Littlest Adventures

Кейтлин проснулась от лучей утреннего солнца, пробивавшихся через окно, — привычка, выработанная годами подъема в одно и то же время с тех пор, как она себя помнила. Она прищурилась, с трудом разлепляя веки, осознавая предстоящий день: завтрак, сбор школьного рюкзака Шарлотты, отчеты по делам, заседания совета, утверждение фондов и всё остальное, что, казалось, требовало ее внимания. Она повернулась. Одеяло, обычно натянутое, лежало свободнее, чем обычно. Как и отсутствующее тепло рядом с ней. Опять, — подумала она. Очередной спонтанный поход за завтраком? Или нужно спасать противень с подгоревшим печеньем? Кейтлин перебирала в уме все возможности, наполовину смирившись, наполовину развлекаясь, пока не заметила, насколько холодны простыни. Ее рука скользнула по легкому прогибу, оставленному телом Вай, уже подсчитывая, сколько времени требуется теплу человеческого тела, чтобы рассеяться с этого места. Достаточно много. Быстро сбросив одеяло, Кейтлин осмотрела остальную часть комнаты, отмечая малейшие изменения. В конце концов ее взгляд упал на дверь ванной: закрыта, как они и оставили, свет не горит. Следующее, что она искала, — кожаную куртку, небрежно наброшенную на стул, и потертые кожаные ботинки рядом, один из которых всё еще валялся на боку с прошлого вечера. Нетронутый. Ее ступни встали на ковер, мягкий под ногами, но это не смягчило неприятное чувство в животе. Она затянула пояс халата, встала и осторожно обошла кровать к стороне Вай. Не сделав и пары шагов, Кейтлин почувствовала что-то острое под ступней, впившееся в подошву. Кейтлин присела, подняла маленькую деревянную лошадку, с почти выцветшей черной гривой от неаккуратного обращения и со следами зубов на теле, слишком крупными для собачьих. Лавандер. Кейтлин туже затянула пояс халата и пошла по следу в комнату младшей дочери, крепко сжимая в руке деревянную лошадку. Когда она открыла дверь, её поразило то, что она увидела. На слишком большой двуспальной кровати, непомерно роскошной для её нынешних обитателей, лежала Вай, крепко спящая прямо посередине. Лавандер была прижата к её боку, её крошечная ручка вцепилась в ворот майки Вай, словно в спасательный круг, беззвучно посапывая в её ключицу. Шарлотта обвилась вокруг другой руки, раскинувшись, как футон, её щека утопала в плече Вай, а тёмные волосы струились по подушке, словно шёлк. Кейтлин медленно выдохнула, улыбка дрогнула на ее губах, прежде чем она успела ее сдержать. Она медленно подошла к кровати, пальцы чуть сильнее сжали деревянную лошадку. Всё, что она планировала, могло подождать, потому что ничто, даже вторжение ноксианцев, не могло оторвать ее от этого. Словно почувствовав на себе взгляд, ресницы Вай вздрогнули, и тихий стон сорвался с ее губ. Ее глаза приоткрылись, мутные и несфокусированные, щурясь от солнечного света. Мгновение она просто моргала, явно пытаясь осознать свое окружение. Затем, медленно, ее взгляд сместился, найдя Кейтлин, прислонившуюся к одной из колонн балдахина с присущей ей инстинктивной точностью, отточенной годами поиска опасности. Медленная, виноватая ухмылка расползлась по лицу Вай, кривая и всё еще тяжелая от сна. — Ох, — прохрипела она, поднося руку, чтобы потереть лицо. — Доброе утро, Кексик. Кейтлин приподняла бровь, уголки губ задрожали. — Доброе утро, — плавно ответила она, хотя ее взгляд смягчился при виде Вай, пригвожденной к кровати двумя обмякшими маленькими телами. — Я вижу, тебя... похитили. Вай тихо рассмеялась. — Они обе напали на меня, — оправдалась она, и голос прозвучал приглушенно, пока она пыталась сдержать зевок. — Лавандер не хотела будить нас после прошлого раза, поэтому пошла к Шарлотте, и... — И Шарлотта постучала, — продолжила Кейтлин, уже сложившая картину произошедшего по дороге сюда. Затем она наклонилась через кровать, оставив поцелуй на лбу Вай. — Еще рано. Спи дальше. Вай улыбнулась, глубже погружаясь в подушки, и ее руки чуть крепче обняли девочек. Пока та снова засыпала, Кейтлин позволила себе мгновение, чтобы вдохнуть это мирное утро, пока тепло комнаты обволакивало ее. Она молча наблюдала, как солнечный свет заливает кровать. Наблюдала, как Вай держит их дочерей так, словно всегда была для этого рождена. И в этой тишине она думала о том, что Вай не просила этого. Не просила влюбиться в долг, в наследие, в вечное чувство вины Кейтлин за преждевременную смерть матери и в ответственность примерной дочери, какой ее воспитали. И она на мгновение задумалась, не потребовала ли она слишком многого от Вай. От девчонки, прошедшей через самое худшее, видевшей неравенство воочию и пытавшейся бороться против того, кем является Кейтлин, и, возможно, даже против того, кем могут стать их собственные дочери. И всё же Вай держала их так, словно они были ее целым миром. Как она сияла, когда Шарлотта делилась чем-то новым или глубоким, что узнала, или когда Лавандер делала что-то совершенно беззастенчивое, но абсолютно в своем стиле. Она запоминала каждую веху, каждое неправильно произнесенное слово, каждый рисунок-каракулю. И, возможно, подумала Кейтлин, это — вот это — уже не была Вай, которая выживает... это была она, которая живет, как и было предназначено. Она в последний раз взглянула на тихую картину, а затем выскользнула из комнаты, направившись в комнату Шарлотты, чтобы проверить ее учебные планы, перепроверить собранный рюкзак и позволить утру развернуться именно так, как и было предназначено.

────────────────

Кейтлин вскоре вернулась в свою спальню, оделась с привычной эффективностью: черная водолазка, черные брюки, сапоги на золотых пряжках. Надела повязку на глаз, причесала волосы и одернула рукава, чтобы всё легло как надо. Затем она без остановки прошла через поместье, мимо комнат девочек, семейной столовой и даже своего кабинета, где, без сомнения, ждала работа. Она остановилась лишь у кладовой, где уже был приготовлен поднос с дымящимся чайником. Именно в тихой беседке с мраморными колоннами в саду она нашла своего отца. Он сидел молча, всё ещё в ночном халате, и смотрел на лужайку, где садовники аккуратно работали среди цветущих клумб. Она осторожно поставила поднос на стол и старательно разлила чай по двум фарфоровым чашкам с синими кобальтовыми узорами: мифические драконы извивались среди нежных изображений ионийских ив. Она протянула одну чашку ему обеими руками, и он бережно принял её. Кейтлин взяла другую чашку и устроилась рядом с ним, пока утро текло с особой безмятежностью. Та атмосфера окутывала их в одно и то же время каждый год: Цветение Ду́хов, когда ионийцы верят, что мир духов открывается, и те, кто ушёл, возвращаются к своим близким, пусть и на один день. Для Тобиаса этот ритуал когда-то был способом почтить память его родителей. Но после ухода Кассандры он стал и способом почтить её. Каждый год он сидел и тихо слушал, как ветер шелестит в кронах деревьев, в живой изгороди, и как ряды фиалок слабо колышутся, словно и вправду неся в себе голоса. — Я проснулся сегодня утром от едва слышного шелеста, — сказал он, медленно отпивая. — Пахло твоей матерью. Кейтлин повернулась, сжимая чашку с чаем в обеих руках. — Как ты думаешь, что она пыталась сказать? Тобиас слабо улыбнулся, улыбка, которая так и не дошла до его глаз. — Что нам стоило посадить больше лаванды в палисаднике. Кейтлин тихо рассмеялась. — Кстати, о Лавандер... возможно, она тоже слышала маму прошлой ночью. — Да? — Тобиас оторвался от цветов, в его глазах вспыхнуло любопытство. — У неё всегда было воображение твоей бабушки. — Она проснулась посреди ночи, — сказала Кейтлин, уголок ее рта дрогнул вверх, — и каким-то образом убедила сестру помочь ей похитить мою жену в свою кровать. Тобиас тихо рассмеялся, глаза прищурились. — Если кто и мог провернуть такую аферу, так это эти две. Кейтлин отпила чаю, тепло разлилось по её ладоням. — Вай даже не сопротивлялась. Я нашла всех троих сегодня утром, мирно свернувшихся калачиком, словно ничто не могло их разбудить. — Полагаю, ты хотела к ним присоединиться. — Хотела... — призналась Кейтлин, и в её голосе послышались нотки тоски. — Но всегда слишком много дел. Встречи. Отчёты. Всё как обычно. — Знаешь, я часто наблюдал, как твоя мать делала то же самое, — сказал Тобиас. — Поднималась раньше всех. Проверяла счета, приветствовала прислугу, планировала твои уроки, а затем прямиком в зал заседаний совета после завтрака. Кейтлин ответила не сразу. Её пальцы чуть сильнее сжали чашку. — Но иногда, — продолжил Тобиас, — я думаю, она скучала по этому. Скучала по тем тихим мгновениям с тобой. Со мной тоже. — Мягкая улыбка тронула уголки его губ. — Я помню, как она бегала за тобой по саду. — Ты так сердился на нас, — тихо рассмеялась Кейтлин, воспоминание нахлынуло во всей яркости. — Конечно сердился. Мне потребовалось два года, чтобы расположить те фиалки именно так, как хотела её семья, а вы вдвоем растоптали их за секунды! — Она говорила, что они отрастут снова. — И они отрасли, — кивнул Тобиас, нежно улыбаясь. — И я рад, что она успела их увидеть, прежде чем... Ему не нужно было договаривать. Они оба понимали. Последовавшая тишина была мгновенной, но не тягостной. Она ощущалась как нечто общее, пространство, созданное между ними для женщины, которую они оба любили. И тогда к ним присоединилась сама природа: порыв ветра промчался по саду, шевеля листья и касаясь лепестков. — Как ты думаешь, о чем бы она шептала сейчас? — тихо спросила Кейтлин, наблюдая, как бриз рябит живую изгородь. Пусть она и не верила в эти истории по-настоящему, не так, как ее отец, Кейтлин иногда позволяла себе отбросить неверие. Отпустить логику, науку и потребность в доказательствах. Всего на мгновение. Как раз достаточно долго, чтобы поверить, что миф может быть правдой. Тобиас прислушался к ветру, к тому, как листья колышутся на воздушном потоке, к тихому покашливанию одного из садовников за живой изгородью вдали. — Полагаю, она жалуется, что её мавзолей слишком холодный, — подшутил он. Затем, после вздоха, повернулся к Кейтлин. — И что она гордится тобой. Гордится тем, что ты построила здесь. — Ты правда думаешь, что этого бы она хотела? — спросила Кейтлин. — Дочь, которая предпочитает носить винтовку, а не титул. Невестку из Нижнего города. Внучек, от которых не ждут ничего, кроме того, чтобы они оставались собой. Тобиас не сразу ответил. Издалека через сад донесся глухой стук, за которым последовал безошибочный взрыв самого крошечного смеха. Лавандер появилась на веранде, каким-то образом повиснув на руке Вай, с развязавшимися шнурками и уже растрепавшимися волосами. — Я никому об этом не рассказывал, — начал Тобиас, его глаза смотрели вперед, на поместье. — Даже твоей матери. Но я всегда думал, что она переживет тебя. Кейтлин взглянула на него, удивленная, но не оскорбленная. — Ты преследовала неприятности, словно они были тебе чем-то должны, — продолжил Тобиас с тихой улыбкой. — Взрыв в лаборатории Джейса. Пожар в День Прогресса. Тот инцидент на мосту... Она последовала за взглядом отца. Вай кружила Лавандер по широкой дуге, прежде чем бережно поставить маленькую девочку обратно на ноги, придерживая ее, словно нечто драгоценное. — В конце концов, — пробормотал Тобиас, — эти неприятности нашли твою мать. И даже если потеря Кэсс была ценой... теперь я понимаю, что для тебя значило найти то, что ты искала. То, в чем вы обе согласились бы. — В чем? — В любви. Они оба наблюдали, как Вай пыталась поставить малышку на ноги, удерживая ее, пока поправляла лямку ее комбинезона. Лавандер, должно быть, сказала что-то смешное, потому что Вай рассмеялась — один уголок ее губ поднялся вверх, обнажив зубы — и Лавандер тоже рассмеялась, почти опрокидываясь назад, но Вай подхватила ее. Вскоре на пороге появилась Шарлотта, уже в своей форме. Вай притянула ее к себе, чтобы быстренько поцеловать в висок, затем указала в сторону беседки, и маленькие глазки последовали за жестом. Тобиас улыбнулся, тепло помахав, а Кейтлин лишь кивнула, ее глаз моргнул всего один раз. Все, что она хотела сказать, уже было сказано. И так же внезапно Шарлотта скрылась обратно в поместье, а Вай переключила внимание на ботинки Лавандер. Она завязала первый шнурок, затем помогла поправить носки, пока девочка топала на месте и хихикала. Лавандер без слов подняла другую ногу, ожидая такой же заботы, и Вай улыбнулась, выполняя ее просьбу. — И хотя её нет, я слышу её в Цветении Ду́хов, — снова понизив голос, произнёс Тобиас. — И я вижу её в тебе и в них. Это всё, на что я мог надеяться. Он сделал паузу, а затем добавил ещё мягче: — Если твоя мать о чём-то и сожалела, Кейтлин, так это о том, что у неё не было больше времени с тобой. Он слегка наклонил чашку в сторону садовой дорожки, где Лавандер теперь пыталась идти задом наперёд, её маленькие ножки были неустойчивы, но полны решимости. Вай наблюдала неподалёку, скрестив руки, наполовину развлечённая, наполовину готовая к неминуемому краху. — Они тоже часть твоего долга, — сказал Тобиас. — Не только Дом. Не только город. Они. — Я знаю, — тихо сказала Кейтлин. Не успела она сказать что-то ещё, как появилась Лавандер, с уже растрёпанными волосами, несмотря на ранний час, и уверенно помчалась вперёд по садовой дорожке. Она, казалось, не замечала изящества момента, который нарушала, ни безмятежности, что витала в воздухе, словно дутое стекло. У неё была своя миссия. — Мама! — позвала она, слегка размахивая руками для равновесия, пока взбиралась по ступенькам беседки. — Я сделала большую каку! Кейтлин замерла, чайная чашка всё ещё была у её губ. Тобиас, сделавший глоток, чуть не подавился чаем. — В обязанности входит и выслушивание отчётов об опорожнении кишечника? — ровным тоном спросила Кейтлин, ставя чашку, пока Лавандер вскарабкалась к ней на колени, тёплая и извивающаяся. Малышка устроилась поудобнее, свесив ноги через колени Кейтлин, и тоже повернулась в сторону сада, совершенно довольная. — Полагаю, должно, — рассмеялся Тобиас, промокая бороду носовым платком. Затем Кейтлин повернулась к дочери. — Пожалуйста, скажи мне, что эта... большая кака случилась в твоём подгузнике, а не на кровати. Или на полу. Лавандер с преувеличенной серьёзностью покачала головой, маленькие ручки сложены перед собой. — Нет, — сказала она. — Ма...ма заставила меня какать в горшок. Кейтлин моргнула. — В горшок? Ты... использовала горшок? Лавандер кивнула, гримасничая. — Мне это не нгавится. Он холодный. Тобиас медленно поднялся, аккуратно ставя свою чашку обратно на стол. Он выпрямил ноги, вставая, его плечи расправились с тихим скрипом, свойственным возрасту. — Я пойду пройдусь, — сказал он, смахнув воображаемую пыль с рукава халата. — Может, проверю петунии на западной стороне. Удостоверюсь, что Венн не обрезал слишком много листьев. Он наклонился, чтобы поцеловать Лавандер в макушку, вызвав этим довольное повизгивание и ёрзание. Затем он тихо, с пониманием улыбнулся Кейтлин, прежде чем сойти с беседки на каменную дорожку. Кейтлин смотрела ему вслед. Она знала, что это не просто прогулка. И не только обрезка петуний. Это была часть ритуала, продолжение Фестиваля Цветения Ду́хов. Пространство, которое Тобиас создавал, чтобы ветер и цветы несли голоса из прошлого: его предков, его родителей, традиции, переданные задолго до того, как пилтоверский бетон коснулся его жизни. И, возможно, по-своему, тихо, он прислушивался и к Кассандре. Среди цветов он мог быть кем-то более простым. Не вдовцом советника. Не человеком, стоящим за нынешней главой рода. Даже не тем, кто теперь управляет семейным фондом, сохраняя наследие Кассандры, поддерживая юных изобретателей, помогая формировать будущее Пилтовера. Снова просто мальчиком, гуляющим среди цветов и прислушивающимся к призракам. Кейтлин посмотрела на Лавандер, которая что-то тихо бубнила себе под нос, казалось, завороженная чем-то, что видела лишь она одна. Затем, почувствовав на себе взгляд матери, она подняла глаза и поймала Кейтлин на том, что та смотрит. — Мама, а можно мы соберём цветочки? И Кейтлин улыбнулась, глядя на это своё маленькое, дикое сердцем наследие, и кивнула. — Конечно. Потому что работа всегда будет ждать её — сложенная в папки, тикающая за часами, ожидающая в тихих кабинетах. Но Лавандер — нет. Она будет цвести, расти, и, не успеет Кейтлин оглянуться, как она уже перерастёт живые изгороди, и всё, что останется, — это лаванды в палисаднике.

────────────────

Когда Кейтлин нашла Вай тем вечером, та была именно там, где она и ожидала: сгорбившись над верстаком в той комнате, что раньше была комнатой для гостей — её использовали редко, за исключением того раза, когда её мать принимала таргонийского влиятельного чиновника, просто потому, что окно выходило на гору Таргон. Теперь же комната была тихо захвачена и превращена в импровизированную мастерскую Вай, её своеобразное убежище. Пространство, где она всё ещё могла возиться с проектами для Поджигателей и коммуны, оставаясь рядом с девочками — или с ней. Хотя Кейтлин так и не спросила о настоящей причине. Тихий гул шестерёнок и мягкий лязг металла встретили её, когда она переступила порог. Вай была сосредоточена на сборке того, что выглядело как часовой механизм, его латунный корпус всё ещё был открыт, внутренности поблёскивали под люстрой, которая теперь казалась совершенно неуместной. Резкий запах масла витал в воздухе, смешиваясь с лёгким запахом пота на коже Вай, где влага блестела на напряжённых, рельефных мышцах. Кейтлин сглотнула при виде этого, на мгновение отвлёкшись. Она подошла, не говоря ни слова, лишь мягко коснувшись бедром края верстака, давая знать о своём присутствии. Вай сперва не подняла глаз, сосредоточившись на каком-то хрупком механизме между пальцев, пока её взгляд не устремился вверх. Затем она ухмыльнулась — той лёгкой, кривой ухмылкой, что до сих пор умудрялась заставать Кейтлин врасплох. — Эй, — сказала Вай, аккуратно откладывая деталь. — Не слышала, как ты вошла. — Ты была занята, — просто ответила Кейтлин, не отрывая от неё взгляда. Затем Вай посмотрела на цветок, который Кейтлин бессознательно вертела в пальцах. Его фиолетовые лепестки, казалось, отражали свет. — Что это? — спросила Вай, вытирая тряпкой испачканные смазкой руки. — Лавандер хотела собрать цветов в саду, — сказала Кейтлин, глядя на стебель в своей руке. — Знаешь, когда моя прапрабабушка впервые прибыла сюда, здесь не было ничего, кроме земли. Она вырастила клумбу фиалок и начала их продавать. С этого всё и началось. Семья сохранила их как наш цветок с тех пор. В основном, традиция. Но… Она замешкалась, пальцы замерли вокруг стебля. — Они напоминают мне тебя. Вай моргнула, и её ухмылка растаяла, сменившись тихой, почти робкой улыбкой. Конечно, она знала, что значит этот цветок для семьи Кирамман. Она узнавала об этом год за годом, по крупице собирая частички Кейтлин, бережно храня их и учась любить всё сильнее с каждым днём, что они были вместе. Вопреки всем силам, что пытались их разлучить. Но всё же... слышать, что это значит для Кейтлин, ощущалось иначе. — Ты знала, что фиалки символизируют верность и любовь? — добавила Кейтлин после паузы, её голос стал тише, а взгляд поднялся. Вай замерла, дыхание спёрло. — Нет, — сказала она, и её голос изменился, стал тише. — Я не знала этого. Кейтлин сделала шаг ближе, вкладывая стебель в ладонь Вай. — Ты, Вайолет, — сказала она, её тон был твёрдым, уверенным, — ты — фиалка. Вай посмотрела на цветок, затем снова на Кейтлин, и в её груди распустилась нежность, не имевшая ничего общего с лепестками в её руке. Она не заговорила, не сразу, не тогда, когда Кейтлин вела себя сентиментально. Затем она ухмыльнулась, криво и поддразнивающе, словно рефлекс против переполнявших её чувств. — Ты это говоришь всем девчонкам? Кейтлин не улыбнулась. Вместо этого она протянула руку, кончики её пальцев легко скользнули вдоль линии челюсти Вай, приподнимая её лицо. Она медленно наклонилась, её дыхание стало шепотом, их лбы почти соприкоснулись. — Нет, — прошептала она. — Только тем, на которых я женилась. И Кейтлин наклонилась, касаясь губами губ Вай в поцелуе, который сказал всё остальное, что ей не нужно было произносить. Вай ответила на поцелуй, её пальцы сомкнулись на её предплечье, словно якорь. — Ты точно знаешь, как заставить девушку покраснеть, — выдохнула Вай, когда их губы разомкнулись, лбы всё ещё соприкасаясь. — Кому я должна быть благодарна за этот поцелуй? — Моей матери, — тихо сказала Кейтлин, её взгляд опустился. — Возможно, даже родителям моего отца. Вай моргнула, из её груди вырвался короткий смешок, застрявший между замешательством и неверием. — Твоей матери? — переспросила она. — Так это ей я должна сказать спасибо? Кейтлин не ответила, и Вай не стала добавлять. Но в последовавшей тишине что-то изменилось в её взгляде. Она поняла, какой сегодня день. Поняла, что на самом деле говорит Кейтлин. — А... Цветение Духов, — кивнула Вай, ненадолго отстраняясь, но всё ещё оставаясь рядом. — Я думала, ты не веришь во всё это. — Я не верю, — признала Кейтлин. — Или, может, верю... совсем чуть-чуть. — Правда? — спросила Вай, почти с надеждой. — Ты... думаешь, мёртвые могут говорить? — Не столько говорить, но мой отец утверждает, что слышит их, — сказала Кейтлин, её глаз на мгновение скользнул к окну. — И, возможно, он и вправду слышит, а я, возможно, никогда не пыталась прислушаться. Вай посмотрела на цветок в своей руке, на глубокий оттенок его лепестков, на бархатистую мягкость под её большим пальцем. Она слышала раньше об Ионийском Фестивале Цветения Духов, истории, легенды — о том, как мёртвые могут шептаться с живыми через него. За все годы, что она знала Кейтлин — и даже Тобиаса — она никогда не думала принять в этом участие, до сегодняшнего дня. — Мы могли бы попробовать... — Вай запнулась, её свободная рука скользнула по предплечью, чтобы сжать руку Кейтлин. — И, может... не знаю, послушать вместе? Кейтлин не нужно было спрашивать, что она имела в виду. Взгляд Вай говорил сам за себя. Дело было не только в мифах или традициях. Дело было в вере — пусть даже крошечной. В готовности допустить, что нечто может прорваться сквозь завесу, разделяющую миры. Это было безмолвное понимание между двумя людьми, потерявшими так много, — их тихая дань ушедшим и благодарность за то, что у них всё ещё осталось. И они вышли из мастерской рука об руку, а вечернее солнце мягко освещало им путь. На верстаке, среди разбросанных инструментов и деталей, остался лежать одинокий стебель фиалки. Ему предстояло быть засушенным и помещённым в рамку, но не сегодня.

────────────────

Где-то между коридором и тропинкой в живой изгороди Шарлотта узнала о планах родителей и настояла на том, чтобы присоединиться. А куда шла Шарлотта, туда вскоре последовала и Лавандер, её крошечные ножки зашлёпали по камням, пытаясь догнать сестру, пока Вай не подхватила её на руки. Они оказались в маленьком алькове, уютно устроившемся в глубине живой изгороди, — тихом уголке сада Кирамманов, местами заросшем, но всё ещё очаровательном, всё ещё священном по-своему. Деревянная скамья тихонько заскрипела, когда они все устроились, а заходящее солнце пробивалось сквозь листву длинными, пятнистыми полосами. — Значит, мы просто должны слушать? — спросила Шарлотта, приложив ухо к изгороди и напрягая слух. — Да, — кивнула Кейтлин, протягивая руку, чтобы мягко оттащить её, прежде чем та совсем скроется в ветвях. — И, возможно, использовать своё воображение. Тебе не нужно залезать в кусты, чтобы услышать их, милая. Шарлотта фыркнула, но осталась сидеть, теперь слегка склонив ухо набок. — Я слышу... что-то. Может, ветер? — Мама, я слышу... ква-ква! — внезапно воскликнула Лавандер, глаза широко распахнулись от возбуждения. — Это лягушки, Лави, — очень терпеливо ответила Кейтлин. Затем она повернулась к Вай. Та откинулась на скамейке, глаза были закрыты, а морщинки на лбу разгладились — такое с ней случалось нечасто. Её рука лежала на спинке сиденья, а у неё на коленях, свернувшись калачиком, устроилась Лавандер и что-то тихо напевала себе под нос — безымянную мелодию, известную только ей одной. Кейтлин перевела взгляд вперёд и тоже прислушалась. Ветер нежно шелестел в живой изгороди, пробегая мимо с шорохом весенней листвы. Слышался тихий скрип скамьи, почти беззвучные шаги Шарлотты, поднявшейся и прошедшей несколько метром по траве, словно она могла сама найти этот звук. — Хм... слушать, значит? — пробормотала Вай, приоткрыв один глаз, будто боясь, что ветер уличит её в излишней уязвимости. — М-мгм-м, — промычала Кейтлин, всё ещё с закрытым глазом. Прошло мгновение, а может, и меньше, когда что-то в воздухе изменилось. Рой лепестков проплыл над ними, коснувшись их, словно благословение. Бровь Вай дрогнула, словно она слышала что-то... шёпот, может, или просто шум ветра. Он был слабым, неразборчивым, но она чувствовала его. Как тепло, разливающееся в груди, или как тихо сброшенная тяжесть. И затем внезапно она вздрогнула — тихо, прерывисто, непроизвольно. — Вай? С тобой всё в порядке? — быстро спросила Кейтлин, её голос прозвучал как оазис в этой тишине. Вай покачала головой, открывая глаза. Лавандер всё ещё сидела у неё на коленях, наблюдая, как лепесток перекатывается по её ладони. В нескольких шагах Шарлотта кружилась под опадающими лепестками, раскинув руки, пытаясь поймать каждый. — Я не знаю... — голос Вай оборвался, на её лице появилась небольшая, сбитая с толку улыбка. — Я просто что-то почувствовала. Мою маму. Моего отца. Вандера. Как будто они были прямо здесь. — Ты что-то слышала? — Нет. Ничего, — тихо сказала Вай. — Просто… это чувство. Умиротворение, я думаю. — Дедуфка сказал, что чувствовать — лучше, чем знать, — вдруг, довольно мудро, вставила Лавандер, поднимая лепесток в руке, бросая вызов ветру, чтобы тот забрал его. — Дедушка сказал так потому, что ты слишком близко подошла к камину, глупышка! — поправила Шарлотта, с хихиканьем устремляясь обратно к скамейке. — Ну, я думаю, это подходит не хуже, — улыбнулась Кейтлин, погладив Лавандер по волосам. Она вовремя поймала руки Шарлотты, когда та, не рассчитав импульс, полетела вперёд. — Давайте, девочки. Пора возвращаться внутрь. — Не-е-ет! — хором запротестовали обе. Вай тоже встала, аккуратно опустив Лавандер на землю, пока та не обрела равновесие на собственных ногах. — Полагаю... это значит... кто последний доберётся до дома, тот тухлое яйцо! И этого было достаточно. Обе девочки сорвались со скамейки, их визг и смех неслись вслед, пока они мчались к особняку. Кейтлин и Вай остались позади, наблюдая, как радость пульсирует по саду. — Спасибо, — улыбнулась Кейтлин, слегка наклонив голову в сторону Вай. Вай пожала плечами, но усмешка легко заиграла на её губах. — Фиалка, помнишь? — сказала она, пятясь назад к дому, широко раскинув руки. Не чтобы поймать лепестки, а чтобы обнять всё это: смех, дом, сад… может быть, даже наследие. — Та, кому так нравятся тухлые яйца. С этими словами она развернулась и бросилась вдогонку за Шарлоттой и отстающей Лавандер, смех эхом прокатился, когда она их догнала. У веранды она с триумфом схватила обеих девочек в охапку, зажав под мышками, будто мешки с хихикающим картофелем, и занесла внутрь. Кейтлин слегка поджала губы и медленно выдохнула, подняв взгляд вверх — к старому дереву текома из Ионии, которое её отец посадил в день переезда. В тот день, когда он по-настоящему пустил корни в этом городе, в этой семье. — Если ты слышишь это, мама... — прошептала она, словно исповедь, словно благословение. — Мне жаль... и... я скучаю по тебе. Она смотрела, как цветы медленно падают, кружась в воздухе, устилая землю вокруг мягким бело-розовым покрывалом. Некоторые цеплялись за её рукава. Один застрял в волосах. А ещё один коснулся щеки, задержался на коже на мгновение — и упал в траву. Кейтлин глубоко вздохнула, отвернулась от дерева и пошла к дому — к семье, которую она создала, и к любви, которую выбрала.