где тот прикусил губу, сдерживая рыдания, и какой-то глубокий, уникальный вкус его самого. Это был вкус его боли, его вины, его жизни. И Лелуш пил его, как умирающий от жажды путник, чувствуя, как этот вкус оживляет его, возвращает к жизни каждую клетку его тела. Мысли прекратились. Остались только чувства. Осязание. Горячая, живая плоть под его руками. Запах — пороха, пота, кожи Сузаку, смешанный с его собственным, привычным ароматом дорогого мыла. Звук — их тяжелое, прерывистое дыхание, хриплые, задыхающиеся вздохи, которые были громче любых слов. Сузаку ответил ему с такой же яростью. Его поцелуй был неистовым, отчаянным. Он был похож на человека, пытающегося вдохнуть жизнь обратно в свое умершее сердце. Он вгрызался в его губы, его язык был требовательным, почти агрессивным, выжимающим ответ, подтверждение, прощение. И Лелуш отдавался этому потоку. Он открылся ему, позволил этой буре смыть последние остатки льда, сковавшего его душу. Он отвечал ему с той же страстью, с той же немой мольбой. Я здесь. Я жив. Ты жив. Мы вместе. Мы помним. Мы прокляты. Мы спасены. Они дышали друг другом, как кислородом после долгого удушья. Руки Лелуша скользили по спине Сузаку, ощущая под тонкой тканью мундира жесткие ремни подвесной системы, мощные мышцы пилота Найтмера, и одновременно — хрупкость его дрожащего тела. Это сочетение силы и уязвимости сводило его с ума. Он оторвался на секунду, чтобы глотнуть воздух, и его глаза встретились с глазами Сузаку. Они были дикими, темными, зрачки расширены до бездны. В них не было ни отрешенности солдата, ни боли потерянного ребенка. В них было чистое, нефильтрованное, первобытное желание и та самая, древняя как мир, признательность, что стирала все границы между болью и наслаждением. — Лелуш… — его имя на устах Сузаку прозвучало как молитва и как проклятие. — Молчи, — прохрипел Лелуш, притягивая его обратно, уже не к поцелую, а к чему-то большему. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. — Просто… не уходи. Они сидели так, объятые одним и тем же огнем, их тела дрожали в унисон. Страсть постепенно начала менять свою природу. Первобытная ярость признания и подтверждения начала переплавляться во что-то иное. Что-то более глубокое, более страшное в своей откровенности. Ярость уступила место отчаянной нежности. Поцелуи стали медленнее, глубже, исследующими. Руки Лелуша перестали впиваться, а начали гладить. Он проводил ладонями по спине Сузаку, по его шее, снова запутывал пальцы в его черных, непокорных волосах. Он чувствовал, как в ответ тело Сузаку обмякает, его железная хватка ослабевает, сменяясь таким же трепетным, почти робким прикосновением. Сузаку целовал его теперь с какой-то благоговейной жадностью. Он исследовал губы Лелуша, уголки его рта, линию челюсти, как будто заново открывая его для себя. Каждое прикосновение его губ было вопросом и ответом. Ты ли это? Да, это я. Простишь ли ты меня? Я уже простил. Возненавидишь ли ты меня снова? Никогда. Лелуш позволил себе рухнуть назад, на кровать, увлекая Сузаку за собой. Тот не сопротивлялся, его тело тяжело и доверчиво обрушилось на него. Вес его был реальным, осязаемым, прекрасным. Он чувствовал каждую мышцу, каждую кость этого тела, которое было ему и врагом, и щитом, и орудием, и спасением. Они лежали, сплетенные, как два корня, выросшие из одного разлома. Дыхание их постепенно выравнивалось, синхронизировалось. Страсть, не найдя выхода в грубой физиологии, ушла глубже, превратившись в нечто более фундаментальное — в потребность в близости, в единении, в доказательстве того, что они не одни в этом новом, старом мире. Лелуш лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как горячее дыхание Сузаку обжигает его шею. Его руки все так же держались за его спину, не желая отпускать. Он чувствовал биение сердца Сузаку — бешеное, хаотичное, но живое. Оно стучало в унисон с его собственным, и в этом ритме был весь смысл. Когнитивный диссонанс не исчез. Он все еще был здесь. Но теперь он стал фоном, гармонией их нового существования. Да, он был убит этим человеком. Да, он сам манипулировал им, вел на убой. Да, они причинили друг другу невыразимую боль. Но все это было правдой тогда. А сейчас… Сейчас была другая правда. Правда его слез на его рубашке. Правда его дрожи в его объятиях. Правда его губ на его губах. Этот поцелуй был не началом чего-то нового. Он был концом чего-то старого. Он был похоронным костром, в котором сгорели последние остатки их масок, их ролей, их старой вражды. Он был линией, проведенной в пепле их прошлой жизни. Они лежали в тишине, и эта тишина была уже не враждебной, а мирной. Наполненной их общим дыханием, стуком их сердец, немым диалогом их душ. Лелуш повернул голову, его губы коснулись виска Сузаку. — Все будет иначе, — прошептал он. И это была не стратегия, не план. Это была клятва, выкованная в горниле их общего страдания и высеченная в камне их поцелуем. — Я не знаю как. Но мы найдем путь. Вместе. Сузаку не ответил словами. Он лишь глубже прижался к нему, и его объятие стало крепче. И в этом безмолвном ответе было больше уверенности, чем в любых словах. За окном щебетали птицы. Мир Академии Эшфорд жил своей жизнью, не подозревая, что в одной из его комнат только что рухнула и возродилась вселенная. Двое людей, два солдата, два грешника и два спасителя лежали в обнимку на разгромленной кровати, и первый, страстный, яростный поцелуй все еще горел на их губах, как клеймо, как обет, как самая страшная и самая прекрасная тайна из всех, что они когда-либо хранили. И Лелуш наконец понял. Ад — это не наказание. Ад — это одиночество в толпе призраков. А рай… Рай — это возможность все исправить, держа за руку того, кто прошел с тобой через самое пекло. И чьи губы на твоих стали тем самым мостом, что перекинулся через бездну смерти, соединив их вновь. Навеки.