Дом у озера

Саймон ответил почти моментально, после второго же гудка. Прервал тишину и его, Соупа, частое взволнованное дыхание уже знакомым: — Джонни? Соуп не успел удивиться тому, что Саймон с такой лёгкостью определил звонившего; по правде, это и не было важно — здесь и сейчас его волновали совершенно другие вещи. — Какого чёрта ты забыл на втором этаже? — буркнул он, с силой растирая грудь там, где под слоем кожи, мышц и костей бесновалось сердце. — И каким, блядь, образом ты туда вообще… — О чём ты? — перебил его Саймон изменившимся голосом, разом похолодевшим на несколько тонов. — О чём я?! — чуть не заорал Соуп, так и не поздоровавшись, но вместо крика вышел лишь хриплый лающий кашель. — О твоём ёбаном пледе в ёбаной спальне, запертой на ёбаный замок! Это пиздецки стрёмно, если хочешь знать, и я не понимаю, почему ты так себя… — Джонни, — вновь одёрнул его Саймон, на этот раз мягче, но с какими-то такими нотками — сталь под бархатом, — что Соуп моментально заткнулся и замер, перестав наворачивать круги по своей спальне. — Успокойся. Дыши. Что произошло? По существу, Соуп не собирался вываливать на него странности, которыми фонтанировал этот жутковатый дом; они едва друг друга знали, как там говорилось-то? Постель — не повод для знакомства? Для того, чтобы рассказывать о своих сомнительных наблюдениях, каждое из которых стоило визита в психушку, она поводом тоже не была. Но Саймон шепнул в трубку: — Поделись со мной. И Соуп поделился. Терять всё равно было нечего. Говорил он долго, торопливо, спеша и путаясь в словах. Про выключенный телевизор, эпизод с которым неожиданно вспомнился только сейчас, заставив его поёжиться; про тени в отражениях; про скрип шкафа; про воду; и про плед — про него тоже. Про всю эту необъяснимую срань. Саймон слушал молча, и на мгновение Соупу даже подумалось, что тот сумеет понять его, поверить ему… Однако в конце концов Саймон медленно проговорил: — Послушай, дом старый и мрачный. Большую часть времени ты в нём совсем один. Этого достаточно для того, чтобы кому угодно начали… чудиться странные вещи. — Чудиться? — недоверчиво переспросил Соуп, стиснув корпус телефона с такой силой, что тот затрещал у него в ладони. — Чудиться, мать твою? По-твоему, я что, псих? Ну давай, скажи, что у меня едет крыша. — Ты вполне мог выключить телевизор сам в полусне и не запомнить этого, — прохладно сообщил ему Саймон. — Скрипы объясняются особенностями конструкции. Тени… что ж, иногда наше воображение играет с нами дурную шутку. — Ну да, — зло отозвался Соуп, — и блядский плед я тоже сам на второй этаж затащил, конечно же! Даже ключа не понадобилось! Всё ведь так охуительно логично складывается! Пауза. Заминка. — В любом случае, я этого тоже не делал, — бросил Саймон с чем-то, что с равным успехом можно было трактовать и как раздражение, и как беспокойство. — Думаешь, в доме был кто-то ещё, кроме нас двоих? А может, и был, Сай. Может, всё ещё есть. Кто-то, кто позвал меня из шкафа. Кто-то, с кем я столкнулся бы лицом к лицу, не окликни меня ты. Вслух это прозвучало бы слишком бредово, а Саймон, похоже, и так считал его шизоидом, пусть и выражался на этот счёт осторожно, в обтекаемых формулировках. Райли истолковал его напряжённое молчание по-своему. — Хочешь, чтобы я приехал? — прошелестел, с вкрадчивой хрипотцой, заставившей Соупа предвкушающе вздрогнуть, будто и не было этого странного почти-конфликта. — После работы. Соуп почти уже согласился, почти открыл рот, чтобы ответить: да, пожалуйста, приезжай, пока я не чокнулся к хуям, пока не увидел и не услышал ещё что-нибудь, чего не существует на самом деле; займи меня собой, помоги мне отвлечься; наверное, ты прав, наверное, дело в воображении, но как же мне, мать твою, перестать воображать? Однако лишь шумно клацнул зубами, остановившись взглядом на сложенном пледе, теперь покоящемся на краешке его кровати. Не складывалось. Не срасталось. Какого чёрта творилось-то? — Боюсь тебе наскучить, здоровяк, — нарочито беззаботно пробормотал он в трубку наконец, почёсывая шею. — Отложим до выходных, м-м? И… прости, что наехал. Нервы ни к чёрту. — Всё в порядке, — по голосу Саймона невозможно было определить, разочарован ли он. — Оставайся на связи, ладно? Держи меня в курсе. — Конечно, — солгал Соуп и сбросил вызов. Разрядившийся телефон умер считанные мгновения спустя. Комната погрузилась в тишину, и несколько судорожных ударов сердца Соуп не шевелился, жадно вслушиваясь в неё в поисках намёка на какой-то звук. Но дом хранил молчание. В этом они с Саймоном были удивительно похожи — дозированные, чётко выверенные крохи информации и ледяное Нихуя, если потребуешь больше. Да в задницу. Не верить Райли у него причин не было; но и верить — не было тоже, ни единой, кроме его отчаянного желания, надежды на то, что Саймон не окажется каким-нибудь фриком или, хуже того, хитровыебанным ублюдком, дурящим ему башку. Может, не стоило с такой лёгкостью прыгать к нему в постель; не то чтобы у Соупа было что красть, но кто знает, какие ещё цели Саймон мог преследовать? С другой стороны, он не был мнительной беззащитной девицей. У него, в конце концов, были мускулы, и стремительная реакция, и лицензия на ношение оружия. И абсолютное отсутствие мозгов, МакТавиш. Вытащи голову из жопы и займись уже делом. Подсознание говорило по существу. Соуп ещё раз покосился на плед и, не выдержав, содрал его с кровати, решительно прошлёпал босыми ногами по коридору, поднялся по лестнице. Заглянул в кладовку с коробками и швырнул плед туда. А потом, кинув опасливый взгляд в сторону той самой спальни, где нашёл его, вытащил несколько коробок, поувесистей, из каморки, переставил в коридор, подпер этой импровизированной баррикадой проклятую дверь. Так, чтобы больше не распахивалась сама по себе, пугая его до усрачки. В ванную ещё заглянул. Там ничего не изменилось — всё та же покоцанная плитка, и разбитое зеркало, и серая занавеска в ванной. И тени на периферии зрения. — А тебя, — пообещал Соуп пустующей комнате, — я вообще, блядь, залью монтажной пеной до самого потолка. Когда он разворачивался, чтобы уйти, ему померещилось новое движение там, в зеркале, послышался тихий, но отчётливый смешок. Промурашило аж до селезёнки. — Нахуй, — решил он и хлопнул дверью. Баррикада из коробок была возведена и здесь. Хоть какая-то польза от этого доисторического дерьма; а завтра он съездит в город, установит новые замки. Зря прошлые вскрывал. Не следовало сюда лезть. Может, и дом этот покупать не стоило, но чего уж теперь? Если тут и жили злобные призраки, о которых Соуп постепенно начинал думать всё с меньшим весельем и с большей опаской, им пришлось бы научиться сосуществовать с ним в мире; Джон МакТавиш был не из тех, кто легко сдаётся. Выкуси, Лэнгдон. Следующие несколько часов прошли без происшествий — Соуп наскоро перекусил и покинул дом, приступив к починке крыльца: половицы кое-где прогнили, перила были расшатаны, и это выглядело как отличная возможность взять передышку, проветрить голову. В конце концов, снаружи не было никого, кроме него и сырой молчаливой прохлады. …и озера за его спиной. Соуп нет-нет да оглядывался на него периодически, уверенный в том, что слышал какой-то всплеск, но оно снова и снова встречало его неподвижной и безмятежной поверхностью воды. Такой же мёртвой, как и лес вокруг. Слух, что ли, проверить пора? А лучше сразу кукуху. Интересно, где именно располагался дом Саймона? — Соуп так и не встретил в окрестностях никого, кроме него, лес производил впечатление массива дикой природы, неизведанной и необузданной человеком. И ещё — почему-то — кладбища. Пустого и тихого. Здесь даже пения птиц слышно не было. Только ветер, качающий верхушки деревьев. Соуп приладил последнюю половицу на место и выпрямился, вглядываясь в синеющую в отдалении толщу. Где Саймон, по его же словам, жил? Неподалёку, к востоку от озера? Не солгал ли он? Решение было молниеносным. Ноги сами понесли его вперёд, инструмент так и остался на крыльце. Вряд ли здесь было кому забрать его. Соуп прошёлся вдоль берега, вглядываясь в абсолютное спокойствие воды, приблизился к опушке. Между голыми стволами сосен не было просветов, один мрак, так плотно они прилегали друг к другу. Он продвинулся вперёд, следуя на восток, по узкой дорожке, протоптанной здесь кем-то до него. Наобум, вслепую, движимый одной только голой жаждой убедиться в правдивости чужих слов. Пожалуйста, не давай мне повода усомниться в них. Под его ногой захрустела сухая ветка, Соуп поморщился, пнул угодившую под подошву шишку. И замер — хруст повторился. На этот раз он шёл откуда-то из самой глубины чащи перед ним; абсолютно идентичный произведённому им звуку. Это его заинтриговало, Соуп постоял немного, вглядываясь во мрак, потом поднял пресловутую шишку, подкинул её на ладони, бросил, целясь, как во врага, в одну из сосен. Импровизированный снаряд врезался в рельеф коры с глухим шумом, прежде чем упасть на землю и затеряться у корней. Спустя мгновение этот шум повторился, ближе и чётче, чем предыдущий. Кто-то его передразнивал. Кто-то подходил к нему, выбираясь из гущи леса. — Эй? — позвал Соуп, оглядываясь. Он всё ещё мог видеть со своей позиции самое начало леса, там, где пролегла косая линия, отделившая тьму от света. — Эй, — насмешливо ответили ему из мрака, Соуп успел беззвучно выругаться, прежде чем… — Эй, — повторили справа, выше и звонче. — Эй! — заорали слева, ниже и глубже. — Э-э-э-эй, — протянула череда голосов, в которой утонул его собственный, и Соуп отпрянул, попятился, пока не пересёк некую невидимую черту. Лес затих в то же мгновение. Когда Соуп на пробу щёлкнул пальцами, по ту сторону никто не отозвался. Только ветер шипел, шныряя меж стволами сосен. Чертовщина какая-то. Бесовщина. Или ему чудилось и это? С-сука, Саймон ведь жил здесь несколько месяцев! — разве он мог бы не услышать, не заметить ничего странного? Ничего ненормального? Ничего, что повторяло бы за ним движения и звуки, что бы за ним следовало, что бы стыло дышало ему в затылок? Неужели он, Соуп, был единственным, кто?.. Джон МакТавиш мог официально считаться больным на всю голову. Сердце у него колотилось так, будто вот-вот намеревалось вырваться из груди, выдрав вместе с собой и прочие внутренности. Толстовка липла к потному телу, он весь был мокрый, как мышь, хотя на улице уже сделалось ощутимо прохладно. Озеро теперь казалось меньшим злом. По крайней мере, оно молчало. Дружеский визит к соседу приходилось отложить. Что за херня творилась с этим местом? С этим лесом, с этим домом, с ним? Соуп с силой растёр ладонью лицо, ощущающееся ледяным и онемевшим, и пробормотал: — Ладно. Ладно, это просто эхо. Никого там… Что-то вдруг со свистом вылетело из чащи, врезалось в его бедро, больно оцарапав даже через штаны, и, когда штуковина замерла на земле, Соуп опознал в ней давешнюю шишку. — …нет.

***

Горячий душ худо-бедно вернул его к жизни, воскресил, заставил прийти в себя. Соуп и не замечал, как сильно продрог, пока не вернулся в дом и не залез в ванную, сдирая с себя шмотки на ходу; теперь же упругая струя воды, бьющая ему в грудь, казалась почти спасением. Практически благословением. Возможностью взять себя в руки. Шансом вновь убедить себя в том, что всё в порядке, хотя в порядке очевидно не было вообще нихрена. Он не знал, что делать. Признаться, никогда не думал, что столкнётся с чем-то подобным, что ему не будет и тридцати, когда он начнёт замечать первые признаки подступающего сумасшествия. Ну какого хера-то? — только-только пришёл к какой-никакой гармонии после списания со службы, обзавёлся новым жильём, встретил кое-кого. Что было реальнее — карие глаза Саймона Райли, убеждённого в том, что всё можно объяснить, или лесные шепотки? Чему из этого стоило верить? Стоило ли — хоть чему-нибудь? А с другой стороны, был ли у него выбор? Он есть, МакТавиш. Тебе просто не нравятся доступные опции. Соуп раздражённо вздохнул, выдавил на ладонь немного геля для душа. Размазал по телу, по коже, по тёмным волоскам. Вспенил. Втёр. Смыл. Постоял немного, просто наслаждаясь шумом воды, за которым не было слышно ничего, включая его собственное прерывистое дыхание. Потом пошевелился. Мазнул пальцами по напряжённому животу, взялся за член, пройдясь по нему снизу вверх в грубоватой ласке. Вряд ли дрочка значилась хоть в одном мануале по психиатрии как средство альтернативной терапии; но ему нужно было, жизненно было необходимо выбить у себя из башки сомнения, переживания и страхи. Вернуть себе ту лёгкость и расслабленность, которые помогали справиться с очень и очень многими вещами в жизни. Может, и в смерти тоже. Сердце постепенно успокаивалось, ком в горле рассасывался. Соуп прикрыл глаза, расставил ноги чуть шире, опираясь на здоровую. Привалился плечом к прохладной светлой плитке. Задрал на мгновение голову, хлебнул горячей воды, опалившей ему лицо. Вкусная. Обычная. Нормальная. Ни тины, ни плесени, благословение, Господи Иисусе. Роскошь — теперь уже. Он зажмурился до вспышки под веками. Подумал о Саймоне — бледной коже, под которой перекатывались чётко очерченные мышцы; чёрной вязи татуировок, покрывающих его руки и спину, заползающих на рёбра, дразняще повторяющих контуры низа живота; хриплом голосе, твёрдом и уверенном, упоительно чётком; дрожащих светлых ресницах; строгих неуступчивых губах. Погладил себя свободной рукой по груди, ущипнул сосок, царапнул полоску нежной зарубцевавшейся кожи на косом шраме возле него. Представил — шёлковый рот, тугое горло, тесную задницу. Толстый твёрдый хер, подрагивающий в кулаке. Подтекающую смазкой головку, влажно касающуюся щеки. Глаза его, жадные и больные, звериный голод и звериная же тоска. Пробормотал, запинаясь: — Б-блядь… Хоть на что-то оно годилось, треклятое богатое воображение Джона МакТавиша. На что-то, кроме призраков, озёрных тварей и прочей несуществующей поебени. Боже правый, тебя стоило бы выдумать. Но я всё-таки надеюсь, что ты реален. Хватило нескольких сбивчивых движений, и сдавленных матов, и ярких картинок, встающих под веками, чтобы спустить, заляпав спермой плитку перед собой. И в тот же момент, как его скрутило в оргазме, в разрядке, в глухом стоне облегчения, Соупу померещилось, что сзади к нему прижалось чьё-то холодное тело, что на подрагивающие бёдра легли ледяные пальцы, что чувствительное местечко под правым ухом тронули губы. Сухие и шершавые, знакомые до последней трещинки. Он дёрнулся, обернулся вокруг своей оси, разбрызгав воду. Стеклянные дверцы душевой кабинки запотели, клубящийся вокруг пар не позволял разглядеть ни единой детали сквозь них. Но Соупу всё равно почудилось смутное движение там, за стеклом. Будто кто-то зашёл в ванную. Кто-то, кого сюда не приглашали. Кто-то, кому здесь были нихуя не рады. Он выскочил из кабинки, как был, голый и мокрый, осоловевший после оргазма, раньше, чем успел задуматься о том, что атаковать потенциальных грабителей с болтом наперевес было не лучшей из потенциальных стратегий. Однако помещение оказалось совершенно пустым. Ни тени в углу, ни звука шагов, ни-че-го. …кроме череды крупных луж, обрывающейся у самой кабинки. Луж, формирующих нечто вроде дорожки, тускло поблёскивающей в неверном свете старых лампочек. Уходящей дальше, за угол, за дверь. С задвинутой щеколдой. — Что за… — Соуп закашлялся. Это переставало быть хоть сколько-нибудь смешным. Это, блядь, был полный нахрен бред! Нет уж, с меня хватит. Соуп торопливо натянул на влажные бёдра штаны, отпер дверь, выглянул в коридор. Лужицы вели дальше, минуя абсолютно сухую гостиную — Соуп сунул голову в дверной проём, чтобы проверить. А затем заскочил на кухню, вооружился ножом для мяса. Хорошо, что наточил на днях. Вернулся на маршрут, прокрался, стараясь ступать беззвучно, по следам, слишком крупным для того, чтобы быть отпечатками ног. Во всяком случае, человеческих. И остановился. Цепочка обрывалась — разом, вдруг — возле двери, ведущей в подвал. И дверь эта была приоткрыта, хотя Соуп точно не спускался туда после первого дня — не было необходимости. Он готов был ручаться, что запирал её после осмотра труб. Какого дьявола? — Клянусь, Саймон, если это твои шуточки, я пырну тебя ёбаным ножом, — прошипел Соуп себе под нос, рывком потянув дверь на себя: резче, чем следовало бы, дверь распахнулась, а сам он едва не упал. Пошатнулся, восстанавливая равновесие, вглядываясь во мрак. Сделал было шаг вперёд, собираясь спуститься по лестнице, но остановился, охваченный странным скверным предчувствием. Не принадлежащим ему напряжением. Словно бы кто-то придержал его за плечо, беззвучно шепнул в самое ухо: не надо. Привычно уверенные интонации, волнующая хрипотца. Слишком реально для того, чтобы быть галлюцинацией. Соуп нервно оглянулся. Коридор за его спиной был пуст. Саймона не оказалось и в подвале. Там вообще, строго говоря, не могло быть никого и ничего живого — всю площадь помещения теперь занимала непроглядная толща стоячей воды, неподвижной и чёрной, как ёбаный цемент. Её уровень доходил до самой верхней ступеньки.