Code Geass: Наша Священная Тайна

Это продолжалось уже несколько дней. Жизнь в Академии Эшфорд текла по накатанным, знакомым до боли рельсам. Слишком знакомым. Уроки, клубные мероприятия, бессмысленные разговоры в столовой, вечерние прогулки по кампусу. Все как было. Как должно было быть. Но все было совершенно иначе. Их с Сузаку существование в этом новом-старом мире напоминало сложную, изощренную мимикрию. Днем они были Лелуш Ламперуж — гениальный, слегка высокомерный отшельник, и Сузаку Куруруги — идеальный, старательный и немного чужеродный элемент в бриттанской системе, переведенный по обмену. Они обменивались редкими, нейтральными фразами. «Передай соль». «На следующей лекции по истории будут раздавать материалы». «Ты видел Ривалза?» Это было невыносимо. Невыносимее, чем открытая вражда. Невыносимее, чем попытки убить друг друга. Потому что под этой тонкой пленкой нормальности бушевал океан. Океан невысказанных слов, неотпущенных прикосновений, взглядов, которые обжигали, но никогда не встречались надолго. Они жили в одном пространстве, дышали одним воздухом, но были разделены невидимой, прозрачной и прочнейшей стеной собственной сделки с прошлым. Лелуш ловил себя на том, что следит за Сузаку. За его спиной, прямой даже в простой школьной форме (тут же смененной на стандартную униформу Эшфорда, что странно контрастировала с его военной выправкой). За тем, как его пальцы, привыкшие сжимать джойстик «Ланцелота» или эфес меча, теперь неуклюже перебирали страницы учебника. За тенью, которая на секунду пробегала по его лицу, когда он слышал громкий смех или звон разбитой посуды — звуки, слишком резкие, напоминавшие о другом. Он видел, как Сузаку вздрагивал, как его глаза на миг теряли фокус, уходя в себя, в тот день, в тот удар, в тот последний вздох. И в эти мгновения Лелуша охватывало жгучее, слепое желание — подойти, прикоснуться, вернуть его. Но он не смел. Не здесь. Ночью было не лучше. Сузаку поселили в другом крыле общежития, под предлогом «временного размещения до решения вопроса с обменом». Они не обсуждали это. Казалось, между ними существует молчаливое соглашение: днем они — призраки, играющие роли. Ночью… ночью они были каждый сам по себе, запертые в своих комнатах с грузом общих воспоминаний. Лелуш лежал в темноте и чувствовал на своих губах призрак того поцелуя. Жаркий, соленый, отчаянный. Он слышал эхо рыданий Сузаку, чувствовал в своих ладонях очертания его лопаток, дрожь его спины. Это было реальнее, чем все, что происходило за днем. И одновременно — невозможнее. Порой ему казалось, что он все выдумал. Что сломанная дверь (которую, кстати, «загадочным» образом починили за одну ночь, благодаря щедрому анонимному пожертвованию в фонд Академии) была игрой разума. Что Сузаку с его пустыми, вежливыми глазами — это и есть правда, а тот, рыдающий и целующий, — лишь плод его, Лелуша, безумия, жаждущего хоть какой-то якоря. Он злился. Злился на себя, на Сузаку, на этот идиотский мир, который дал им шанс, но не дал инструкций. Как жить? Как дышать, когда каждый вдох напоминает о том, что ты должен быть мертв? Как смотреть в глаза человеку, который был твоим палачом и твоим спасением, и делать вид, что вы едва знакомы? Напряжение росло. Оно копилось в каждом сдержанном взгляде, в каждом намеренно безразличном жесте. Оно висело между ними в воздухе учебных классов и коридоров, густое, упругое, готовое лопнуть от малейшей искры. Искра нашлась. Это был обычный, ничем не примечательный вторник. Лелуш шел из библиотеки в свою комнату, неся под мышкой стопку книг, которые даже не собирался читать. Они были просто ширмой, предметом, на котором можно было сосредоточить внимание, чтобы не видеть призраков, которые, как ему казалось, преследовали его по пятам. Он уже свернул в свой коридор, более пустынный, чем другие, и погрузился в привычное оцепенение, в эту внутреннюю тишину, которая, как он начал понимать, была вовсе не пустотой, а густым, вязким сиропом из невысказанного. Шаги позади были быстрыми, решительными. Он узнал их ритм еще до того, как обернулся. Это была не плавная походка студента, а отрывистый, энергичный шаг солдата. Сузаку. Лелуш не замедлил хода. Не обернулся. Он просто продолжал идти, чувствуя, как что-то сжимается у него в груди. Приближение. Электричество в воздухе. Рука легла на его плечо. Не жестко, но и не нежно. Твердо. Неотвратимо. — Лелуш. Голос был низким, сдавленным. В нем не было ни вежливой нейтральности последних дней, ни истерической боли того утра. В нем было что-то третье. Что-то опасное. Лелуш остановился. Медленно повернулся. Книги тяжело налегли на его руку. Сузаку стоял перед ним. Его лицо было бледным, черты — заостренными, как будто он не спал все эти дни. Но глаза… Его зеленые глаза горели. Не слезами. Не отчаянием. Каким-то странным, холодным, почти безумным огнем. Он смотрел на Лелуша не как на знакомого, не как на врага. Он смотрел на него как на единственную точку опоры в качающемся мире. И в этом взгляде была такая голодная, такая всепоглощающая потребность, что у Лелуша перехватило дыхание. — Что? — спросил Лелуш, и его собственный голос прозвучал на удивление ровно, почти холодно. Маска сработала сама собой. Сузаку не ответил. Он просто шагнул вперед. Быстро, резко. Лелуш инстинктивно отпрянул назад, но за его спиной уже была стена — холодная, шероховатая поверхность из старого кирпича. Книги выскользнули из его ослабевших пальцев и с глухим стуком рухнули на пол, разлетевшись веером пожелтевших страниц. Сузаку не обратил на это внимания. Он поставил ладони на стену по обе стороны от головы Лелуша, запер его в клетку из своих рук, своего тела. Они стояли так близко, что Лелуш чувствовал тепло, исходящее от него, слышал его прерывистое дыхание. Запах. Чистый, простой запах мыла и чего-то неуловимого, чисто сузаковского. Никакого пороха. Никакой крови. И от этого было только страшнее. — Все, — прошептал Сузаку. Его голос дрожал, но не от слабости. От сдерживаемой силы. От чего-то, что рвалось наружу сквозь все плотины. — Лелуш. Я так больше не могу. Лелуш смотрел в его глаза, в эти бездонные зеленые озера, в которых тонули все его хладнокровие, все его расчеты. Его сердце заколотилось где-то в горле, громко, навязчиво, предательски. — Что ты… — начал он, но не закончил. Потому что Сузаку наклонился. И поцеловал его. Это не было похоже на тот первый, отчаянный, яростный поцелуй в разрушенной комнате. Тот был взрывом. Катастрофой. Падением стены. Этот… этот был осознанным решением. Он был медленным, но не нежным. Целенаправленным. Неумолимым. Губы Сузаку прижались к его губам с такой силой, словно он хотел через это прикосновение вдохнуть в себя жизнь, или выдохнуть свою боль, или просто стереть грань между «тогда» и «сейчас». Лелуш замер. Все его тело онемело от шока. Не от самого действия — где-то в глубине он, возможно, ждал этого, боялся этого, желал этого. А от контекста. Здесь. В коридоре. Где в любой момент мог появиться кто угодно — Милли, Ривалз, Нина, любой студент или преподаватель. Это было безумие. Самоубийство. И от этого поцелуй становился в тысячу раз острее, запретнее, реальнее. Он длился вечность. Сузаку не спешил. Он не требовал, не брал силой. Он просто был. Его губы двигались против губ Лелуша с гипнотической, исследующей настойчивостью. Он словно заново запоминал их форму, их текстуру, их вкус. Его дыхание смешивалось с его дыханием, горячее и неровное. Лелуш чувствовал, как его собственное тело начинает отзываться на это прикосновение вопреки воле, вопреки страху. Волна тепла прокатилась от губ по всему телу, заставив пальцы похолодеть, а в животе сжаться в тугой, трепещущий комок. Он поднял руки, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого его пальцы вцепились в рукава пиджака Сузаку. Ткань была грубой под его ладонями. Реальной. Он держался за нее, как за якорь, потому что мир вокруг начал терять четкие очертания. Звуки — далекий смех из другого крыла, скрип половиц, биение собственного сердца — все смешалось в единый, оглушительный гул. В глазах потемнело, и остались только ощущения. Ощущение губ Сузаку. Твердых, уверенных, влажных. Ощущение его тела, всем своим весом прижимающего его к стене. Ощущение его бедер, упершихся в его бедра. Ощущение все нарастающей, дикой, неконтролируемой волны, поднимающейся из самых глубин его существа. Поцелуй углубился. Сузаку приоткрыл рот, и Лелуш, уже не думая, уже не сопротивляясь, ответил тем же. Это было падением в пустоту. В сладкую, жгучую, всепоглощающую пустоту, где не было ни прошлого, ни будущего, ни Академии, ни Британии, ни Зеро. Были только они. Только этот коридор. Только эта стена. Только этот поцелуй, который был и криком, и мольбой, и признанием, и приговором. Язык Сузаку коснулся его языка, и Лелуш вздрогнул всем телом, издав тихий, сдавленный звук где-то в глубине горла. Это было слишком. Слишком интимно. Слишно откровенно. Это было слиянием, еще более полным, чем тогда, на кровати. Здесь, у всех на виду, они делали то, что не могли сделать наедине — признавались в том, что связывало их сильнее любой ненависти или дружбы. Сузаку стонал прямо ему в рот — низкий, хриплый, полный невыразимой муки и наслаждения звук. Его руки соскользнули со стены и вцепились в плечи Лелуша, пальцы впились в ткань, почти достигая кожи. Он прижимал его к стене всем своим весом, как будто боялся, что Лелуш растворится, исчезнет, если он отпустит хоть на миг. Лелуш отвечал ему с той же яростью. Его руки отпустили рукава и взметнулись вверх, запутавшись в черных, все еще коротко стриженных волосах Сузаку. Он дергал их, притягивая его ближе, еще ближе, стирая последние миллиметры между ними. Их груди прижались друг к другу, и сквозь слои ткани Лелуш почувствовал бешеный, сумасшедший ритм сердца Сузаку. Оно билось в такт его собственному — хаотично, отчаянно, но в унисон. Это был не просто поцелуй. Это была битва. Битва за реальность. За право чувствовать. За право быть живым здесь и сейчас, не в прошлом, не в будущем, а в этом самый момент, в этой украденной у судьбы минуте. Каждое прикосновение языка, каждый сдавленный вздох, каждый трепет мышц был вызовом. Вызовом смерти, которая их не добила. Вызовом миру, который пытался заставить их играть роли. Вызовом самим себе — тем, кем они были, и тем, кем они могли стать. Лелуш потерял счет времени. Он забыл, где он. Забыл, кто он. В его мире остались только вкус Сузаку — чистый, острый, с легкой горчинкой кофе, который тот пил утром. Запах Сузаку — мыло, чистый хлопок, и под этим — тот самый, неуловимый, родной запах его кожи. Звук его дыхания, прерывистого, горячего у его уха, когда их губы на секунду разъединились, чтобы снова слиться с еще большей жадностью. Он чувствовал, как по его щекам текут слезы. Он даже не понял, когда начал плакать. Это были не слезы горя или боли. Это были слезы катарсиса. Очищения. Той самой великой, всепоглощающей тишины, что царила в нем три дня, больше не было. Ее вымело этим ураганом, этим поцелуем, этим безумным, прекрасным, самоубийственным признанием. Сузаку тоже плакал. Лелуш чувствовал влажность на своих щеках, смешанную с его собственными слезами. Их соли смешивались на их губах, делая поцелуй еще более горьким и еще более сладким. Именно звук приближающихся шагов в дальнем конце коридора вернул их в реальность. Не сразу. Сначала шаги были просто фоновым шумом. Потом они стали громче. Четче. Лелуш почувствовал, как тело Сузаку напряглось. Его губы замедлили свое движение, но не оторвались. Он как будто застыл, прислушиваясь. Шаги приближались. Это мог быть кто угодно. Инстинкт самосохранения, дремавший все это время, наконец, проснулся в Лелуше с ледяной ясностью. Он рванулся, оторвавшись от Сузаку с таким усилием, что тот чуть не потерял равновесие. Они стояли друг напротив друга, всего в полуметре, дыша так тяжело, будто только что пробежали марафон. Губы их были красными, опухшими, влажными. Глаза — огромными, темными, полными того же шока, той же немой паники и той же нестерпимой, невысказанной правды. Шаги были уже совсем близко. Еще несколько секунд, и поворот коридора откроет их любому. Лелуш действовал на автомате. Он быстро наклонился, стал хватать разбросанные книги, сгребая их в небрежную стопку. Его руки дрожали так, что он едва мог удержать фолианты. Сузаку стоял как вкопанный, глядя на него тем же горящим, потерянным взглядом. — Иди, — прошипел Лелуш, не глядя на него. Его голос был хриплым, чужим. — Сейчас же. Сузаку не двигался. — СУЗАКУ! — это было уже не шипением, а сдавленным, яростным криком, полным отчаяния и приказа. И Сузаку сломался. Он резко развернулся и зашагал прочь, в противоположную сторону от приближающихся шагов. Его походка была неровной, почти спотыкающейся. Он исчез за поворотом как раз в тот момент, когда из другого конца коридора показалась Нина, несшая в руках стопку схем и что-то бормочущая себе под нос. Лелуш, уже подобрав все книги, прижал их к груди, как щит. Он стоял, прислонившись к стене, пытаясь унять дрожь в коленях и выровнять дыхание. Губы его пылали. Все тело пылало. Внутри все кричало, выло, смеялось и плакало одновременно. Нина, подняв глаза, заметила его. Ее застенчивое, вечно испуганное лицо сморщилось в подобие улыбки. — О, Лелуш-сан. Вы здесь. — Да, — его голос прозвучал на удивление ровно, лишь слегка хрипло. — Обронил книги. Он прошел мимо нее, кивнув, и зашагал к своей комнате. Каждый шаг отдавался в его теле эхом того поцелуя. Каждое биение сердца выстукивало на внутренних стенах черепа одно и то же: «Он поцеловал меня. Он поцеловал меня. Он поцеловал меня здесь». Дверь в его комнату закрылась за ним с тихим щелчком. Лелуш прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, выпустив книги из ослабевших рук. Они снова разлетелись по полу, но теперь ему было все равно. Он поднял дрожащие пальцы к своим губам. Прикоснулся. Они все еще горели. Он все еще чувствовал на них давление других губ. Вкус. Соль слез. И тогда, сидя один на полу в своей тихой, слишком чистой комнате, Лелуш понял. Ничего не закончилось. Ничего не прошло. Их странное, невыносимое перемирие, их игра в нормальность — все это было лживой, хрупкой пленкой. А под ней бушевало море. Море той самой боли, той самой страсти, той самой нерасторжимой связи, что пережила смерть. Сузаку не мог больше. И он, Лелуш, тоже. Этот поцелуй в коридоре был не срывом. Не слабостью. Он был прорывом правды сквозь все плотины лжи. Это было заявлением: «Я здесь. Ты здесь. И то, что между нами, никуда не делось. И мы не позволим этому миру, этому прошлому, этим призракам снова нас разлучить. Даже если для этого придется целоваться на глазах у всего Эшфорда. Даже если для этого придется сжечь все мосты. Даже если это наше личное, самоубийственное, прекрасное безумие». Лелуш закрыл глаза. И впервые за эти несколько дней странного, невыносимого затишья, он улыбнулся. Настоящей, не призрачной улыбкой. Улыбкой человека, который нашел в самом сердце ада не пламя, а другую, такую же обожженную душу. И готов был сгореть вместе с ней дотла, лишь бы не быть одним. За дверью, в коридоре, уже стемневшем, никого не было. Но призрак поцелуя витал в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. И где-то в другом конце общежития, Сузаку, вероятно, тоже сидел на полу своей комнаты, прижимая кулаки ко рту, на котором все еще горели губы Лелуша. И понимал то же самое. Игра в нормальность закончилась.