Littlest Adventures

Лавандер была младенцем, и Шарлотта знала это с самой первой их встречи, когда родители впервые подвели её к колыбели. Ей было почти четыре, а значит, она уже была совсем взрослой. Именно так она всегда и говорила маме — своей маме, чьё лицо всегда светилось добротой, чья улыбка была такой тёплой, а объятия — самыми надёжными на свете. — Мамочка. Я буду самой лучшей сестрёнкой на свете! — Да ну? — сказала её мама со своей обычной кривой ухмылкой. — Думаешь, справишься с ответственностью взрослой девочки? — Угу, — кивнула Шарлотта, её энтузиазм был непоколебим. — Я буду одевать её, расчёсывать её волосы и дарить ей много-много поцелуев! — воскликнула она, глядя поверх их соединённых рук, пока они шли по коридору к спальне её родителей. Её мама рассмеялась, хрипло и сердечно. Такой смех, который говорил тебе, что ничто в мире не сможет тебя ранить. — Она не кукла, Маффин. Она твоя младшая сестра. Шарлотта на мгновение задумалась над разницей, постукивая пальцем по губам. — Тогда я буду защищать её! И тогда выражение лица её мамы изменилось, её ухмылка смягчилась во что-то более торжественное, более серьёзное — словно то, что она сказала, было вакуумом, втягивающим каждый кусочек шума вокруг них и оставляя лишь мягкий шелест занавесок и отдалённый гул фонтана за стенами поместья. Звук её собственных шагов, казалось, отдавался эхом, громкий и неровный, пока она чувствовала, как рука матери сжимает её крепче. Когда они остановились у знакомой украшенной двери — той самой, на которую она с тоской смотрела последние несколько дней, — мама опустилась перед ней на корточки. Её тёплый взгляд был прикован к Шарлотте, и в нём светилась такая нежность, что девочка почувствовала лёгкое волнение. Но его тут же смягчили медленные, успокаивающие круги, которые шершавая ладонь матери выводила у неё на плече. — Эй. Тебе не нужно защищать её. Это наша работа. Твоей мамы и моя, — сказала ей мама. — Ты просто сосредоточься на том, чтобы быть ребёнком, хорошо? Глаза Шарлотты расширились, а нижняя губа оказалась зажата между зубов. Её крошечные пальцы инстинктивно сжали шершавую ладонь матери, и в этом жесте читалась виноватая нервозность. — Ладно. Но я всё равно смогу дарить ей много-много поцелуев, да? Её мама тихо рассмеялась, и этот грудной, раскатистый смех был сам по себе утешением. — Конечно, можешь. Сколько душе угодно, — сказала она, притягивая дочь к себе в крепкие объятия. Они всегда были такими тёплыми — сплошная мышечная сила и ощущение полной безопасности, — и от неё пахло кожей, смазкой и чем-то ещё, острым и пряным, чего Шарлотта никогда не могла назвать, но что всегда заставляло её чувствовать себя в безопасности. И пока она вжималась в маму, её крошечные ручки туго обвивались вокруг шеи, а носик зарывался в поношенную ткань блузы с безоговорочным доверием, дверь в родительскую спальню отворилась. На пороге стояла её вторая мама — та, что была строже, у которой глаза были разные, и чьё лицо всегда выражало мысль, опережающую всех остальных на два шага. Но когда она улыбалась — вся, от глаз до кончиков зубов, наполненная теплом, — ты чувствовал себя самым невесомым облачком во всей Рунтерре. Именно так она и поступила, выйдя из комнаты: её взгляд мгновенно смягчился при виде них. Она выглядела уставшей, почти измождённой. Обычно идеально уложенные волосы были растрёпаны и взъерошены, будто они не касались расчёски несколько дней. Неужели её младшая сестрёнка сделала всё это? — О, дорогая, — сказала её мама, улыбаясь, словно ты единственный человек в комнате. Шарлотта смотрела, как она наклонилась, мягкие складки её индигового халата струились у лодыжек, пока она инстинктивно протягивала руки, обнимая её, словно самым мягким одеялом. — Я скучала по тебе. — Я тоже по тебе скучала, мамочка, — твёрдо сказала она; ей было важно, чтобы мама знала — она скучала по ней очень, очень сильно. Скучала за завтраком, за ужином, скучала по её сказкам на ночь. Скучала по её улыбке, всегда балансирующей между лёгкой суровостью и усмешкой, — Шарлотта никогда не могла угадать, во что она превратится в следующее мгновение. Казалось, целую вечность она провела на «постельном режиме», как говорила мама; время вдали от всех, чтобы её младшая сестрёнка освоилась и привыкла к тому странному, новому миру, в который она попала. Но Шарлотта не очень-то понимала, что это значит; она знала лишь, что хочет, чтобы мама вернулась. — Малышка уже появилась? — спросила она, сжимая в кулачке горсть шёлковой ткани и прижимаясь к твёрдой, уверенной фигуре. От неё пахло так, как всегда: ванилью с лёгким оттенком чего-то пепельного и едва уловимым запахом вчерашнего молока. — Да, появилась, — с нежностью ответила её мама, оставляя тёплый поцелуй на макушке. — Ты готова встретиться с ней? — Да! — пропищала она, и её голосок, высокий и взволнованный, звенел, а тёмные волосы подпрыгивали в такт каждому энергичному кивку. Слово вырвалось чуть стремительнее и громче, чем следовало, но Шарлотта почти не обратила на это внимания — её взгляд уже устремился к приоткрытой двери, а в груди защемило от нервного предвкушения. Её мама рассмеялась, и тёплое дыхание мягко коснулось её волос. — Хочешь, я проведу тебя, или пойдёшь с мамой? — спросила она, поднимаясь на ноги, и внезапно усталость с её лица будто испарилась, оставив лишь лучики морщинок в уголках глаз. — Я уже большая девочка! — с уверенностью заявила Шарлотта, выпятив грудь точь-в-точь как её мама, когда та встречала важных гостей. — Меня не надо провожать. — Конечно, большая, — фыркнула её мама сзади, уже похлопывая её со всей долей поощрения. — Давай, большая девочка, пойдём посмотрим на твою сестру. Она мягко подтолкнула Шарлотту к двери, и её большая шершавая ладонь согревала плечо девочки, пока та нерешительно переступала порог спальни. И вот оно — посреди комнаты стояла колыбель. Она была задрапирована мягкой тканью нежно-сиреневого цвета с бледной кружевной отделкой, которая казалась почти что воздушной и хрупкой. От этого зрелища глаза Шарлотты расширились, а шаги её замедлились на середине комнаты. — Шарлотта, познакомься со своей сестрой. Лавандер Пау, — представила её мама, пока они тихо приближались к малышке. Её голова едва виднелась над краем, пока она пыталась встать на цыпочки, чтобы заглянуть в маленькую колыбель. Без единого слова мама легко подняла её. И там, внутри, укутанная в льняную пелёнку, лежала крошечная человеческая личность. Малышка булькала, уставившись на Шарлотту широкими, ясными глазами — такими же ярко-голубыми, как у её мамы. Носик был невероятно маленьким и невероятно сопливым, а крошечные пальчики инстинктивно сомкнулись вокруг её пальца, вцепившегося в край колыбели. — Она держит мой палец! — Это значит, что ты ей нравишься, Шарлотта, — сказала её мама, голос был почти бездыханным, словно она сдерживала ком в горле. — Она выглядит такой маленькой, — заметила Шарлотта. Затем, когда маленькая шапочка, которую носила малышка, слегка сползла, Шарлотта заметила поразительные фиолетовые прядки, выглядывающие из-под неё. — У неё фиолетовые волосы! — Да. Почти как у твоей бабушки, — сказала её мама сверху, её хватка на ней никогда не колебалась. Шарлотта пристально посмотрела на малышку. Эту маленькую малышку, которая ворвалась в их жизни, всех троих, словно отломанный кусочек звезды, приземлившийся прямо на их порог. Свободной рукой она потянулась, её крошечные руки разглаживали кожу её морщинистого лба. — Привет, Ванди! Это я… Ша’лотта! Я твоя старшая сестра!

────────────────

Лавандер была младенцем, а младенцы, как известно, плачут. Этот простой факт Шарлотта усвоила за то недолгое, но очень насыщенное время, что она была старшей сестрой, — а было это примерно за четверть года до её четвёртого дня рождения. День за днём, проходя мимо спальни её родителей, она слышала только плач. Высокий, громкий и бесконечный. Иногда он был тихим и приглушённым, иногда достаточно громким, чтобы просочиться под дверь и эхом прокатиться по коридору. И каждый раз маленькие пальчики Шарлотты сжимали подол её рукава, любопытные, но обеспокоенные. Однажды она даже видела, как плакала её мама. Это было странное, ужасное зрелище, одно из тех, что засело в сознании Шарлотты, как плохой сон, который она не могла просто отогнать. Её лицо было глубоко зарыто в ладони в углу спальни, пока рыдания Лавандер наполняли комнату — высокие, отчаянные и непрекращающиеся. Шарлотта увидела это через щель в двери, когда её мама открыла её, и впервые она почувствовала, что её поймали на том, чего не следовало делать — как тайком брать лишние кусочки сахара во время чаепития или оставлять свои игрушки разбросанными по кабинету матери. — Маффин, — сказала её мама, глаза широко раскрыты от шока при виде её в коридоре. — Что ты здесь делаешь? Шарлотта бросила последний взгляд на слегка приоткрытую дверь, прежде чем поднять взгляд. — Почему мама пвачет? Плечи её матери опустились, и она заметила тени под её глазами, которых никогда не было, когда была только она. Даже её голос был хриплым, как гравий в их саду. — Она… она просто устала. — Это из-за Ванди? — быстро спросила она. На лице её мамы мелькнул ужас, прежде чем оно не сменилось лихорадочной заботливостью и отчаянной попыткой сменить тему. — Может... может, ты хочешь вернуться в свою комнату? — попыталась перенаправить её мама. — Мы можем поиграть с Ишей... или, может, с тем новым кухонным набором, что тебе подарил дедушка? Но Шарлотта оставалась непреклонной, её замешательство лишь углублялось, пока плач из спальни продолжался. — Мама будет в порядке? — С ней всё будет просто замечательно, — заверила её мама, её большие руки осторожно взяли её лицо. — Обещаю, Маффин. Шарлотта замешкалась. Её взгляд метнулся к закрытой двери, к воображаемому образу плачущей мамы, а затем — к усталой улыбке матери, что была сейчас перед ней. Что-то было не так. Что-то, что изменило саму атмосферу в доме с тех пор, как её сестра появилась на свет. Что-то, что, казалось, было безвозвратно нарушено. — Может, Ванди свомана. Мы можем починить её! — быстро предложила она. Её мама фыркнула, напряжённый смешок посреди напряжённой атмосферы. — Не-а… она не сломана, — покачала головой она, сжимая щёки Шарлотты. — Просто у неё очень хорошие лёгкие. — Н-но она так много пвачет. — Так все младенцы и делают. Они плачут. Твоя сестра просто самая громкая и самая упорная из всех, — объяснила её мама. — И ты знаешь, какая твоя мама. Громкие звуки всегда выводят её из себя. Это была правда. Каждый раз, когда она играла на своём ксилофоне слишком громко, била по клавишам пианино слишком сильно или даже говорила во весь голос, её мама хмурилась — не прямо на неё, но Шарлотта всегда чувствовала перемену. То, как она уходила от шума с выпрямленной осанкой, её хватка слегка сжимала бумаги в руках. Она не говорила ни слова, не ругала и не просила её утихомириться. Но Шарлотта знала. — Она всегда сердится, когда я громкая… — Тсс. Не только на тебя. Она сердится на всех. Особенно на меня, — смешок вырвался из горла её матери, её глаза блестели с влюблённой забавой. — Она просто не привыкла к такому количеству шума в этом доме. Но это не значит, что ей это не нравится… ей просто нужна тишина, чтобы думать. Чтобы делать свою работу. — Я бы хотела, чтобы они перестали плакать. Обе, — пробормотала Шарлотта, её голос был тихим. — Они перестанут… со временем, — мягко заверила её мать, присев на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Затем она приложила губы к середине её нахмуренного лба, так же, как она всегда делала с её мамой, когда та расстраивалась. — Всё, что мы можем сделать, — это заставлять их улыбаться, смеяться и быть теми, кого твоя мама любит больше всего на свете. — Ладно, — тихо и неуверенно согласилась она. Но, по крайней мере, теперь она могла принять эти обязанности. — Вот это моя девочка. — И в тот момент она полностью растаяла в объятиях матери.

────────────────

Лавандер была младенцем, а младенцев все так и норовят потискать. Её сестра, которая уже немного подросла, обожала это — её глазёнки сияли, она мягко хихикала, а её пухлые пальчики сжимали всё, до чего могли дотянуться. Но стоило положить Лавандер, даже на мгновение, как она тут же заливалась высокими, оглушительными рыданиями, казавшимися бесконечными. Однажды, после кормления, мама посадила её на пол, и снова раздались вопли — такие же оглушительные, как и в первый раз. Малышка размахивала крошечными кулачками с той беспомощной яростью, что заставляла людей — и особенно взрослых — бросаться к ней, чтобы снова подхватить на руки. Даже когда наступало время сна и родители укладывали её в кроватку, она вновь принималась плакать, и не умолкала до тех пор, пока тёплые руки снова не подхватывали её, а мягкие голоса не начинали тихо и успокаивающе напевать. Потому что Лавандер была младенцем, а Шарлотта — уже нет, и одна лишь эта мысль сжимала ей грудь тугой, тяжёлой пружиной. Это была такая боль, от которой глаза предательски наполнялись слезами, — а плакать ей было нельзя, ведь она теперь большая девочка, она старшая сестра. А большие девочки не плачут! Но как тут удержаться от слёз? С каждым днём её родители словно отдалялись от неё всё больше. Они пропустили их совместные игры, чаепития и спасение принцесс от гигантских крабов. Не раз она подходила к маме с книжкой или игрушкой, но та была вся поглощена крошечными кулачками и сияющими голубыми глазками, которым не было до неё дела. И даже её мама, та, что всегда была рядом, чьё присутствие было таким неизменным и надёжным, как сердцебиение дома, — выглядела так, будто ей оставался один круг до падения, её глаза закрывались, прежде чем она дочитывала последнюю строку второй страницы сказки на ночь. Больно видеть их такими. Больно видеть, что они не заботятся о ней — не так, как раньше, не как до этого. Как будто Ванди была новой игрушкой, а она была не более чем потрёпанным, старым хламом, который им больше не нужен. Как кукла с потрёпанными швами и потерянными пуговицами, сидящая в темноте и просто ждущая, чтобы её снова взяли на руки. Держали так, как укачивали Лавандер, со всей суетой и срочностью. Когда её плач, высокий и пронзительный, разрезал воздух, её мама — та самая, с разными глазами, — вспыхивала лихорадочным чувством вины, от которого у неё перехватывало дыхание. Её руки тут же тянулись к младенцу, а голос смягчался, наполняясь утешительным бормотанием. Пальцы Шарлотты сжались в кулачки, а взгляд метнулся к креслу-качалке у окна. Её мама прижимала Лавандер к груди, нежно похлопывая ладонью по крошечной спинке — с той самой нежностью, что когда-то принадлежала только ей. Дыхание Шарлотты спёрло, а в горле пересохло. И тогда слова вырвались наружу, прежде чем она успела их сдержать, — высокие, надтреснутые, дрожащие на краях, они прорвались сквозь стиснутые зубы. — Я тебя ненавижу. Ты глупый ребёнок, из-за которого мама только плачет, а мамочка устаёт, и тебя всё время хотят держать на руках! Голова её мамы резко повернулась, и Шарлотта практически почувствовала огонь, пылающий в единственном синем глазу. — Шарлотта! Зачем ты такое говоришь? Глаза Шарлотты были широкими и стеклянно-яркими, щёки раскраснелись, а нижняя губа дрожала, несмотря на яростную гримасу, которую она пыталась удержать. — Потому что это правда! — вызывающе крикнула она. — Она всё время плачет, а вы обе всё время держите её на руках… вы меня больше так не держите. Между ними повисла тишина, которую даже рыдания Лавандер не могли нарушить. — О, дорогая, — сказала её мама, и её обычно твёрдые черты мгновенно смягчились, а на лице появилось беспомощное выражение человека, оказавшегося не на той линии огня. Но прежде чем Шарлотта успела увидеть, как её губы снова разомкнутся, в дверях возникло движение. Её мама, стоявшая в дверях, резко вдохнула. Её твёрдое, как скала, присутствие, казалось, сдерживало нарастающее напряжение с той лёгкостью, что приходит к тому, кто и сам прошёл через соперничество братьев и сестер и кому довелось видеть, как самые близкие люди остаются в чужих тенях — даже в его собственной. — Маффин… иди сюда, — мягко скомандовала она, и в её голосе звучала та мудрая усталость, что появляется у человека, повидавшего больше трудностей, чем он рассчитывал. Она поманила рукой, приглашая Шарлотту последовать за ней в коридор. Шарлотта неохотно поплелась за ней, её маленькие ножки нарочито топали с каждым шагом, а руки крепко скрещены на груди, словно щит. Нижняя губа обиженно оттопырилась, и всё её существо напряглось в яростной попытке сдержать рыдание, которое подкатывало к горлу. Пока они стояли в коридоре, тишина висела между ними, как грозовая туча, её мать осторожно присела с тяжёлой рукой на её маленьких плечах. — Я знаю, ты расстроена, — признала она, уверенность в её голосе. — И я знаю, что последние несколько месяцев к тебе относились несправедливо. Но нам просто нужно немного терпения, хорошо? Сопение вырвалось у Шарлотты из груди, а щёки залил румянец стыда. Она изо всех сил пыталась держаться, пыталась казаться взрослой, но это было не по-настоящему. С глубоким, прерывистым вздохом она прошептала тот самый вопрос, что жёг её изнутри. — Вы меня больше не любите? Её мама заметно застыла. Всего на секунду, но Шарлотта увидела это. Словно весь мир перекосился, словно то, что она сказала, не было реальным, пока её мать не отреагировала; пока она не увидела, как её глаза расширились, как её губы слегка приоткрылись, словно она забыла, как дышать. И затем, осторожно, рука матери соскользнула с её плеча на шею, на лицо. Её большой палец стёр выскользнувшую слезу с такой нежностью, такой вдумчивостью, что Шарлотте было трудно оставаться злой. — Конечно, люблю. Мы обе любим, — сказала её мама, её голос был тихим и уверенным, не оставляя сомнений. — Ты наша первая малышка, и ты всегда будешь нашей первой малышкой. Это то, что твоя сестра никогда не сможет отнять у тебя… у нас. — Но я не малышка, — пробурчала она, скрестив руки. Она не была малышкой. Действительно не была. Потому что Лавандер была малышкой — той, что была самой маленькой, той, что требовала больше всего внимания, той, которую всегда держали на руках. А Шарлотта? Она была малышкой... когда-то. И иногда, возможно, просто возможно, она всё ещё хотела чувствовать себя той малышкой тоже. — Привет, любовь моя. Шарлотта подняла взгляд, щёки влажные, глаза щиплет, нос заложен. Её мама присоединилась к ним в коридоре, с лишь распростёртыми объятиями и странной тишиной, доносящейся из комнаты, которую она только что покинула. Тишиной, которой, казалось, не было месяцами. — Хочешь обнять маму? — спросила она, опускаясь на колени рядом с дочерью. Её голос был сладким и неизменно искренним, а в нём сквозило выдержанное терпение человека, который всё ещё учится понимать Шарлотту и встречать её именно там, где она сейчас находится. И тогда, без единого слова, Шарлотта рванулась вперёд и врезалась в распахнутые объятия матери. И её поймали — крепко, уверенно, надёжно. Она не знала, почему, но внезапно снова почувствовала себя совсем маленькой — такой крошечной, такой беззащитной, словно она и не переставала ею быть. — Ты самая лучшая большая маленькая девочка, о которой две матери могли мечтать, знаешь это? — её мама промурлыкала в её тёмные волосы. Шарлотта без колебаний кивнула, зарываясь глубже в знакомое тепло и впечатывая всё, от своих всхлипываний до своего текущего носа, в ткань. — Ты заставляла нас улыбаться и смеяться, и не проходило ни дня, чтобы твоя мама и я не были благодарны, что ты с нами. — Я просто хочу быть самой лучшей старшей сестрой на свете, — всхлипнула Шарлотта, её пальцы сжали халат матери. — А ты и есть, просто будучи собой... и никогда не требуя слишком многого, — заверила её мама, и Шарлотта почувствовала, как её подбородок уверенно лёг на её макушку. — И, возможно, твоя мама и я немного привыкли к этому и стали воспринимать как должное. Но мы обещаем прийти на твоё следующее чаепитие, если ты, конечно, нас пригласишь? Отстраняясь, глаза Шарлотты загорелись под накатившими слезами. — Да! — она просияла, подтверждение пронеслось по её языку, словно поток. — И Ванди тоже может прийти! Но она не должна плакать, иначе она расстроит Мистера Пузырика! Обе её мамы рассмеялись; эти звуки согрели её сердце изнутри, растапливая любую боль, что успела в нём поселиться. — Что ж, — сказала её мама с искоркой в глазу. — Надо постараться, чтобы она поменьше плакала. Но, знаешь, какая это почётная обязанность? Обязанность? Она могла справиться с обязанностью. В конце концов, насколько это может быть сложно для такой старшей сестры, как она? — Я могу это сделать! — настаивала она, поднимая подбородок, словно ей поручали самую важную миссию во всём Пилтовере. — Ты уверена, что готова взять на себя такую большую ответственность? — поддразнила её мама, её глаза сузились с притворным скептицизмом. Шарлотта подумала мгновение, её разум перебирал бесконечные возможности. Затем, с маленькими кулачками на бёдрах и надутой грудью, она кивнула. — Думаю, смогу. Её мама тихо рассмеялась и поцеловала её в лоб. — Что ж, мне кажется, думать об этом — уже более чем достаточно. — Ну вот и всё, Маффин, — признала её мамочка, протягивая руку, чтобы взъерошить её волосы, несмотря на фыркающий протест Шарлотты. — Ты официально отвечаешь за миссию «Лавандер не плачет» на следующем чаепитии. — Можете рассчитывать на меня, офицер-мамочка и командер-мама, — объявила она, отдавая салют в самой драматичной манере, какую только может выдать четырёхлетка. — Очень хорошо, новобранец, — сказала её мама тем бескомпромиссным тоном, который заставлял даже самых закалённых миротворцев слушать её с пристальным вниманием. — А теперь марш в кровать, это приказ. Офицер-мамочка покажет путь. И прежде чем она успела возразить, её мамочка подняла её высоко в воздух, а затем перекинула через свои твёрдые, как камень, но надёжные плечи. Шарлотта не могла сдержать хихиканья, болтая маленькими ножками. — Боже, Маффин, — пробормотала её мамочка с нежностью в голосе, слегка похлопывая Шарлотту по спине. — Не знала, что ты так сильно по этому скучала. — Я- я нет! — О? Тогда, наверное, мне стоит просто опустить тебя. — Нет! — взвизгнула она, её голос был высоким и возмущённым. — Я не это имела в виду! Её мамочка хихикнула, откинув голову назад, чтобы усмехнуться позади себя. — Слышала, командер? Похоже, этот новобранец не такой уж и взрослый. — Нет, не взрослый, — добавила её мама, её голос был полон чего-то мягкого и непоколебимого. — И ей не обязательно быть. И Шарлотта утешалась этим фактом — теплом голоса её матери, уверенной тяжестью рук её мамочки, всё ещё державших её, словно она была чем-то драгоценным, мыслью, что ей не нужно вести себя старше, потому что теперь она старшая сестра. Потому что несмотря ни на что, когда она была с родителями, она всегда могла снова почувствовать себя малышкой в том смысле, что её всё ещё можно было держать на руках, всё ещё поднимать, всё ещё лелеять и любить так, как её всегда любили. Даже в том тесном мирке, что они все вместе создали, Шарлотта поняла: в нём найдётся место для них обеих. Место для Лавандер — быть маленькой, с её крошечными ручками, громким плачем и всеми этими сопливыми всхлипами. И место для неё самой — первой малышки, лучшей старшей сестры, той, кто может быть и большой, и маленькой одновременно, без всяких условий и осуждений.