Дом у озера

И оно действительно было невыносимым, это чёртово ожидание, долгие часы до назначенной встречи. Соуп вроде был весь в делах — в аптеку пришлось съездить не только за новой пачкой мази для больной ноги; а потом он наводил порядок в доме, вытирая, по ощущениям, многолетнюю пыль, — а всё равно нет-нет да задумывался о том, придёт ли Саймон на самом деле. Не были ли его слова лишь отговоркой, способом замять неловкость, соскочить с темы. Не выдал ли он, Соуп, себя — и своё желание пообщаться с новоявленным соседом поближе — с потрохами. Не показался ли отчаявшимся, ополоумевшим от одиночества болваном. С другой стороны, в этом ведь не было ничего такого, верно? — кто угодно на его месте нуждался бы в новых знакомствах, в друзьях, в ком-то, кто мог бы объяснить, как функционировало это место. Судя по реакции того малолетнего кассира, дом, который Соуп приобрёл, популярностью не пользовался; он бы ни капельки не удивился, узнай он, что про его новое жилище ходили легенды — мрачный антураж фасада и интерьера прямо-таки располагал ко всякого рода страшилкам. Но Саймон казался человеком спокойным, рассудительным и взвешенным. Не из тех, кто верил в истории про загробную жизнь и прочую срань. Он просто тебе понравился, МакТавиш. Вот и всё. Даже если и так, что с того? Он был здоровым взрослым мужиком — с поправкой на ноющее колено — и мог себе позволить… да что, блядь, угодно, в конце-то концов. И кого угодно тоже. Всё упиралось лишь во встречный интерес. Но не мог же тот долгий взгляд, которым Саймон Райли смерил его с ног до головы там, у озера, ничего не значить? Не-е-ет, вот уж дудки. Соуп знал, как распознать неравнодушие; как определить своего. Он сильно удивился бы, окажись его догадки ложными. Или же ты просто принимаешь желаемое за действительное. Ой, да завались. Внутренняя борьба была беззвучной, но сокрушительной. Почище любого учебного спарринга на базе. Словом, к восьми Соуп окончательно устал воевать с собой и с пылью и, сдавшись, махнул рукой на уборку. Он как раз закончил со вторым этажом — теми комнатами, которые были ему доступны; до запертых помещений он до сих пор так и не добрался, но справедливо рассудил, что там его едва ли ждало что-либо интереснее свалки старой мебели. Никакого желания перетаскивать сломанные стулья Джон да-я-справлюсь-сам МакТавиш в себе не наблюдал. Приходилось признать очевидное: дом всё-таки был ощутимо великоват для одного, и Соуп подозревал, что знатно подзаебётся с поддержанием здесь чистоты. Зато первый этаж он вылизал от и до. И постельное бельё на кровати перестелил — в смутной надежде, в которой стыдно было признаться даже себе самому, не то что озвучить её другому человеку. Блядский Господь, он надеялся, что не ошибся, не обманулся, не наебал самого себя. И что вечер обернётся новыми открытиями, а не разочарованием. До приезда Саймона, если тот, разумеется, всё-таки собирался заглянуть на огонёк, оставалось около получаса; самое то, чтобы поставить в духовку мясо по его фирменному рецепту и сгонять в душ. Соуп был уже у самой лестницы, когда его внимание привлёк какой-то шорох, странный звук, нечто вроде скрипа половицы или оконной рамы. Шум доносился откуда-то сзади. Соуп оглянулся. Тёмный коридор за его спиной был тих и пуст. Он сжал в кулаке мокрую тряпку, прошёл чуть вперёд в поисках источника шума. Звук повторился — на этот раз справа, из-за двери одной из спален. Соуп дёрнул её на себя, по привычке прижавшись плечом к дверному косяку, подобравшись, замерев в боевой позиции, как если бы за порогом мог прятаться вооружённый до зубов враг; глупая военная привычка, вынудившая его почувствовать себя полным кретином, когда он всё-таки заглянул в комнату. Нихрена там не было. Никаких злобных талибов, жаждущих его крови. Даже без незадачливых воришек обошлось. Всего-навсего распахнувшееся от порыва ветра окно, старое и скрипучее. Должно быть, он неплотно прикрыл его после проветривания, и теперь по спальне гулял сквозняк. Соуп мысленно обозвал себя идиотом, приблизился к окну и резковато захлопнул его. А потом застыл — с тряпкой наперевес, словно она могла заменить ему автомат. С этой стороны дома открывался вид на кромку леса и озеро, мёртво-чёрное с такой дистанции. Спокойная вода была неподвижной, абсолютно безразличной к буйству разгулявшегося ветра, но на какое-то мгновение — всего на одно! — Соупу почудилось какое-то шевеление там, на глубине, какая-то стремительная тень. Будто он увидел под толщей воды что-то огромное, недружелюбное и очень, очень голодное. И это что-то увидело его — тоже. Увидело и остановилось, сойдя с траектории движения. Выпавшая из пальцев тряпка мокро шлёпнулась на пол, Соуп выругался и очнулся. Озеро было безмятежным и пустым. Безо всяких там теней. Может, в нём и рыбы-то не водилось, ничего живого, одна стоячая вода. Мало ли, что ему могло привидеться? С такого расстояния даже одинокую ёлку можно было принять за какую-нибудь жуткую срань из второсортного хоррора. — Ты слетаешь с катушек, приятель, — сказал Соуп самому себе, наклонившись за тряпкой. — С этим пора что-то делать. Кареглазые красавчики не западают на психов. Звук собственного голоса сумел и позабавить, и успокоить его, и Соуп, фыркнув себе под нос, покинул спальню. Времени у него оставалось в обрез. Он сбежал по ступеням, зачем-то считая их про себя — шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, — заскочил на кухню, сунул в духовку противень с мясом. Передислоцировался в ванную, отправив грязную тряпку обтекать в раковине. Вымылся до скрипа, весь, с ног до головы, потом, наскоро застирав тряпку, прошёлся бритвой по островкам щетины на щеках и подбородке. Плеснул водой в посвежевшее гладкое лицо, придирчиво изучил своё отражение и, удовлетворившись результатами осмотра, натянул на влажное тело чистые шмотки. После душа коридор казался ещё прохладнее, чем обычно, Соуп быстро продрог. Завтра точно следовало съездить в ближайший город за конвектором; жаль, что конструкция дома не предполагала камина. Хотя с учётом общей сырости обстановки тот едва ли функционировал бы как полагается. Но хоть поуютнее, что ли, сделалось бы. Поживее как-то. На этих праздных мыслях его, выставившего на обеденный стол бутылку бурбона и стаканы, и застал стук в дверь. Соуп кинул беглый взгляд на часы — начало девятого. Пришёл всё-таки. Ладони вспотели, как у лишающейся девственности школьницы. Спешите видеть: Джон МакТавиш и его легендарная смелость. И смешно, и тревожно, сердце аж в глотке встряло. Он шумно прочистил горло, выпрямился и двинулся к входной двери. Саймон, застывший у него на пороге, был точно таким же, каким Соуп его запомнил: бледным, светловолосым и высоченным. С крупным шрамом, перечеркнувшим его и без того жёсткое, резкое, холодное даже на вид лицо; шрамом, историю которого Соупу уже хотелось услышать. Во всех подробностях. — Привет, — пробормотал он, жадно разглядывая открывшееся ему великолепие. Во всей нахрен красе. С плечами этими широченными. В той самой блядски обтягивающей куртке. Под мышкой у горячего соседа была зажата цветастая штуковина, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся толстым пледом. — Подумал, что на новоселье принято дарить подарки, — хрипло сказал Саймон вместо ответного приветствия. Усмехнулся одними колючими глазами. И добавил — раньше, чем опешивший Соуп успел бы поблагодарить его: — Ты, кажется, не из тех, кто вовремя вспоминает о необходимости утеплиться. — Пошёл ты, — заржал Соуп, передумав распинаться. — Я просто теплокровный, ясно? Горячий парень, не чета местным упырям. Саймон хмыкнул. Шагнул ближе, передал ему плед через порог, церемонно, как ёбаная королева Великобритании. Соуп как раз собирался отпустить шуточку об этом, но… Но. В этот самый момент их пальцы соприкоснулись, чужие оказались ледяными на контрасте с плотной тканью пледа, и Соупа передёрнуло — то ли от сквозняка, лизнувшего его голые стопы, то ли от этого случайного тактильного контакта, невинного и недостаточного. Оборвавшегося, когда Саймон отдёрнул руку. Его глаза соскочили с лица Соупа ниже, на шею, на вырез футболки, на ещё влажные ключицы. Тронули, как могли бы — пальцы или губы. Соуп даже дышать перестал в ожидании хер пойми чего. Долгое мгновение они пялились друг на друга, как два барана, прежде чем… — Позволишь мне войти? — еле слышно прошелестел Саймон, вынудив его опомниться. И — мягче: — Ты весь дрожишь. — Ты мог бы согреть меня, здоровяк, — брякнул Соуп, не подумав. И, прокашлявшись, попятился, освобождая проход. — То есть бурбон. Да, бурбон точно поможет, м-м, повысить градус. Взгляд Саймона сделался позабавленным. К счастью, сомнительный пассаж Соупа он никак не прокомментировал. Переступил через порог, закрыл за собой дверь, как-то разом, моментально занял своими габаритами всё пространство от стенки до стенки. Соупу, только что в самом деле зябко подрагивавшему, моментально стало жарко, и он сгрузил плед на низкий пуфик и сбежал на кухню, буркнув что-то про нуждающееся в срочной эвакуации из духовки мясо. С мясом всё было в порядке — таймер запищал в аккурат в тот момент, когда Соуп преодолел коридор. Не в порядке был он сам — его сердце, взлетающее к горлу; его лицо, ощущающееся раскалённым, как масло на сковороде. Саймон Райли — с его светлыми ресницами, разворотом плеч и росчерками шрамов на бледном лице — определённо входил в его типаж. Угляди Соуп такого красавчика в баре в один из отпусков, и точно попытал бы счастья, подкатив к нему яйца. Дьявол, да он ни с кем не трахался больше года, как бы не все два, и явно нуждался в качественном перепихе. Однако ничто из этого нихера не объясняло его избыточных реакций на соседа. Или объясняло? Может, он просто слишком давно не контактировал ни с кем настолько соответствующим его предпочтениям? Оправдывало ли это его намерения и далекоидущие планы на сегодняшний вечер? А, да насрать. Он не был обязан ни перед кем отчитываться за то, что делал со своей жизнью и постелью. Не так ли? Саймон нашёл его, когда Соуп уже расставил на столе тарелки и разливал по стаканам бурбон. Остановился у него за спиной, осведомился негромко: — Пожар предотвращён? — Смотря о чём идёт речь, — пробормотал Соуп себе под нос и обернулся. Сглотнул. Его новоиспечённый сосед — горячий, как сам Ад, с-сука — успел распрощаться с курткой и теперь щеголял в чёрной же футболке, не оставившей здравомыслию Джона МакТавиша ни шанса: тонкая ткань обтягивала мощные плечи, широкую грудь и, Иисусе, рельефный живот как вторая кожа. Обнажённые руки оказались покрыты вязью татуировок, явно стародавних — некогда чёрная краска поблёкла, ушла в синий, почти сравнявшись по цвету с проглядывающимися под прозрачной кожей венами. Но узор оставался чётким: черепа и символы, похожие на руны. — Классные татушки, — проскрипел Соуп, сражаясь с внезапным приступом удушья. — Спасибо, — ответил Саймон; в тёмных глазах вспыхнуло и угасло веселье. — Если будешь хорошим мальчиком, увидишь и остальные. Блядь. Соуп собирался стать лучшим мальчиком года. Может, даже выиграть какую-нибудь премию за безукоризненное поведение. Он упал на стул первым, предусмотрительно вытянув больную ногу. Саймон опустился следом, задел его голую лодыжку под узким столом, и у Соупа вырвался громкий вздох. Пришлось схватиться за стакан, маскируя смятение под бодрым: — Ну, за знакомство? — За знакомство, — согласился Саймон, чокнувшись с ним. Бурбон оказался приятным, терпким, немного опалившим с непривычки горло. На службе Соуп не пил, отрывался разве что в редкие вылазки в город; ему не понадобилось бы много для того, чтобы окончательно потерять тормоза. Не следовало увлекаться. Соуп почесал слегка зудящую после бритья щёку и спросил: — Ты… э-э… давно тут живёшь? Саймон отставил в сторону стакан, к которому едва успел притронуться. Теперь его губы — шершавые, обветрившиеся, со шрамом в уголке рта — влажно блестели. — Около полугода, — медленно отозвался он. Потёр переносицу со шрамом, уточнил: — Перебрался сюда прошлой весной. — Работаешь где-то поблизости? — поинтересовался Соуп, и Саймон неопределённо мотнул головой: — Езжу в город дважды в неделю. В остальное время работаю из дома. А ты? — Списан на досрочную пенсию, — Соуп отсалютовал ему стаканом, усмехнулся. — Жаль, ты не видел меня в форме. Шевроны мне к лицу. Саймон прищурился, как готовящийся к броску зверь. — Не сомневаюсь, — вкрадчиво согласился он, этим своим блядски бархатным тоном, и Соуп нервно заёрзал на стуле. — Выходит, ты тут уже освоился, — подытожил, поспешив вернуться к нейтральной теме диалога, не вынуждающей его волноваться и заводиться. — Значит, и Лэнгдона знаешь? Ну, прошлого владельца. Ставка на общего знакомого оказалась ошибочной. Взгляд Саймона неуловимо изменился, Соуп не понял, что именно в нём стало другим, это было нечто плохо поддающееся определению и описанию; но за одно можно было ручаться — на какую-то секунду взгляд этот сделался тяжёлым и недружелюбным. Почти смертоносным. — Знаю, — сухо уронил Саймон, поджав губы. Теперь в его выражении лица, наклоне головы и даже позе читался чёткий намёк на то, что обсуждать Лэнгдона он был не намерен. Любопытно. Повздорили они, что ли? — Он показался мне, типа… странноватым, — всё равно решился рискнуть Соуп. — Нервный какой-то мужик. Походу, мечтал свалить отсюда поскорее. — Очевидно, — выплюнул Саймон и замолчал, кромсая свою порцию мяса с большей яростью, чем заслуживала говядина. Чёрт. Только не говори мне, что я всё испортил. За столом повисла тишина. Соуп хлебнул ещё бурбона, пожевал нижнюю губу и попробовал снова. — Ты сказал, сейчас не лучшее время для купания в озере, — пробормотал он. — Оно хоть иногда прогревается до температуры, не грозящей среднестатистическому человеку мгновенным переохлаждением? Саймон нахмурился, уставился на него изучающе — но, кажется, в конце концов принял правила его игры, согласился зарыть топор войны. И сдержанно откликнулся: — Я бы не рекомендовал тебе проверять. Озеро годится разве что для рыбалки. — Почему? — Соуп приподнял брови, и Саймон едва уловимо поморщился, прежде чем негромко разъяснить: — Слишком глубокое. На дне много подводных ключей. Если нырнёшь, можешь и не выплыть обратно. Подводные ключи, значит. Была ли та штуковина, которую Соуп углядел из окна пустующей спальни на втором этаже, связана с ними? Была ли она — вообще? — К тому же у озера дурная слава, — добавил Саймон, и он позабыл об этом своём сомнении. — Это какая, например? — спросил жадно, глотнув ещё бурбона и отправив в рот кусок мяса: нежный, истекающий соком, идеально пропёкшийся. Саймон тоже приложился к стакану. Облизнул влажные губы, чувственные, как сам грех. Дёрнул плечом: — Местные говорят, что оно проклято. Когда-то оно пользовалось популярностью у туристов. Они воспринимали его как местную легенду, и некоторым из них… не повезло выбрать неудачный день для купания. Сюда уже давно не приезжали любопытные путешественники, но истории об озёрной твари, утягивающей незадачливых пловцов на дно, остались до сих пор. — А-а-а, — несколько даже разочарованно буркнул Соуп. Сомнительные ужастики не входили в его планы на вечер. Да в каждой деревушке было по такому месту, озеру-убийце или дому с привидениями. Ничего интересного, в сущности. Ничего, что являлось бы правдой. — Так и думал, что дело в чём-то подобном, — прокомментировал он. И, прожевав мясо, поведал Саймону историю про кассира. Тот слушал молча, не перебивая, только глазами блестел. А когда Соуп закончил, кивнул: — Да, скорее всего, парень просто наслушался баек. Этот участок тоже… довольно известен. Считается, что он связан с водами озера и что каждый, кто переступит порог этого дома, будет принесён в жертву озёрному божеству. Соупу пришлось прикусить изнанку щеки, чтобы не заржать. Вдруг Саймон тоже был из этих — верящих в какую-то чушь про ёбаных божеств? Господи, хоть бы нет. — Ну, ты всё равно пришёл, — заметил он вслух, отпив ещё бурбона из стакана. Саймон согласно прикрыл глаза, дрогнули удивительно светлые ресницы: — Я не суеверен. Пауза. И — сразу после… — К тому же было невежливо отказываться от приглашения. Вот как. — Так нежелание меня обидеть было единственным, что заставило тебя согласиться? — насмешливо осведомился Соуп, то ли провоцируя, то ли прощупывая почву. Саймон не отвечал долгое мгновение. А потом — отголоском звука — прошелестел: — Нет. Не единственным. — И что же ещё повлияло на твоё решение? — честное слово, Соуп не собирался срываться на эти блядские хриплые интонации, вызывающие и заигрывающие. Не планировал, но… — Это не очевидно? — Саймон выдержал его взгляд, приподнял светлые брови, скрестил на груди мускулистые руки, увитые узором татуировок. И бросил, как само собой разумеющееся, чёткое: — Ты. Твою ж мать. …сорвался. Сколько Соуп выпил-то? — не больше половины от общего объёма, а плеснул он на два пальца. Градуса, который теперь плескался в нём, было ощутимо недостаточно для того, чтобы оправдать этим какую-нибудь нелепую выходку. А всё равно — поднялся, скрипнув ножками стула. Сделал шаг, и второй, и третий. Пока не достиг цели. Тяжело оперся одной рукой на столешницу, нависнув над Саймоном, и тот запрокинул голову, не потрудившись отодвинуться. Посмотрел — снизу вверх, с нового ракурса, не менее волнующего, чем прежние. Он был дьявольски хорош со всех ебучих ракурсов, этот Саймон Райли. Тянуть не было смысла. — Хочешь остаться на ночь? — шепнул кто-то другой его, Соупа, прерывающимся голосом. Саймон не шевелился целый удар сердца. В его тёмных глазах, похожих на толщу озёрной воды, не отражалось ни-че-го — одна бескрайняя мгла, не знающая ни начала, ни конца. Под поверхностью бледной кожи просматривалось дно сосудов и вен, чётко обозначались течения шрамов. Соуп ещё успел, типа, запаниковать. Подумать о том, что они были едва знакомы. Что было полной глупостью доверяться этому, в сущности, чужому ему человеку. Что следовало притормозить, отшутиться, сказать, что он передумал. Но потом Саймон протянул к нему руку, опустил холодную ладонь на его загривок, привлекая его к себе с грубоватой уверенностью, с твёрдостью, которой Соупу не хватало и в которой Соуп нуждался, с похожей на отданный на поле боя приказ непреклонностью. В совершенно однозначном «да». И Соуп решил, что всё это совершенно неважно. Губы у Саймона тоже оказались ледяные, сладковато-горькие от бурбона, а рот — горячий, шёлковый, тесный. И целовался он так, что подгибались ноги: требовательно и торопливо, мокро, голодно. Душу можно было продать за один такой поцелуй; если это и был пакт с блядским озёрным дьяволом, Соуп готов был расписаться на каждой странице. Эта дурацкая мысль родила в нём хриплый смешок, утонувший в сдавленном вздохе: Саймон поднялся на ноги, разом выиграв у него в росте, подтолкнул к стене, притиснул, поцеловал — вновь, запуская прохладные пальцы ему под футболку. Вышиб из него воздух, лишил кислорода — губами своими, жадными беглыми касаниями, близостью. Толчком бёдер, притёршихся к его собственным. Вырвал — из глотки самой — загнанный стон. И отстранился, едва касаясь его подбородка. — Мне остановиться? — спросил. Будто не чувствовал его дрожи, не соприкасался бедром с его стояком. — Только… попробуй, — прохрипел Соуп и рванул его к себе. Саймон сверкнул непроглядной чернотой глаз — и больше идиотских вопросов ему не задавал. Соуп не знал, как они добрались до спальни, как оказались в ней: в череде коротких вспышек, которые сохранило его поплывшее от алкоголя и близости Саймона сознание, отпечатались лишь некоторые из моментов. Губы напротив его собственных; мощная широкая спина под ладонями; твёрдый член, прижимающийся к его. Тупая пульсация в ноге, в конце концов вынудившая его пошатнуться; холодная ладонь, придержавшая его за поясницу; и — следом — мягкий матрас под лопатками. Саймон, нависший сверху. На белом лице — одни жадные глаза, тёмные и больные. Воплощённый порок. Вот во что следовало верить местным придуркам. Лично Соуп готов был уверовать. — Как ты предпочитаешь? — а голос у Саймона остался ровным, надо же. Его, МакТавиша, интонации ломались и крошились под давлением нетерпения и предвкушения. Под этой уверенной рукой, опустившейся на его часто вздымающуюся грудь. — Лицом к лицу, — ответил он, дёрнувшись и выругавшись, когда рука эта сместилась ниже, на поджавшийся живот, поднырнула под резинку спортивных штанов, туда, где не было белья. Приласкала, обхватила, сжала. — Смазка… под подушкой. Ты… с-сука… меня. А потом я тебя. Идёт? — Идёт, — отозвался Саймон и, Господиблядьбоже, сдвинулся, спустился, повторил маршрут своей ладони губами, языком, а после — и горячим ртом, тесной бархатной глоткой. Соупу пришлось заткнуть себе рот ладонью, чтобы не заорать. Хотя кто бы его здесь услышал, даже если бы он кричал во весь голос? Ч-чёрт, под Саймоном хотелось кричать. Саймон вообще оказался… охуительным, мать его, другого слова было и не подобрать. Брал и отдавал, требовал и просил. Сначала выпутал из одежды, заласкал до потери пульса этим своим изумительным ртом, вылизал всего, пока Соуп не превратился в безвольную поскуливающую амёбу с трясущимися влажными бёдрами, а затем — натянул, по собственной слюне, по липкому гелю. Сперва шло больновато и туго, и он двигался осторожно, нежничал поначалу, а как только Соуп освоился и привык к размеру, сорвался в резкий нетерпеливый ритм, грубый, до пятен под веками, такой-как-надо. Пока Соупа не переебало оргазмом прямо на его члене, растянутого и заполненного, вспотевшего, всхлипывающего в очередной поцелуй. И даже тогда Саймон не остановился; двигался в нём, толкался — ещё и ещё, в такт с его дрожью, продлевая удовольствие, прежде чем замер сам, глубоко внутри, крупно содрогнувшись и охнув ему в губы. Весь мокрый, от завившихся в мелкие кудряшки светлых волос до ямочек на пояснице. Благословенно тяжёлый — на нём, сверху, лбом ко лбу, грудью к груди. Ёбаные двенадцать из десяти по шкале отменного траха. Нога почти не болела; Саймон придерживал его под колени, будто знал, всё — до последней детали — знал о его травме, хотя Соуп не припоминал, чтобы говорил о ней даже вскользь. — Порядок? — спросил ещё, когда Соуп отдышался. Бегло потёрся носом о его висок — тот, со шрамом. — Хочешь воды? — Хочу тебя, — отозвался Соуп, рванув его к себе за волосы, и Саймон поддался, впечатался ртом в его, разомкнутый, поцеловал, больно-сладко цапнув его за нижнюю губу и зализав после. Идеальный, м-мать его. Горячий мускулистый мужик с ярким запоминающимся лицом, бархатным голосом и, как оказалось, тем же безумием, что плавило его, МакТавиша, внутренности. В чёрной вязи татуировок, которая, как Соуп выяснил несколько позже, охватывала и линию его позвоночника, рёбра, низ живота. Саймон Райли, трахающийся, как Господь. Здесь, в сраной глуши, возле безымянного озера со стрёмной славой. Каковы были шансы? Новый дом — со всеми его пыльными уголками, шорохами и скрипами — начинал казаться Соупу джекпотом.