Дом у озера

Соуп помнил, что закричал. Что, по крайней мере, попытался закричать; но из раззявленного рта не вырвалось ничего, кроме беспомощного хрипа, жалкого и испуганного. По воде перед ним пошла рябь, что-то двигалось к нему, что-то большое, гораздо больше человека, гораздо стремительнее — тоже. Он попятился, едва не упав, склизкие водоросли — или пальцы; кем был их обладатель? — опутали его щиколотки, пытаясь затащить глубже. Соуп рванулся прочь, спасаясь от этой смертельной хватки, беззвучно заорал: — Саймон! Темнота не ответила; зато озеро — откликнулось, пришло в движение, зашевелилось, как один огромный организм. Засмеялось, словно над отменной шуткой. На какую-то бесконечную секунду Соупу показалось, что оно смотрит на него, смотрит миллиардами невидимых глаз, голодных и жестоких. Жаждущих его крови, его плоти, его тепла. Требующих жизнь, обещанную неведомой твари. В ушах у него раздалось спокойное и уверенное: каждый, кто переступит порог этого дома, будет принесён в жертву озёрному божеству. Голосом Саймона; свистом ветра; скрипом дверей и половиц. Вздохом огромного дома, так и не сумевшего его принять, эхом непроглядного леса, шумом потревоженной воды. Всем, что Соуп видел и слышал и во что не мог, не хотел, не собирался верить. Теперь это звучало не как детская сказка, глупые россказни местных болванов. Теперь это был приговор; вердикт; проклятие. Соуп заорал, забился, выскользнул из воды и рухнул на мокрую гальку, содрогаясь всем телом в приступе новых и новых судорог, кашляя, захлёбываясь. Мелкие камешки впились в его плечо, оцарапали щёку, больно проехались по бедру, пожалуйста хватит прекрати это я не хочу это уже слишком блядь прошу переста А потом кто-то навис над ним, Соуп отпрянул рефлекторно, разлепил ресницы. — Саймон, — прохрипел на грани слышимости. Почти умоляюще. Но существо перед ним Саймоном не было. Или было? — он ведь знал этот глубокий шрам, следующий от брови до щеки. Уже выучил его наизусть. Повторил дюйм за дюймом губами, следуя вдоль крупного розового рубца. Однако теперь вокруг этой отметины не было бледной кожи, к которой он привык. Одна только голая кость, треснувшая, как зеркало в ванной второго этажа. Сотканная из тьмы фигура не была человеком; на месте лица, которое он помнил, лица, которое ему нравилось, белел обнажённый череп. — Мне жаль, — сказало существо, и в его голосе прозвучал хруст сухих веток. — Тебе не следовало приезжать сюда. Наклонилось к нему; Соуп попытался оттолкнуть его, ударить — вслепую — в эту жуткую маску, расколотую напополам, но не смог даже пошевелиться. Ничего не смог сделать — против этой твари, прильнувшей к нему всем телом, всем его отсутствием. К оцарапанной щеке прижалась ледяная кость. В тошнотворно правдоподобной пародии на ласку. — Ещё не поздно, — прошелестело существо. — Кто-то должен занять твоё место. Кто-то должен остаться, чтобы ты сумел уйти. Раньше, чем опешивший Соуп успел выдавить из себя хоть слово, тварь отстранилась и произнесла — на этот раз в точности как Саймон, с его интонациями, его хрипотцой: — Просыпайся. — Ч-что… — проскрипел он. — Просыпайся, — повторило существо громче и требовательнее. — Просыпайся. Просыпайся. Просыпайся. Просы… …он всё-таки закричал — в голос, сумел, проглотил встрявший у него в горле ком. Забился, вновь обретя способность сопротивляться, силясь вырваться из пут, из оков озёрного чудовища, отпусти меня отпусти меня отпусти ОТПУСТИ — Тише, — его встряхнули, прижали к чему-то твёрдому и прохладному, похожему и не похожему на тот чёртов череп. Погладили по мокрому от пота загривку. — Просыпайся, Джонни, ну же. Ты в порядке. Ты со мной. Соуп открыл слезящиеся глаза — и обнаружил, что он всё ещё в мотеле. В постели, под одеялом, с Саймоном, обнимающим его и твердящим: — Просто сон. Просто плохой сон. Твёрдое и прохладное под его лицом, почему-то предательски влажным, оказалось чужим плечом. Соуп прокашлялся и отстранился. Приподнялся на локте, сердито вытер глаза запястьем, огляделся, но в маленьком номере не было никого, кроме них; ни потусторонней твари, ни озера, ни водорослей. Только он, его бешено колотящееся сердце и Саймон Райли. Одни блестящие глаза на белом лице. Соуп подумал, что ни за что не сможет описать то, что видел во сне, если Саймон спросит; что такое — никому и никогда — не расскажешь, не объяснишь; что это одна из тех вещей, которые проще и безопаснее похоронить у себя в рёбрах, чтобы поскорее забыть о них. Но Саймон не стал задавать ему вопросов или комментировать происходящее — только опустился обратно на подушку, шепнув: — Иди сюда. Соуп помедлил, сомневаясь, но в конце концов лёг, пристроил затылок у него на плече. Пробормотал сдавленно, теперь испытывая странное и малоприятное чувство на грани с отчаянием и стыдом: — Прости. Я… — схожу с ума теряю рассудок лишаюсь последних крупиц здравомыслия спаси меня п о м о г и м н е, — …не хотел разбудить тебя. — Ничего, — Саймон погладил его по уже начавшим отрастать волосам. — Ты перенервничал. Всем снятся кошмары. Но не все видят в них тех, с кем делят постель. Почему ты, Саймон? Или разумнее было бы спросить, почему — я? Соуп поёжился и не ответил. Вероятно, Саймон был прав; вероятно, это был лишь скверный сон, из тех, что так часто донимали его после особенно тяжёлых миссий; вероятно, со временем ему стало бы легче. В это отчаянно хотелось верить. Щека побаливала. Соуп коснулся её пальцами, уже в полусне, на грани забытья, поднёс руку к лицу, присмотрелся. Ему почудилось, что на подушечках у него осталось что-то тёмное, влажно-тёплое, но раньше, чем он успел бы задуматься о том, что это могло означать, Саймон мягко накрыл его ладонь своей, вынуждая сжать руку в кулак. И Соуп повиновался.

***

Они уже ехали обратно, когда он наконец наскрёб в себе смелость спросить. Так и выдохнул — на грани слышимости, невпопад: — А Лэнгдон тоже… видел в этом доме… всякое? Саймон покосился на него, дёрнул кадыком, обозначившейся резче челюстью наметил отношение к предмету обсуждения. Но, вопреки каким бы то ни было ожиданиям, неохотно ответил: — Похоже на то. Я едва знал его. Ну да. Ты уже говорил это. — Так же, как меня? — осведомился Соуп, вскинув брови, и Саймон наконец-то выдал маленькую улыбку, оторвавшись от дороги, чтобы бросить на него короткий изучающий взгляд. — Нет, — сказал после паузы, на этот раз с отчётливым весельем в голосе. — Но мне льстит твоя ревность. — Ревность? Ещё чего, — Соуп раздражённо скрестил руки на груди, злясь не пойми на что, отвернулся к окну. Сделал вид, что задремал. Отчётливый, пугающий, до боли реалистичный сон не давал ему покоя, и, возможно, именно этим объяснялось то, что все попытки вести нормальный диалог, не сводящийся к творящемуся в доме у озера пиздецу, казались ему наигранными и фальшивыми. Много менее правдивыми, чем то, что ждало его на самом дне. То, что смотрело на него из шкафов, тёмных углов и разбитых зеркал. В самом ли деле Саймон ничего об этом не знал? — Соуп не хотел подвергать его сомнению, только не единственного, кто у него здесь был; но война учила не доверять на все сто даже самым преданным бойцам, а мир, по всей видимости, только закреплял эти уроки. Дьявол, и как только всё могло быть настолько хорошо и настолько плохо одновременно? Что ему было со всем этим делать? Что ему было делать с самим собой? Прощались в спешке: Саймон уезжал на работу. Только и успел, что довезти его до дома и снабдить ценными рекомендациями на тему осмотра подвала. Соуп бы в подвал этот блядский не спускался примерно никогда, ещё и ногу тянуло и дёргало, то и дело сводило, будто ледяная вода, в которой он проснулся-во-сне, смогла необъяснимым образом что-то в нём доломать, дотянуться до него через все мыслимые слои действительности. К тому же он хотел побыть один. Подумать о произошедшем. Без Саймона, с равным успехом и успокаивающего, и отвлекающего от творящихся с ним вещей — и если первое было плюсом, то второе скорее трактовалось как минус. Например, царапину на его щеке, обнаруженную этим утром в зеркале, Саймон объяснить не смог. Сказал что-то про то, что Соуп, должно быть, сам себя поранил, расчесал кожу ногтями в бреду стрёмного сна; но Соуп знал, откуда взялся этот след. Знал, хоть и не хотел в это верить. До чего проще было бы ничего этого не помнить. Саймон остановил его, уже когда он собирался вылезти из машины. Сжал запястье, заставив замереть. Поймал взгляд. В его собственном не читалось ничего, кроме усталого волнения. Было ли оно взаправду? Был ли — он? Слишком уж идеальный получался мужик, прямиком из его тупорылых подростковых фантазий. Высокий, широкоплечий, крепкий Саймон Райли, весь в татуировках и шрамах, спокойный и надёжный, как скала. Получите и распишитесь. Стоило напроситься к нему в гости. Убедиться в том, что к востоку от озера действительно располагался ещё один дом. Только не через лес, Бога ради. Должен был существовать обходной путь. — Если что-то случится, звони, хорошо? — Саймон щурился, светлые ресницы едва уловимо подрагивали. — Я сразу же приеду. — Конечно, — Соуп усмехнулся кривовато, не выдержал, потянулся-таки за поцелуем. У его шизы был вкус мятной жвачки; тянуло на слоган, а? — Но надеюсь, что мне не придётся тебя беспокоить. — Это не беспокойство, — Саймон погладил его по запястью, возле косточки. Соуп дёрнул рукой, но чужие пальцы не разжались — и мгновение спустя Саймон добавил, хрипло и тихо, оглянувшись, будто кто-то мог следить за ними, подслушивать их разговоры: — Будь осторожен. Возможно, тебе стоит пригласить кого-нибудь в гости, пообщаться с людьми. — С тобой я тоже общаюсь, — Соуп поиграл бровями, но Саймон не разделил его шутливого тона и покачал головой: — Это совсем другое. Тебе нужен кто-то… не из местных, понимаешь? Хоть бы и тот кассир. — Нахрена мне его сюда звать? — изумился Соуп. Саймон прищурился, будто раздумывая над ответом, открыл рот, но раньше, чем он сказал бы хоть слово, в лобовое стекло с его стороны что-то шумно врезалось. Маленький стремительный снаряд. Шишка. Они не сговариваясь повернули головы в сторону стекла, на котором теперь красовалась отчётливая трещина. Прилетело со стороны леса — совершенно пустого, без намёка на человеческую фигуру между деревьями. Что это было? Угроза? Предупреждение? Что такого хотел сказать ему Саймон?.. — Это… — слабым голосом начал Соуп, но Саймон перебил его хриплым: — Мне уже пора. — Сай… — Пожалуйста, Джонни, — на этот раз в чужом голосе прорезались жёсткие, колючие нотки, — просто не делай глупостей. Держись от всего этого подальше. Я… мы что-нибудь придумаем. Соуп потерянно уставился на него, но Саймон больше ничего не сказал и не объяснил — только отпустил его руку и, перегнувшись через него, отпер дверь машины со стороны пассажира. Это было до того прямолинейное и чёткое «проваливай», что Соупа даже покоробило, и вопросов он задавать больше не стал — вылез, прижимая к груди рюкзак, хлопнул дверью на прощание. Машина сорвалась с места сразу же, стоило ему оказаться на твёрдой земле. Пару секунд Соуп провожал её глазами, решительно ничего не понимая, а после, встряхнувшись, поплёлся к крыльцу. В сухом остатке Саймон был таким же странным, как и этот ёбаный дом. Похоже, та его ипостась, которую изобрёл во сне измученный мозг Соупа, была разговорчивей оригинала. Вот и первое несоответствие, повод отмахнуться, повод не поверить. Но отмахнуться и не поверить никак не выходило. Порог Соуп переступал с до того отчётливым, мерзко-горьким ощущением опаски и страха внутри, что ему даже стыдно за себя стало. Бывалый же мужик, столько горячих точек, столько успешных миссий. А тут — из-за какой-то развалюхи пересрал. Следовало приобрести пушку, что ли. Вот сегодня же съездить в город и обзавестись. Едва ли он разучился стрелять за несколько месяцев простоя; ничто не успокаивало так, как правильно подобранное оружие, становящееся продолжением руки. Да. И почему раньше-то не додумался? Считал, что обойдётся, забудется, утихнет? Был слишком увлечён Саймоном? Пожалуй, всё ещё — был. Хотя происходящее всё больше напоминало жестокий розыгрыш с его, Саймона, участием. Блядь, хотел бы Соуп ошибаться. Он прошёлся по коридору, то и дело тревожно оглядываясь, но дом молчал. Гостиная пустовала, никого не обнаружилось на кухне. Дверь в подвал была плотно захлопнута, когда Соуп, осмелев, потянул её на себя, воды внутри уже не наблюдалось, хотя сыростью и тиной всё ещё несло до рези в глазах. Саймон упоминал, что вызвал мастера; Соуп лишь теперь осознал, что в глаза этого мастера не видел — ни прихода, ни ухода, — что не мог бы поручиться за то, что тот правда приезжал. Что Саймон не солгал ему. Что Саймон не играл по правилам этого сраного дома и жуткого озера, связанного с ним напрямую. С другой стороны, могла ли вода исчезнуть сама по себе? — подвал был просторный, такую площадь не осушить естественным путём. Впрочем, ничего естественного в творящемся вокруг театре абсурда как раз таки и не было. — Ненавижу, — сообщил Соуп влажно блестящей лестнице и попятился. В пизду. Саймон сказал ему быть осторожным, держаться от всего этого подальше. Соуп не знал, что именно он имел в виду, было ли это опосредованным признанием в том, что Райли всё-таки о чём-то знал, просто не хотел делиться; сейчас это раздражало, недосказанность и болтовня загадками выбешивали на первобытном уровне. Хотелось поступить назло, кому-то что-то доказать. И Соуп зачем-то полез на второй этаж. Считая ступеньки, чтобы успокоиться, древняя мантра, стародавний способ самоконтроля — три, семь, пятнадцать. Восем… …девятнадцать. Было же — восемнадцать? Он остановился на верхней ступеньке. Подумал немного. Покосился в сторону дверей, у которых были сгружены коробки, и медленно, подволакивая ногу, спустился обратно. Четыре. Девять. Семнадцать. Вверх — двадцать. Снова вниз — эталонные восемнадцать. Ещё раз вверх — опять девятнадцать. Что за херня? Колено после этого сомнительного спорта болело так, что хоть вой, Соуп скрипнул зубами, покачнулся, держась за перила. Посчитал ступеньки глазами: вышла двадцать одна. Кто сходил с ума — он или дом? Ёбаная развалюха играла с ним. Затылком ощущался чей-то взгляд, чьё-то некомфортное, болезненное какое-то присутствие. Соуп отошёл от лестницы, огляделся. Приблизился к двери ванной, опустился, вытащил из верхней коробки в пародии на баррикаду, воздвигнутой им тут на днях, какую-то пыльную куклу в цветастом платье. У Лэнгдона детей, кажется, не было. Осталась ещё от прежних, до Лэнгдона которые, жильцов? …в дверь поскреблись, и Соуп отпрянул, задохнувшись. Мгновение спустя там, за слоем толстой древесины, раздался отчётливый смешок. И — следом — протяжное: — Джо-о-онни. На Саймона этот голос похож не был. На человека тоже. Соуп попятился, облизнул пересохшие губы. Ну нахер. С него уже было достаточно. Соберёт вещи — и в город, к чёрту, куда угодно, только бы подальше отсюда. Без пистолета и канистры бензина он в этот блядский дом больше не вернётся. Тот молчал, будто прочтя его мысли, прочтя — и найдя их чрезвычайно захватывающими. Заинтригованный зритель в первых рядах кинозала. Соуп чувствовал его — это любопытство, этот взгляд, нет, много, гораздо больше одного взгляда. Будто дом был под завязку забит теми, кого он не мог увидеть; теми, кто мог видеть его. Не об этом ли предупреждал Саймон? В жопу Саймона. Если он что-то знал и утаил от него, не счёл нужным рассказывать… …то позже Соуп отыщет его и вытрясет из него всё дерьмо. Каждое признание, каждую замолчанную правду. Всё, что только можно. Шмотки летели в чемодан небрежно, оставаясь на дне скомканными тряпками. Да и насрать; Соуп не собирался тратить время, аккуратно их складывая, пока из шкафа, из окна, из-под кровати на него косились твари, о существовании которых он предпочёл бы не знать. Смотрели, но не трогали; не подходили; значит, почему-то не могли, хотя хотели — их голод и нетерпение были почти осязаемы. Что ж, он не собирался становиться закуской. Соуп шумно захлопнул чемодан, застегнул его и, припадая на всё больше сдающую ногу, потащился прочь, к своему пикапу. Не чета тачке Саймона, конечно, но до города всего ничего. Доедет вмиг. Может, и правда стоило сделать остановку в магазине. Попросить того кассира позвонить в полицию. Позвонить хоть кому-нибудь, раз уж Соуп не… …к слову. Телефон он вытащил уже в машине, когда заведённый мотор шумно затарахтел. Соуп вырулил на съезд, не глядя набрал по памяти заученный номер, прижал телефон к уху, управляя пикапом одной рукой, прорычал сквозь зубы: — Давай. Ну же! Давай! Сначала была только тишина, всё то же чудовищное молчание, какое он слышал прежде. Но, когда он уже почти отчаялся, когда практически положил трубку… — Джон? Джон, это ты? Старый добрый Прайс. Гулкий низкий голос, нотки тревоги в удивлённых интонациях. Не подделаешь, не скопируешь — такое. Прайса никогда здесь не было. Прайс не был доступен этим потусторонним мразям. Соуп надеялся, что не ошибается. — Кэп, — пробормотал он, сжимая гладкий корпус мобильника. — Кэп, я… в полном дерьме. Мне нужна помощь. Мне нужен… кто-нибудь настоящий. Но Прайс не ответил. Мгновение спустя вместо его голоса из трубки донёсся всё тот же короткий смешок, жуткий, не принадлежащий человеку. И линия оборвалась. Соуп отшвырнул телефон в сторону, тот ударился о бардачок и упал куда-то под сидение. Его трясло, он вдавил ногу в педаль газа, старенький пикап протестующе застонал, неохотно разогнался до скорости, на которой рисковал разлететься до запчастей. Мимо проносились стволы деревьев, шуршал под колёсами плохо проложенный асфальт, весь в колдобинах. Этот участок дороги был опасным, но дом, который Соуп оставлял позади, был куда страшнее, чем любая яма; так он думал, пока не напоролся колесом на одну из рытвин. Пока не потерял управление, не завалился влево, уходя в сторону вместе с машиной. Не врезался — со всей силы, на полной скорости, с глухим и отчётливым «бам» — в одну из сосен. Не зажмурился, пережидая болезненное столкновение. Но боли не было. Было только ощущение онемения, только холод, только ледяная вода вокруг. Когда Соуп осмелился открыть глаза, он обнаружил, что снова оказался в озере, как вчера, совсем один, без машины, без чемодана, без одежды. На этот раз вода доходила ему до середины груди.