Дом у озера

Проснулся Соуп от холода: во сне он умудрился скинуть с себя одеяло, сбившееся к самым его голым ногам, а в комнате оказалось довольно зябко. Он поёжился, подслеповато всматриваясь во тьму. Повернулся на бок, слепо пошарил ладонью по простыне, ожидая наткнуться на твёрдое бедро Саймона, притянуть его к себе, может, ткнуться губами в прохладную шею и задремать вновь. Однако постель оказалась пуста. Под пальцами ощущалась лишь ледяная ткань. Это заставило его окончательно стряхнуть с себя остатки сна, и Соуп сел в кровати. Уставившись — как магнитом притянуло, глаз не оторвать — на высокий, почти до самого потолка, шкаф с одеждой, сейчас почему-то приоткрытый. В зазоре между дверцами плескался непроглядный мрак. Саймона поблизости не наблюдалось. Соуп сглотнул, с усилием отвёл взгляд от проклятого шкафа, которому ночь придала больше жути, чем полагалось иметь этой развалюхе. Поднялся на ноги. — Сай? — позвал он, но ответа не последовало. Наверняка у этого было объяснение — какое-либо ещё, кроме спешного бегства из его постели. Может, Райли встал выпить воды или отлить; или, чем чёрт не шутит, решил принять душ, на который вчера ни у одного из них не хватило сил. Явно что-то из. Соуп поскрёб зудящий живот, прислушался, однако не смог разобрать ничего, кроме оглушительной безжизненной тишины. Ни звука шагов, ни шума воды. Ни намёка на чьё-то присутствие — даже ветер смолк, стих там, за окнами. Он нагнулся, кряхтя и поминая недобрым словом разнывшееся колено, поднял с пола штаны, влез в них, неприятно холодные — уютнее ему от этого не стало. И, зевая, направился к двери. Что за… …остановился. За его спиной — там, где находился ебучий шкаф — раздался скрип. Соуп замер, не двигаясь и даже не дыша, весь — напряжённый слух. Это могла быть всего-навсего случайность, капризная осечка старого шумного дома, непривычно притихшего сейчас. Или же… Нет. Нет, конечно. Глупости. Саймон вроде как был не из недоумков с сомнительным чувством юмора; а перспектива спрятаться в шкафу, чтобы напугать до усрачки своего новоиспечённого партнёра, выглядела как… Да как самое, блядь, тупое, что только можно себе вообразить. Не в тридцать же лет так развлекаться? Тем не менее скрип раздался вновь — будто бы кто-то приоткрыл дверцу, выглянул из-за неё. Подначивая его, приманивая, пытаясь взять на слабо. Подзывая. Спину и затылок обожгло ощущением чужого взгляда, настойчивого, требовательного, практически исступленного. И позади него — шелестом, далёким эхом, отголоском реального голоса — прозвучало вдруг хриплое: — Джонни. Саймон назвал его так вчера. Называл снова и снова, пока Соуп кусал губы, давился проклятиями и толкался в него, тугого, тесного, разнеженно-шёлкового внутри. Он был такой отзывчивый, такой податливый, этот Саймон Райли, с равной отчаянной жаждой способный и брать, и отдаваться, и его сбившееся дыхание, то, как он повторял имя Соупа, эту насмешливо-ласковую форму, едва не лишило Джона МакТавиша рассудка. Однако сейчас прогарцевавшие по его плечам и холке мурашки были связаны вовсе не с удовольствием. Что ж. Даже у здоровенных мужиков с изумительным членом и крепкой упругой задницей должны были иметься недостатки. Очевидно, склонность к нелепым пранкам следовало засчитать за первый из. — Я убью его, — пробормотал Соуп себе под нос и обернулся, вглядываясь в чёрный силуэт шкафа в углу. Ничего. В увеличившейся, расширившейся щели — всё та же пустота. Зияющая бездна абсолютного Ни-ху-я. Ни блеска глаз, ни очертаний лица. Если подумать, Саймон едва ли там поместился бы: шкаф был довольно узким, даром что высоким. Впрочем, многие вещи на поверку оказывались вместительнее, чем выглядели на первый взгляд. Вчера мы в этом убедились, а, Сай? Соуп ухмыльнулся — против собственной воли, — сделал шаг, и второй, и третий, приблизившись к шкафу, протянул руку к дверце, намереваясь распахнуть её, начал было: — Слушай, чувак, не знаю, что за игру ты затеял, но это не смеш… — С кем ты разговариваешь? — тихий голос, внезапно прозвучавший в абсолютной тишине спальни, чуть не заставил его подпрыгнуть на месте. Голос, принадлежащий Саймону. Голос, однозначно донёсшийся не из шкафа, к которому он стоял теперь вплотную, соприкасаясь кончиками пальцев с прохладным деревом дверцы. Соуп выругался и оглянулся. Так и есть: Саймон стоял в дверях, почти полностью поглощённый тьмой дверного провала. В правой руке он держал предмет, в котором Соуп с некоторыми усилиями опознал прозрачный стакан. На покрытом линиями татуировок, во мраке напоминающих живых чернильных змей, теле одни только серые боксеры. Дверца в дюйме от его ладони была неподвижна. — Какого… — прошептал Соуп — и тревожно покосился на шкаф, на всякий случай отступив от него на пару шагов. — В чём дело? — Саймон глянул остро. В кромешной тьме его бледное лицо казалось жутким гипсовым слепком, наброском черепа, небрежно, одними намёками, зарисованного на холсте. Он точно счёл бы его сумасшедшим, скажи Соуп, что решил, будто тот прячется в шкафу. Но этот скрип, и ощущение чужого взгляда, и голос… Его хреново имя, произнесённое так, как его произносил только Саймон! — чересчур, слишком правдоподобно для того, чтобы оказаться всего-навсего следствием разыгравшегося воображения. По результатам последней медкомиссии Джон МакТавиш был абсолютно психически здоров. Он сроду не страдал ни мнительностью, ни тревожностью, ни склонностью к выдумкам про монстров. Его даже в детстве эта херня не пугала! Почему вдруг сейчас?.. Что за срань-то. Он облизнул пересохшие губы, просипел: — Ты… клянусь, я услышал… Осёкся, так и не подобрав правильных слов. Но, судя по всему, его напряжённых взвинченных интонаций оказалось достаточно. Раздался глухой звук: Саймон поставил стакан на тумбочку. Приблизился к нему, обеспокоенный, Соуп достаточно привык к темноте для того, чтобы различить морщинку между его бровями. Опустил холодную ладонь на его щёку, бегло прошёлся пальцами по челюсти до самого подбородка. Шепнул: — Эй. Что случилось? Естественно, он не видел и не слышал ничего странного, иначе задал бы совершенно другой вопрос. «Что, блядь, происходит?» или как минимум «ты тоже заметил?». Но Саймон смотрел на него, а не на ёбаный шкаф. Молчаливый, пустой и закономерно — чего ещё ты ждал-то, МакТавиш? — безжизненный. В самом деле слишком узкий для того, чтобы взрослый человек смог в нём спрятаться. Теперь это казалось глупостью. Пустяком, может, отголоском сна. Или изменившим ему слухом — вдруг Саймон и правда позвал его, позвал с кухни, а Соуп почему-то определил источник звука неверно? У него никогда прежде не возникало проблем ни с чем подобным, но… Но. Этот необъяснимый приход с лёгкостью мог всё испортить. Было бы исключительно тупо лишиться такого мужика из-за мелочи вроде случайной слуховой галлюцинации. — Ничего, — наконец определился Соуп, выдавив кривую ухмылку. Облизнул губы — взгляд Саймона опустился на них, обжёг, почти поцеловал, практически ударил. — Просто проснулся в одиночестве и решил, что ты от меня сбежал. Поматросил и бросил, да, детка? Строгую линию чужого рта тронул призрак улыбки. — Похоже, мне придётся извиниться, — прошелестел Саймон, сощурившись; две жадные чёрные бездны, голодные и влекущие, вот что такое были эти проклятые глаза, обрамлённые светлыми ресницами. Соуп заглянул в них мельком — и утоп, увяз, с головой ушёл под толщу стоячей воды, будто его перебросило из спальни прямиком в ёбаное озеро. Он тревожно оглянулся на затихший шкаф, но не стал противиться, когда Саймон мягко увлёк его к кровати. И ночное происшествие быстро забылось в надсадных вздохах кровати, стонах и поцелуях. Хорошее оказалось лекарство. Действенное. Помогло на раз. А утром Соуп вновь проснулся один. В комнате было светло, в окно скреблись робкие и тусклые лучи солнца. Внутренние часы подсказывали, что время близилось к полудню. Саймона в спальне не наблюдалось, его половина кровати была холодной, простынь разглажена и натянута, будто они не сбили её к чертям своей торопливой вознёй. Грёбаный педант. Под оставленным на тумбочке стаканом нашлась записка — клочок бумаги, чёткий уверенный почерк, не чета его собственным вечно спешащим каракулям. — «Вызвали на работу, не хотел тебя будить», — прочитал Соуп вслух и зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть. — Кто бы сомневался. Зато — видимо, в качестве тех самых извинений, которые он реально теперь ему торчал — Саймон оставил свой номер телефона. Значит, был не против повторить, встретиться вновь. Соуп, если начистоту, его и не отпускал бы никуда ближайшие двое суток. Его бы воля, и Саймон остался бы здесь, в постели, под ним, на нём, узкий и горячий вокруг него, твёрдый и большой внутри. Но не все из них были ебучими пенсионерами, списанными протирать жопу на диване по травме. Соуп хмыкнул себе под нос и, скривившись, потёр колено — будто назло, сразу же разболелось. Куда он дел чёртову мазь? В её поисках прошли следующие несколько минут, а когда Соуп увидел-таки заветный ярко-синий тюбик, тот оказался на полу. Возле шкафа. И шкаф этот — какого-то хуя — был распахнут настежь. Соуп наклонился, поднял мазь. Охнул, схватился за поясницу — дал о себе знать ночной марафон. Заглянул в шкаф, осторожничая, хотя там очевидно не было и не могло быть никого и ничего, кроме вешалок и неаккуратно сложенных шмоток. Уже собирался захлопнуть дверцу, когда его внимание привлёк какой-то блеск там, где находилась нижняя из перекладин. Сперва он подумал, что это какая-то цацка, типа, часы или вроде того — а потом понял, чем это было на самом деле. Водой. Всего несколько крупных капель на полке для обуви. Даже не лужа; так, одно подсыхающее напоминание о ней. — Ну и откуда ты взялась? — спросил у неё Соуп, судорожно припоминая, куда Саймон дел стакан, когда подошёл к нему — здесь, возле шкафа. Нет. Нет, стакана у него в руке к тому моменту точно не было. Может, он умылся перед тем, как вернуться в спальню?.. Но Соуп не припоминал, чтобы коснувшаяся его лица ладонь была мокрой. К тому же сам пол вокруг был абсолютно сухим — что не имело смысла, если предположить, что вода попала в шкаф после случайного отряхивания. К тому же эти распахнутые дверцы… Что за глупая шутка? Оригинальный способ пожелать доброго утра? Хитровыдуманная издёвка? Господи. Наверное, он и правда дал ёбу. Не то чтобы это было бы какой-то грандиозной новостью, но всё-таки хотелось бы остаться в здравом уме и трезвой памяти чуть подольше — теперь, когда его сосуществование с новым домом начинало обретать силу и смысл. С домом ли? Соуп вздохнул, полюбовался лужей ещё пару секунд, меланхолично размышляя о том, могла ли она быть загадочным следствием общей сырости обстановки, и поплёлся за тряпкой, вспомнив о так и зажатом у него в кулаке тюбике с мазью только в ванной. Ещё и деменция. Отлично, блядь. Спустя час, ликвидировав лужу, захлопнув шкаф и смыв с себя пот и сперму, он пришёл в достаточно сносное расположение духа для того, чтобы забить на произошедшее болт. Дом требовал его внимания, пора было заняться-таки замками на втором этаже, выяснить, что скрывалось за закрытыми дверьми. Неприятные сюрпризы Соупу были не нужны, так что он сделал себе кофе, без особенного аппетита сжевал пару кусков оставшегося с вечера мяса, задубевшего и сделавшегося жёстким после ночи в холодильнике, и потащился к лестнице, прихватив с собой набор инструментов и остатки бурбона. Инструмент хорошо помогал с замками, а бурбон — с паранойей, так что управился Соуп быстро, ещё и настроение себе поднял. Аж повеселел. Запертых комнат на втором этаже было три, все в восточном крыле, том, которое нуждалось в ремонте. Первая из дверей поддалась почти сразу же, то ли замок был повреждён, то ли дерево прогнило: и пятнадцати минут не провозился. За ней не оказалось ничего примечательного — так, какая-то каморка, доверху забитая, судя по всему, вещами прежнего владельца, небрежно сгруженными в картонные коробки. Сукин сын Лэнгдон и не потрудился их увезти! — Вот же гондон! — возмутился Соуп, пнул одну из коробок, оглушительно чихнул, надышавшись поднявшейся в воздух пылью, и махнул рукой. Вернулся бы позже, чтобы избавиться от этого дерьма. Главное, чтобы среди книг с порванными корешками и старых фотоальбомов не оказалось припрятано пары жирных тараканов или, хуже того, крыс. Только нашествия вредителей ему не хватало для полного счастья. Вторая дверь отняла больше времени, сил и содержимого бутылки. За ней, к его вялому изумлению, располагалась ванная комната — меньше и скромнее, чем та, что на первом этаже, но вполне приличная. Какой был смысл запирать её? — кладовку, или чем там являлся тот закуток, Соуп ещё мог понять, а вот раковину, унитаз и глубокую ванну… …он заглянул в неё и отпрянул, скривившись. Да это дерьмо не мыли с прошлого столетия! — по чугунному дну змеилась длинная полоса ржавчины. Беглый осмотр интерьера, в общем-то, избавил его от иллюзий насчёт пригодности помещения к использованию. Явно нерабочий унитаз выглядел так, будто явился прямиком из паршивого хоррора; плитка на стенах местами осыпалась, обвалилась, неопрятно, кусками, словно по ней прицельно зарядили молотком; зеркало над раковиной было разбито, трещина легла наискосок, протянулась от правого верхнего угла до левого нижнего. Эта извилистая линия на стекле, от которой расходились во все стороны лапки трещинок поменьше, родила в нём смутную, неуютную и очень, очень жуткую ассоциацию со шрамом Саймона. Абсолютно избыточное сравнение. — Ну и срань, — сообщил Соуп своему деформированному, раздроблённому на много Соупов поменьше отражению. И БЛЯДЬ торопливо развернулся на сто восемьдесят градусов, уверенный в том, что только что заметил в одном из осколков движение. Шевеление — в районе ванной, там, где начиналась кромка плотной грязно-серой шторы. Будто за ней кто-то прятался. Будто оттуда кто-то выглянул — и уставился прямо на него. Ну и бред. Да никого там не было, ясен хер. Соуп просто переборщил с бурбоном, а мрачный старый дом, скрипучий и ворчливый, располагал к буйству воображения. Повреждённое зеркало неправильно преломляло свет; отсюда и та стрёмная тень. И что только с ним стало? — сроду дёрганым не был, а поди ж ты, ещё немного, и взвизгнул бы, как девчонка. Вспомнился нервный, тревожный, суетливый Лэнгдон. Не потому ли он так торопился заключить сделку, что и на него необъяснимо давили эти недружелюбные стены, рождающие жутковатое ощущение чужого присутствия? — Эй, мистер призрак, — сказал Соуп, вернув своё внимание зеркалу и скорчив рожу; тысяча отражений повторила его гримасу, — сделай одолжение и отъебись, лады? Дом молчал. Ещё бы он что-нибудь вякнул. Соуп опять поймал движение-обманку краем глаза, отошёл от раковины и раздражённо содрал штору с крючков. Бросил её в ванну, прикрыв тканью ржавчину. — Давай, приятель, включай мозги, — пробормотал, сделав глубокий вдох. — Ты здесь совершенно один. Не то чтобы это его успокоило, и после непродолжительной внутренней борьбы Соуп, вышедший в коридор, запер дверь ванной обратно, приладил на место расшатанный, развороченный им замок. Чего-чего, а засранных уборных он бояться не собирался; но и разгребать многолетний пиздец был пока не готов. Лэнгдон, похоже, даже не пользовался этой ванной. Может, он тоже в своё время решил, что будет лучше игнорировать её существование. Игнорировать можно было очень и очень многое, в конце-то концов. Восточное крыло оправдывало каждое сказанное про него слово. К третьей комнате Соупа терзали сомнения в том, что он хочет выяснять, что за ней скрывается. Однако он уже начал; стоило довести дело до конца, хотя бы чтобы убедиться в отсутствии грызунов и прочих незваных жильцов, не платящих за аренду. Соуп пока не видел в доме ни одной крысы, но ночные скрипы, в том числе доносящиеся из шкафа, наталкивали на определённые умозаключения. Или крысы, или шиза. Соуп знал, что он предпочтёт. С расплодившимися вредителями справиться было значительно проще, чем с собственными тараканами. К тому же дератизация стоила дешевле психотерапии. Так или иначе, третий замок не поддался ему ни с первого, ни с пятого, ни с десятого раза. Соуп провозился с ним битый час, благополучно опустошив в процессе бутылку бурбона. Взмок ещё, как мышь, а замку хоть бы хны — пазы щёлкали, свидетельствуя о работоспособности механизма, но отпереть дверь никак не выходило. В конце концов дом его переупрямил, и Соуп сдался. — Ну и пошёл ты, — заключил он, не зная толком, к кому обращается. Поднялся с пола, с некоторым трудом обретя равновесие: пока стоял на коленях, воюя с замком, ноги едва не отказали. Со стоном размял плечи. Подхватил инструменты, бутылку, шагнул к лестнице. И — поймал, впитал, блядь, каждой клеточкой — раздавшийся со стороны запертой двери щелчок. Соуп оглянулся одновременно с тем, как она приоткрылась, и его сердце пропустило удар. Да что тут, сука, творилось-то? Он же дёргал эту чёртову дверную ручку и так, и эдак, пытаясь вскрыть замок! — а теперь дверь распахнулась сама? Типа, как во второсортных фильмах? В тех, в которых главный герой обязательно подыхает, пытаясь спастись от кровожадных хтоней? Соуп не был уверен в том, что хочет заглядывать внутрь. Пришлось пересилить себя, буквально вопреки сходящей с ума, горланящей на все лады интуиции приблизиться к двери. Через крошечный зазор видно было немного. Первым, что стало совершенно очевидным, был тот факт, что в комнате за дверью царила кромешная тьма; в доме вообще будто бы круглые сутки царили сумерки, слабого северного солнца было недостаточно, чтобы осветить его как следует, уничтожить все уголки мрака. Но там, за плотной древесиной, пряталась сама ночь. Выходит, в этой комнате не было окон? Соуп надавил на дверь, приоткрывая её ещё немного, та скрипнула, поддаваясь, и в нос ему ударил спёртый запах сырости, плесени и ещё почему-то тины. Когда его глаза чуть привыкли к темноте, он осмотрелся. Обычная спальня, абсолютно идентичная его собственной. Даже шкаф точно такой же, и располагается, если прикинуть схему помещений, зеркально: восточное крыло второго этажа — против западного крыла первого. Только окно — вот оно, всё-таки есть — занавешено какой-то плотной тряпкой. Отсюда и мрак. Соуп зажал бутылку под мышкой, покрепче ухватился за ручку кейса с инструментами. Приблизился, торопливо, раньше, чем передумал бы, содрал тряпку — покрывало, полотенце, чем бы она ни была — с окна. По глазам ударил неяркий, но показавшийся ослепительным свет, Соуп дёрнулся, выроненная бутылка упала на пол, укатилась под кровать. Пришлось лезть за ней, костеря на чём свет стоит собственную криворукость. Соуп как раз уже дотянулся до горлышка и тащил бутылку на себя, когда вляпался голой рукой во что-то мокрое там, на полу. Что-то, что заставило его выругаться и отпрянуть. Что-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось такой же крошечной лужей воды, что и та, другая, обнаружившаяся в его шкафу. Он проморгался и дотронулся до лужицы, только чтобы убедиться в том, что ему не почудилось. Пальцы коснулись капель, размазали их по половицам, дрогнули, сжались рефлекторно. Судорогой свело моментально. Вода была ледяная — совсем как в озере. И воняла тиной. Соуп окончательно перестал понимать происходящее. Он схватился за выпущенную было бутылку, торопливо вылез, встал на ноги. Шумно прочистил горло. Огляделся затравленно, почти уверенный в том, что всё это было одним огромным розыгрышем, в котором невесть почему вздумал принять участие Саймон — больше некому. Но Саймона не было в этой тёмной спальне, идеальном двойнике выбранной им. Зато на матрасе по-прежнему валялась скомканная тряпка, которой Соуп не уделил должного внимания прежде, пока комната купалась во мраке. Теперь он взглянул на неё — и чуть не пошатнулся. Всё ещё влажная ладонь тронула плотную мягкую поверхность, повторила аляповатый рисунок подаренного ему Саймоном накануне цветастого пледа. Невесть каким образом оказавшегося здесь — вместо драпировки для окна. В комнате за закрытой дверью, от которой ни у Соупа, ни у его случайного партнёра-по-соседству не было ключа.