Ревность богов

Сейчас главное успокоиться. Сейчас главное не поддаваться Пановой болезни, а осмотреться, вспомнить уроки Каллиопы и понять, где он и что может сказать, чтобы люди этой земли согласились помочь…        …где он вообще?        Явно у моря. Над берегом высились скалы, и на скале он видел очертания деревьев — слишком небольших и правильной формы, чтобы вырасти самостоятельно, — и дальше за ними — белые стены домишек, теснящихся друг к другу. Они спускались по пологой стороне к морю. Ахиллес мог бы дойти до места, в которое упирался городок, и там… что сделать там? Кем представиться? Паломником, которого забросило сюда волей богов? Могли не поверить: может, он морской разбойник, вот боги и выкинули его с корабля без поклажи…        «Боги». От мыслей о них хотелось плеваться желчью. Даже не столько от мыслей «о них», сколько «о ней»…        Сейчас главное успокоиться. Сейчас главное не поддаваться слепой ярости, а притвориться приятным и стыдливым человеком и не делать ничего угрожающего. Хотя бы ветку с куста отломить, чтобы прикрыться…        — Фетида говорила, что ты прибудешь в спешке. Но чтобы в такой!..        Ахиллес схватил самый тяжёлый камень, который видел рядом, и вскочил на ноги. За ним стоял мужчина, одетый пёстро, как фазан. Золотистые борода и волосы завиты в слишком уж аккуратные кудри, чтобы они были естественными, и руки унизаны перстнями такой тонкой работы, которую Ахиллес никогда не видел.        — Брось эти игры, юноша, — мужчина указал пальцем на свою правую руку — в правой же Ахиллес держал камень. — Не порть свою красоту звериным оскалом.        Знал бы он, что Ахиллес и есть его звериный оскал.        — Ты кто такой? — спросил Ахиллес сквозь стиснутые зубы.        — Ликомед Аполлонид, царь Скироса и твой гостеприимец на… сколько там нужно Менелаю, чтобы уплыть за жёнушкой, — этот Ликомед протянул ему руку, но ничто в мире не заставит Ахиллеса её принять. — Ты в дурном настроении, как я погляжу… хорошо, поговорим, когда ты придёшь в себя. Следуй за мной.        Ахиллес швырнул камень в море. Этот Аполлонид ему не нравился. В нём было что-то скользкое; что-то много хуже того притворства, которое знал Ахиллес во Фтии. Мудрее не отдавать себя ему в руки, а пойти в город. Найти что-нибудь там. Может, он найдёт корабль, идущий… куда угодно. Наймётся матросом за право сойти на берег в первом порту. Вернётся во Фтию, припадёт к алтарю Гермеса и Аполлона и уже там возьмёт мать за горло…        — И кстати, пока мы не разминулись, — Ликомед, не поворачиваясь к нему, щёлкнул пальцами. — Все мои люди предупреждены, что если увидят на улицах юношу с золотыми волосами — это беглый сынок Тесея, который пытается укрыться от войны, хотя клялся эвбейцам в верности… и я заплачу очень дорого, чтобы мне его выдали.        — …я что, похож на сына этого идиота? — выплюнул Ахиллес.        — Именно это и спрашивают беглые сыновья! Ну же, Ахиллес. Не заставляй свою мать ждать. Она, кажется, задолжала тебе объяснения.        Ахиллес рыкнул. Он посмотрел на город на скале. Скирос, значит. Один из самых мелких островов Северных Спорад… если верить Каллиопе, а верить ему больше некому. На острове такого размера не может быть удалённых поселений. Разве что стоянки пастухов, но и те вынуждены часто возвращаться в город…        Обида жгла глаза. Его выкинули на чужой берег, как будто он не больше рыбы, с которой можно делать, что угодно. Его тут же объявили почти преступником. Что он сделал? Что с ним не так?        В одном этот фигляр прав — мать и правда задолжала ему объснения.        Ликомед даже не стал предлагать ему плащ. Он пошёл по тропе, поднимающей вдоль скалы к плодовым деревьям, и Ахиллес поднимался за ним, глядя себе под ноги и обнимая за плечи. Тропа упиралась в стену, выкрашенную в нежно-красный цвет. Дверь, похоже, не запирали — Ликомед открыл её без труда. За ней был сад — намного больше, чем сад даже царского дома во Фтии, и в центре выкопан квадратный пруд, поросший водяными цветами. Ликомед вошёл в один из проёмов, выходящих в сад. За ним оказалась комната, где сушили одежду.        — М-м… это подойдёт, — он взял с полок отрез некрашеной ткани и кинул его в Ахиллеса. — И вот это, — он взял меньший кусок красной, немного линялой ткани и такого же цвета ленту. — А теперь извини, мне нужно предупредить дочь.        Ликомед вышел из коморки и затворил за собой дверь. Ахиллес, кинув красное на пол, развернул некрашеную ткань. Она должна быть хитоном, но ткани как будто больше, чем нужно. Больше даже, чем во Фтии отпускали на женский хитон. И все края неподшиты…        — …это что ещё… — Ахиллес подавился вдохом и ударил кулаком в дверь, через которую уходил Ликомед. — Эй! Ликомед! Пират недобитый! Ты всех в рабство угоняешь, или я на особом счету?!        — Замолчи сейчас же, если не хочешь стать посмешищем всего острова! — вполголоса шикнула на него мать.        Её холодные руки оттащили его от двери. Ахиллес, дыша часто и неглубоко, как взбешённый зверь, обернулся. Мать стояла перед ним такая же, как вчера, только покрывала на голове не носила. И как-то странно кривила губы.        — И… и что всё это значит? — спросил Ахиллес, сжав руки в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладонь до боли. — Почему я здесь? Это ты устроила?        — Я, — она хотя бы не лгала: после Пелея и Ликомеда это одно впору считать добродетелью… — Но не по своей воле. Тебя слишком опасно оставлять во Фтии. Агамемнон и его клевреты уже получили пророчество, что Трою можно будет взять только при твоём участии. Им безразлично, что для тебя оно значит смерть. И Пелей с радостью тебя выдаст.        — Что я делаю здесь?        — У Ликомеда множество дочерей. Никто не удивится, если в его хозяйстве увидят новую женщину. И я знаю, что он тебя не выдаст.        — Не заговаривай мне зубы! — выплюнул Ахиллес и швырнул на пол перед ней хитон. — Я здесь явно не как «дочь»!        Мать ничего не сказала. Она просто посмотрела на него тем… разочарованным взглядом, каким возницы смотрят на вдруг охромевших коней за мгновение до того, как решиться их умертвить. Хоть комната и продувалась прохладой с моря, для Ахиллеса воздух был горячим и плотным. Его жгла обида — невыносимая обида, которую он не знал, с чем сравнить.        Его выбросили. Его продали.        — Ликомед богат, и даже его побочные дочери получают приданное. На них жадно смотрят торговцы из Аттики. На их рабынь — нет, — мать подняла хитон. — Вытри лицо, Ахиллес. Никто не собирается бить тебя и заставлять работать больше, чем ты по собственной воле работал для изгнанников. Ты будешь называть себя Аипсой и останешься здесь, пока Атриды не отплывут под Трою.        — …почему здесь? — не мог понять Ахиллес. — Почему не ныряльщик на Лесбосе? Охотник в Эпире? Табунщик в Тавриде? Не было других мест?        — Не задавай глупых вопросов, — оборвала его мать. — Я не собираюсь смотреть, как мой сын копается в грязи среди дикарей.        — На Пелионе я копался в грязи среди львов и старой клячи. И вот тогда тебя ничего не возмущало! — Ахиллес сорвался на крик.        — Это была воля Зевса.        — Не очень ты ей противишься!        — В последний раз говорю: замолчи. Не смей говорить о том, чего не знаешь, — прошипела мать, вдавив ему в шею большой палец и остальные положив на щёку. — Я давно поняла, что дарованная мной жизнь для тебя не дороже придорожной пыли. Но вы, мужчины, всегда так трясётесь над своей честью!.. Её ты потерять не осмелишься.        — При чём тут честь? — холод мешал дышать, но если она думает, что небольшого дискомфорта достаточно, чтобы напугать Ахиллеса — она жестоко ошибается. — Не я это выбрал.               — Твой выбор не имеет значения, сын.        Впервые Ахиллес видел, чтобы мать улыбалась, когда не была пьяна. И это было страшное зрелище: губы искривились, но лоб и глаза оставались совершенно недвижными. Словно чья-то посмертная маска.        — Смертные запомнят только мальчишку, который так боялся войны, что готов был стать рабыней. Вот это я могу обещать.        Она исчезла. Она исчезла так, будто её никогда не было. Ахиллес опёрся плечом на полки — иначе, он боялся, упал бы там, где стоял. Падать он не хотел. А вот разбить свою голову об пол — вполне. Чтобы хоть куда-то деть эту бессильную злость, которая в нём кипит…        Но что он мог? В чужой земле, которая уже ополчилась против него за пару медяков? Когда его мать, его собственная мать готова растоптать его честь, лишь бы… лишь бы что? Чтобы он умер на семьдесят лет — для богов: на один удар сердца — позже? Чтобы он не достался Атридам, а их благодарность — Пелею? Чего она хочет на самом деле?..        Ахиллес мог только повязать этот проклятый хитон, как сумел, подпоясать его и накинуть на голову ткань, закрывая лицо, как носила разве что Коя, не любившая смотреть людям в глаза. Потом он ждал, глядя перед собой, но не видя ничего, пока в комнату не зашёл Ликомед.        — Матери, да? — он панибратски похлопал его по плечу; за это хотелось выломать ему руку, но у Ахиллеса словно не осталось сил и на управление собственной. — Самые непокорные из женщин. Других хоть можно подкупить… ну, не унывай. Я передам тебя в руки Деидамии. Она — самая прелестная из моих дочерей. Как привыкнешь, ты и сам будешь рад остаться, чтобы смотреть на неё!..        — …замолчи и веди уже, — прорычал Ахиллес.        — Как пожелаешь, — с притворным заискиванием сказал Ликомед. — Но с девушками зубы прячь, будь так добр. Я сочувствую твоему… положению, но и сочувствие имеет предел.        Да что на них всех слова тратить. Комнаты, расписаные, как вазы, мелькали перед глазами. Ахиллес толком не запоминал, куда его ведут. Ликомед остановился в светлой горнице, украшенной драпировками на стенах и ширмами с затейливой резьбой. Две женщины — судя по некрашеной шерсти, такие же рабыни, какой теперь считался Ахиллес — ткали на таком громадном станке, какие во Фтии бывали только в мастерских, где работали сразу на продажу. Одна — молоденькая, с ликомедовыми золотистыми волосами, собранными под сетку из фиолетовых шнуров — сидела в кресле на подушках и вышивала край плащика.        — Деидамия, милая, — позвал Ликомед. — Отвлекись ненадолго и позволь сделать тебе подарок.        — Отец, ты меня балуешь!.. — Деидамия встала с кресла и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Ликомеда в щёку — Ахиллес едва подавил порыв отвернуться.        — Вовсе нет, милая. Только отдаю должное… — Ликомед хлопнул его по плечу. — Это Аипса. Девочку совсем недавно привезли из земель амазонок, так что она как необъезженная кобылка… будь с ней помягче, хорошо? Вряд ли толку от неё будет много, но, быть может, как привыкнет — будет развлекать тебя не хуже Ниобиды…        — Благодарю за дар, отец, — у Деидамии были большие и влажные тёмные глаза — как у ланей, которых он загонял на Пелионе. — Надеюсь, эта амазонка тебя не разочарует.        — Нет-нет, это подарок одной тебе. Вот на неё я точно не претендую…        Ещё ни одни люди, с которыми встречался Ахиллес, не заставляли ненавидеть себя так быстро, как эти двое.

* * *

       Ахиллес чувствовал себя запертым в лихорадочном сне.        Всё слишком яркое. Слишком блестящее. Слишком цветастое. Золочёная мебель, росписи на стенах — не орнаменты, а прямо картины, про которые Ахиллес до того только слышал, — рябящие в глазах складки. Сад, высаженный, по словам Деидамии, так, чтобы в нём всегда был хотя бы один цветок. Пруд. Терраса над морем, на которую царевны в сухие дни выставляли ткацкие станки. Выходящий в город мощёный двор так велик, что по нему можно сделать круг на колеснице, ничего не зацепив. И спрятаться от этой кричащей, едящей глаза роскоши негде: даже поселенные на первом этаже рабыни пользовались такими же вещами, когда они переставали устраивать царевен. Некуда сбежать. Негде отдохнуть глазам.        Была у этого и своя цена. Конечно, была цена. Царевны могли сколько угодно наслаждаться своей «вечной весной», рабыни — есть на, пусть бы и гнутом, золоте… но ни одна живая душа, которой не повезло считаться женщиной, не могла выйти в город без позволения ключницы Карии.        Сначала Ахиллес пытался убедить себя в том, что это какое-то испытание. Что эта женщина с тёмными миндалевидными глазами и жёсткой копной медных волос сродни беотийскому Сфинксу, которая сторожила дорогу в Фивы. Что ему надо всего лишь подобрать правильные слова. Найти ответ на загадку. Он даже не требовал того, чтобы Кария бросалась со скал, как побеждённая Сфинкс. Ему просто надо в город. Ненадолго. Украдкой.        — Я могу носить воду хоть от самого моря, — объяснял ей Ахиллес, натянув личину Аипсы. — Стирать. Следить за скотом. Делать всё, что трудно для женщин…        — А себя ты к женщинам не относишь? — Кария заглянула ему в глаза.        Ахиллесу стоило труда его не отвести — эта женщина словно насквозь его видела.        — Я амазонка, — чужая ложь жгла язык, но Ахиллес не знал, как ещё добиться своего. — У нас нет мужчин. Значит, и женщин тоже нет.        — Забавно вы себя утешаете… пока что нет. Чтобы тебя отсылать — мне нужно разрешение от хозяйки, а она его не давала.        У Ликомеда семь дочерей, но «хозяйкой» называли только Деидамию. За глаза. Ахиллес считал, что за глаза — она целыми днями только и делала, что ткала, вышивала, пела с двумя младшими девочками и донимала его разговорами. Ахиллес мог поговорить с Карией только когда Деидамия принимала ванны.        Первое время Деидамию и её старших сестёр — кроме Дракофоны: несчастного создания с тонкими руками и вздувшимся, как осиное гнездо, животом — развлекало само существование этой «Аипсы». На следующий день после прибытия его усадили близ очага и осыпали сухофруктами, словно он был комнатной собачкой для игр. Другие рабыни посоветовали ему сохранить всё это — другие лакомства он получит очень нескоро. Ахиллес скорее сбросит всё это со скалы, чем притронется сам.        Потом царевны развлекались тем, что учили его ткать. У Ахиллеса не получалось. Естественно, у него не получалось! И даже не потому что работа женская — занимался ведь он «женской работой», когда сшивал шкуры на Пелионе, и ничего от этого не чувствовал. Но каждое неверное движение, каждая пропущенная петля вызывали снисходительные смешки.        — Нашли чем заняться, — шипела Дракофона: ей было трудно стоять, и она работала сидя. — Всю шерсть на эту амазонку изведёте!        — Ох, не завидуй, — Сминфа улыбалась, обнажая зубы: передние у неё и впрямь выдавались, как у мыши. — Не всё же быть порядочными девицами, дай подурачиться немного!        — И правда, не завидуй, — осадила её Деидамия с притворно нежной улыбкой. — До следующей весны шерсть жалеть не придётся. Хватит даже на поделки нашей амазонки.        Самой старшей выглядела Дракофона. Она ровесница, наверное, Патрокла… или это неудачная беременность так её старила. Но если у слуг стоял выбор, подчиняться ей или Деидамии, они выбирали Деидамию. Сминфа немного младше. К станкам она приходила поздно, уходила рано и с куда большей охотой присоединялась к урокам танцев для трёх младших девочек, которые ещё слишком малы, чтобы ожидать от них работы весь день. А работали женщины и правда весь день. Даже вечером после ужина, когда во Фтии никому в голову не придёт заниматься чем-то, кроме вина, игры в кости и разговоров, рабыни, если не было других дел, продолжали ткать, а царевны либо тоже ткали, либо вышивали при свете ламп…        Вышивал Ахиллес так же ужасно, как и ткал. Иглы на Скиросе до ужаса неудобные, нити рвались от любого натяжения и стежки класть надо было так мелко и близко, как никому в голову не придёт класть их во Фтии. Какому идиоту придёт в голову надевать одежду, которую настолько легко проколоть? Кому всё это нужно? Зачем?        Спать ему пришлось на низкой кушетке в комнате Деидамии у входа. Постель была неплохая. Страшно сказать — не хуже той, что он имел в доме Менетия. Но всё равно он никак не мог уснуть на ней — потому что вопросы никак не кончались…        — Ты ведь знаешь, что я могу просто приказать тебе раздеться? — усмехалась Деидамия, потягиваясь на своей постели.        Одеял у неё достаточно, чтобы позволять себе по летней привычке спать нагой. Наверное, она хороша собой — гибкая, но не худая; с небольшими налитыми грудями и трогательной светлой дорожкой волос на животе. Она хороша собой, но Ахиллес, глядя на неё, вспоминал все её сладкие притворства и чувствовал только глухое раздражение. Наверное, это и к лучшему. Не выдаст себя, как случается выдавать всякому юноше. Тело как тело. И тело тем более неприятное, что Ахиллес теперь должен подавать ей одежду и чесать волосы, когда ей слишком лень это делать собой.        — Твой отец запретил меня бить, — Ахиллес лёг на постель, отвернувшись от Деидамии. — А по-другому ты не заставишь.        — Обещание дружбы тебя не интересует?        — Нет.        — Какая ты грубая… и все женщины в твоих местах такие?        — Таких, как я, больше нет, — выплюнул Ахиллес, не солгав ни в одном слове.        Он дерзил. Он плевался ядом. Он вёл себя, как патрокловы кони, когда их ещё не приструнили Ксанф и Балий — клацал зубами и задирал голову, надеясь обещанием расправы иссушить всякое желание к себе лезть. Но царевен это только забавляло. Они словно специально давали ему работу, которую он не знал, как делать, и смотрели на его муки. Они словно специально бросали взгляды на место, где у женщин видна грудь, и громким шёпотом спрашивали друг у друга, правда ли, что амазонки выжигают дочерям груди, чтобы под доспехами не мешались.        Но главным оскорблением Ахиллес счёл тот раз, когда Деидамия протянула ему… нечто, похожее на формингу, но с ненужными завитками и девятью струнами вместо четырёх.        — У тебя сладкий голос, — сказала она с невинной улыбкой. — Видят боги, это единственное, что в тебе сладкого… спой нам, Аипса. Что-нибудь про любовь и потери…        — Нет, — она была дурой, если ждала другого ответа.        — Нет? — спросила Деидамия с испытующим прищуром. — Хочешь сказать, ваши места настолько дики, что не знают даже благословения Муз?        — Знают. Но я не стану.        — Почему же?        — Видела хоть одну птицу, которая пела бы в клетке? — спросил Ахиллес тоном, не требующим ответа. — Я тоже нет.        — Деидамия, отдай амазонку на кухню на неделю, — проворчала Дракофона. — Там её научат себя держать, как подобает…        — Тогда она станет скучной, — возразила Деидамия. — А что до тебя… тебе, Аипса, не приходило в голову, что, раз боги тебя привели сюда, ты и создана для клетки?        Ахиллес выдавил из себя нечто среднее между кривой улыбкой и звериным оскалом. Она думает, что знает, как надо. Она думает, что может диктовать, кем быть, ему — зверю, прошедшему через десятки львиных охот и пробившему шею сына Кроноса…        — Моя судьба ещё не решена. Боги поведут меня дальше. А вот ты так привыкла к своей клеточке, что не отличаешь прутья от узора.        Дракофона грохнула подошвой сандалии об пол. Это, кажется, отняло все её силы — она скривилась и схватилась за живот.        — …или я больше не слышу ни одного слова от этой стервы, — она костлявой рукой указала на Ахиллеса. — Или я иду к отцу!        — Как скажешь, дорогая сестра, — Деидамия подошла к ней со спины и поцеловала в макушку. — Я не хочу ссориться с тобой из-за столь пустячного повода…        От общества Деидамии это Ахиллеса не избавило. Ему всё ещё приходилось на ночь возвращаться в её покои, но вместо того, чтобы спать в одной с ней комнате, его постель переставили наружу. Теперь она не скрывала, что «Аипса» для неё — комнатная собачка, которую держат, чтобы лаяла на посетителей и предупреждала хозяйку…        Плевать на неё. Плевать на царевен. Ахиллес ведь получил, чего хотел. Теперь им распоряжалась Кария, и она стала отправлять его в город за водой для кухни. Работа эта считалась среди рабынь одной из самой чёрных. Хуже только убирать комнаты прислуги на «мужской» — женщинам там разрешено появляться, но на «женскую», называемую гинекеем, ходили только Ликомед и редкие мужья живущих там женщин — половине. Ближайший к царскому дому источник воды располагался на агоре, агора — у порта, и это значило, что забираться приходилось на самый верх скалы с кувшином на голове…        Не будь Ахиллес сыном богини и не проходи через вещи куда тяжелее на Пелионе — лёг бы, наверное, на середине подъёма.        Сначала Ахиллес считал это подарком судьбы. Порт прямо перед ним, и всё казалось проще простого — спросить, не идёт ли кто до «большой земли», и напроситься в попутчики, предложив отработать гребцом или полотёром. К чему Ахиллес был не готов — так это к тому, что матросы пятились от него, как от прокажённого.        Кто-то отвечал честно: мол, им ещё дорога торговля со Скиросом, и вешать на себя укрывательство беглой рабыни никто не собирается. Кто-то опасался, что «Аипса» не выдержит дорогу: мол, женское тело слабое, или она, взойдя на корабль в одиночку, покинет его с «попутчиком» в животе… таким хотелось только плюнуть в лицо, и Ахиллес этого не делал только из призрачного опасения, что тогда и другие не захотят с ним говорить. Один рябой мужлан, красивый настолько же, насколько гнилая рана Хирона, согласился:        — Почему сразу «работать»… просто грей мне постель, пока мы не доберёмся до Эвбеи.        Удар в челюсть сбил его с ног. Даже если Ахиллес тем самым отрезал себе морской путь к побегу… это казалось ему приемлемой ценой.        До этого момента он никогда не думал, что плохо слушал Муз. Он слушал их хорошо, но не помнил, чтобы даже Клио обсуждала с ним, какие средства рабы используют, чтобы убежать от хозяев. Во Фтии такой нужды не было. Во Фтии и рабов, как таковых, не было: неподшитый хитон он видел разве что у Идии, но и для неё он значил так мало, что её все знали как владелицу мастерской, а своего «хозяина» она вспоминала только раз в три месяца, когда отправляла ему, живущему где-то за городом, часть выручки. Да и это было больше похоже не на рабский откуп, а на дочь, которая делится доходом с отцом.        Но на юге всё не так. На юге всё настолько «не так», что Ахиллес даже представить не мог, как можно выбраться. У Ликомеда около тридцати рабынь, но ни от одной он не слышал разговоров о побеге. Да и говорить вслух он опасался: никто из них не вызывал доверия. Только Кария, но и то…        — Если мы представим… просто представим… — стал вполголоса выспрашивать Ахиллеса, когда они встретились в пустой коморке, где Кария омывала руки после разделки, а он вернулся с очередным кувшином: сколько же на этот дом уходит воды… — …что я хочу убраться со Скироса… то что мне делать?        Кария удостоила его таким тяжёлым взглядом, что Ахиллес понял: для этого Сфинкса он — не Эдип, а один из безымянных задушенных глупцов.        — Перестать сходить с ума, — проговорила она чётко и раздельно, словно вынося приговор. — Только выкинули из царициного кружка — и всё? Я думала, ты из теста покрепче.        — То, что меня выкинула Деидамия — лучшее, что со мной здесь случалось, — цыкнул Ахиллес. — Просто… я не отсюда. Меня здесь не должно быть. Я… я не прошу мне помогать. Просто подсказать… настолько, насколько это можно сделать, не рискуя собой…        — Одно то, что я тебя не заткнула сразу — уже риск… — выдохнула Кария. — Думаешь, у моих родителей не было лучшей идеи, чем назвать меня как землю? Мы все не отсюда. Нас всех не должно здесь быть. Но вот мы здесь. И чем быстрее ты с этим смиришься — тем лучшую жизнь проживёшь.        Это был не повод сдаваться. Глупо ожидать, что боги всегда будут давать тебе, что ты хочешь. На Пелионе его даже бог во плоти не мог удержать. Но, но, но… может, он размяк в тепле менетиева дома. Может, останься он под одной крышей с Пелеем, а не сбеги и от него, и от всех его преступлений — ему было бы проще взять себя в руки.        Но этот разговор его надломил. Достаточно, чтобы, когда он спускался за водой, он даже не смотрел в сторону порта, а, дождавшись своей очереди — женщины в очереди за водой болтали, как в последний раз; можно было пройти быстрее, сказав, что ты из ликомедовых, но теперь «Аипса» молчала, — поднимался в гору, смотря перед собой, но ничего не видя. В «свободное» время он, пользуясь дверью на одинокую тропу — летом царевны ходили купаться и стирать сами, но лето прошло, — спускался к морю. Бродил там. В минуты слабости, когда проглотить гордость — нет гордости ни у зверей, ни у рабынь — звал мать.        — Пожалуйста, — то ли говорил, то ли всхлипывал он, повернувшись к волнам. — Пожалуйста… я больше не могу. Я больше так не могу…        Мать даже отвечала. Возникала рядом с ним, словно выброшенный на берег водой чёрный плавник, и спрашивала устало:        — Что ты хочешь, чтобы я сделала? Зимой смертные слишком боятся штормов, чтобы выходить в море. К Трое не поплывут до весны.        — Давай я поклянусь, что никогда не пойду на Трою, — унижался до мольбы Ахиллес. — Что не покину Фтии… поклянусь Зевсом, Ураном и Геей, водой Стикса… чем скажешь. Только верни меня домой…        — Нет, — отвечала она. — В твоём случае клятвы не помогут. Тебя вынудят их нарушить. Атридам помогает Гера. Если она узнает, где ты, то даже я не помогу. Я не пойду против своей приёмной матери.        — Тогда… просто усыпи меня, — предлагал Ахиллес, вспоминая Эндемиона. — И спрячь на морском дне. Нерей же не станет тебе мешать…        — Ты меня не слушал, — мать качала головой. — Тебя бережёт то, что Гера о тебе не знает. Если я заберу тебя сейчас — она узнает, чем я здесь занимаюсь…        — …хочешь сказать, сейчас ты от неё спрятана, что ли? — цыкнул Ахиллес. — И что она хоть иногда не проверяет зевсовых внуков, чьих отцов ненавидит? И что на Скиросе брачных обетов не приносят?        — Не задавай глупых вопросов.        Ахиллесу начинало казаться, что для неё «глупый» вопрос — это любой, который она не хочет слышать.        Плевать. Плевать. Она не собирается ему помогать — так и плевать. После разговоров с матерью само море с его солёным запахом и волнами, словно смеющимися над тобой своим шелестом, стало ему отвратительно. Ахиллес всё ещё пользовался калиткой, чтобы сбежать в поля за городом — хоть ненадолго уйти от всего этого золота прутьев. Аипса — всё ещё возвращалась и, как покорная собачка, валилась на свою лежанку и предупреждала хозяйку, когда её драгоценный покой хотят потревожить. Кария, хоть и замечала её отлучки, ничего не говорила. Только бормотала что-то про Ликомеда, обращаясь только к себе.        Становилось холоднее. Те деревья, которые сбрасывали листву, утратили её полностью. Ахиллес, когда ложился в особенно промозглую ночь, понял вдруг, что пропустил свой Гермайос. Неделя точно прошла. Он так и не впряг в колесницу Ксанфа и Балия. Он так и не понёсся вперёд под вой ипподрома, распустив юношеские кудри в последний раз. Он так и не получил венок победителя, и не сжёг свои волосы и бесправное детство на алтаре Гермеса и Аполлона, и не получил право до хрипоты спорить в народном собрании и участок земли, о котором так мечтал Патрокл…        Он заперт здесь, в золочёной клетке. Он отзывается на чужое имя, словно его собственного — пусть и дурного, зато его собственного — нет и никогда не было. Он видит в зеркалах чужое лицо — лицо девушки с усталыми злыми глазами, лицо неприручённой дикарки, лицо ошибки природы, которая создана для рабства и с этим рабством смириться не может…        Кто он теперь? Ахиллес? Аипса? Зверь? Рабыня? Женоподобный мужчина? Мужеподобная женщина? Он всегда будет не тем, кем его плели Мойры — старая кляча вряд ли врала, и не подложили бы просто так богиню под смертного… но кто тогда он?        Да и есть ли теперь — «он»?..        Эти мысли преследовали Аипсу. Они змеями шелестели где-то в затылке. Бороться с ними так же бесполезно, как их думать. Кария права — если бежать нельзя, можно только смириться. Принять имя, которым тебя называют, проще, чем постоянно напоминать, что у тебя было другое. Это освобождает. Не по-настоящему — всё ещё нужно прикрывать лицо, не заговаривать первой и не смотреть в глаза мужчинам, чтобы не давать лишних поводов обмануться. Но оставляет голову для другого.        Аипсе это «смирение» освобождало голову для коней. Ей нравились кони. Они напоминали ей о днях лучше, чем эти. На Скиросе достаточно вечнозелёных кустарников, чтобы имело смысл их выгонять даже сейчас. Она стояла поодаль, глядя на стада. Кони на Скиросе странные — низкорослые, с красивыми головами, но грузными, как пузатые сосуды для зерна, телами и короткими ногами. Нелепые создания.        Хорошие кони были только одни — чуть выше фтийских и белые, как снег, с лебедиными шеями. Водил их один табунщик — мужчина ненамного старше неё, с вихрастыми волосами, лезущими в глаза, как грива заброшенной лошади. Больше таких коней она на Скиросе не видела. Как и всякий табун, они от незнакомки стали держаться подальше, когда Аипса подошла к табунщику и спросила:        — Чьи?        — Подарок Ликомеду от отца, очевидно, — табунщик забрал волосы назад пятернёй, но они тут же упали обратно. — Где ты ещё таких зверюг увидишь?        — В местах, откуда я родом, все кони такие, — сказала Аипса, уставившись в золотистые глаза одной кобылы. — Многие даже побольше. У этих ноги слабоваты, чтобы в боевые колесницы ставить.        — И откуда ты родом? — спросил табунщик с усмешкой.        Сирые поля, карабкающиеся на редкие холмы. Жёсткое разнотравье. Блестящая лента Сперхия. Соседская акация, как нарочно сующая в окно белые серёжки.        — …с берегов Фермодона, — ответила Аипса.        — А, та самая амазонка… я Автомедон Диорид, царский конюх… ну, один из, — он назвался по отцу, и хитон не распускался: в отличие от многих, он не был рабом. — А тебе… э… не попадёт за отлучку?        — Пусть только попытаются, — Аипса огрызалась по привычке: она знала, что ничего ей не будет, но и про себя знала, что сама ничего не сделает.        — Хорошо, если так… — Автомедон бросил на землю кусок грубой шерсти и сел, принявшись копаться в заплечной сумке. — Сухари будешь?        Автомедон не был похож на воина. Руки у него сильные, но не от оружия, а от необходимости удерживать настоящих коней. И где Автомедону тренироваться? Аипса сомневалась, что на Скиросе есть хоть одна палестра: за все свои подъёмы через весь город она ничего похожего не видела, и мужчины об этом не говорили.        Поэтому ей неясно, какой бог настолько жесток, чтобы внушить Автомедону мысли об участии в предстоящей войне.        — Говорят, даже деревни в Троаде богаче, чем половина наших полисов. Только представь, сколько добычи там можно получить!.. — Автомедон говорил не как мужчина старше неё, а как мечтательный мальчишка.        — Тебе Ликомед плохо платит?        — Платит-то неплохо, но свадебный дар за царевну я и к сединам не соберу.        Аипса резко выдохнула через нос. Будь они в Фессалии, ещё можно было бы разговаривать. У тамошних царевен даже, наверное, слишком большая свобода выбора — чем только думала Антигона, когда шла к алтарю Геры под руку с братоубийцей? Но здесь… Аипса почти уверена, что Дракофону выдали за ключника вдвое старше неё только чтобы привязать к дому и платить ему меньше.        — А ты наивный. С твоими способностями ты соберёшь там не добычу, а стрелы. В свою спину.        — Деидамия стоит того, чтобы попытаться… — вздыхал Автомедон. — Ты бы только знала, какой у неё милый голос. Один раз она мне даже маргаритку из своего сада бросила с террасы.        Аипса уставилась на него. Конечно, Деидамия над ним только насмехалась — не могла она по-настоящему увидеть Автомедона; блеск прутьев давно её ослепил. Но Автомедон влюблён в Деидамию? Или просто хотел её тело? В её интересах, чтобы был влюблён. Влюблённость толкает на глупые вещи. Например, на презрение законов, запрещающих укрывать беглых рабов…        Быть может, Аипса ошиблась. Её Сфинкс — не умудренная долгой жизнью в неволе Кария, а наивный Автомедон. Ведь Автомедон свободен. И ни одна живая душа не помешает ему рассчитаться с Ликомедом и отплыть от любого места на острове… нужно только сделать над собой усилие и снова подобрать слова.        — …слушай, меня… не должно было здесь быть, — голос дрогнул; Аипса сама в это не верила. — Я бежала из Фемискиры вдвоём с коновалом из Фтии. Мы должны были плыть в Фессалию, но меня смыло штормом. Во Фтии… он говорил, что во Фтии сражаются в колесничном строю, так что с конями возни много. И там не боятся нанимать чужеземцев.        — И… что ты предлагаешь?        — Я научу тебя держать копьё, чтобы тебя не убил первый же троянец, и доведу до Фтии. А тебе… тебе придётся как-то увезти меня.        — Правда? — с прищуром спросил Автомедон. — Не подумай, что я прямо отказываюсь. Но, честно говоря, ты не выглядишь как боец.        — Потому что я женщина? — с какой-то обречённостью спросила Аипса.        — Потому что ты как-то… худовата, что ли. Я думал, амазонки покрепче.        Ах, всего-то. Аипса криво улыбнулась. Зверь — впервые за всё это пустое время на Скиросе — вскинул голову и потянул носом воздух; почувствовал, что скоро ему дадут порезвиться.        — Приходи завтра на берег, что под тропой из гинекея. Принеси две прямые крепкие палки. И посмотри сам, насколько я крепкая.        Автомедону понадобилось совсем немного, чтобы признать её правоту. Как Аипса и предсказывала, боец из него никакой. Ей понадобилось всего три удара. Один — чтобы выбить палку у него из рук. Второй — чтобы свалить его с ног. И третий — чтобы приставить копьё к его шее, как в бою сделал бы всякий с обезоруженным и поваленным противником.        — Берёшь слова обратно? — спросила Аипса.        — Беру, беру… как тебя только угораздило к Ликомеду попасть, если ты любого мужика по полу размазать можешь… — Автомедон с жалким писком сел на песок — даже подниматься на ноги полностью не стал. — Я даже увидеть не успел, куда ты метишь!..        — Думаешь, в бою кто-то будет тебе подсказывать? Ошибаешься, — Аипса протянула ему руку. — А теперь поклянись, что не выдашь меня. И что сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы вытащить меня.        — Ладно, что ж ты такая недоверчивая… — Автомедон стиснул её ладонь. — Клянусь Аресом, Гармонией… э… и кого вы там ещё почитаете, что не буду говорить против тебя и сделаю всё, что могу, чтобы тебя увезти. Довольна?        — Вполне, — Аипса потянула его вверх, чтобы он перестал праздно сидеть на песке. — А теперь бери палку и слушай, что я говорю.        С Автомедоном стало легче. Когда позволяло время — они встречались на пляже, и Автомедон, довольно быстро для южанина проглотивший гордость, безропотно учился у Аипсы и молчал в ответ на все жёсткие слова, которыми она его одаривала. Сил смягчать свою речь у неё не было и в лучшие дни — может, поэтому у неё и не было никого, кроме Патрокла, — но сейчас их нет особенно. Да и для кого её смягчать? С людьми вне дворца она не заговаривала. Большинство рабынь не щадило друг друга — потому что только с другими рабынями можно выплеснуть хоть часть той злобы, что закипала внутри каждый раз, когда приходилось затыкать душу и делаться «орудием» Ликомеду и его домочадцам. Подбирать слова стоило разве что для царевен и их ближней прислуги.        Но Аипса и от этой участи избавлена. Она не знала, почему теперь, когда она проходила мимо Деидамия, та больше не расправляла плечи и не одаривала бывшую «товарку» косыми взглядами, а, наоборот, странно сжималась и ускоряла шаг. И в один из вечеров после тренировки с Автомедоном хозяйка встретила её не чтобы спросить, где она шляется, а чтобы сладко улыбнуться и, пряча глаза, пропеть:        — Аипса, дорогая… мне… не стоило вести себя так с тобой. Неуважение к тебе — неуважение к богам, что привели тебя сюда… ты права. Я — всего лишь избалованная птичка, и… пусть и стараюсь вести себя добродетельно, но… ты, наверное, знаешь, как тяжело добродетель даётся девицам. В отличие от… стойких юношей… нас слишком легко увлечь с этого пути.        — Я не твоя мать, чтобы оправдания слушать, — огрызнулась Аипса: она смотрела не на Деидамию, а на двух служанок с закрытыми лицами, что впились в рабыню глазами. — Чего ты хочешь?        — Чтобы ты чувствовала себя, как дома, и не держала на меня зла, — Деидамия легко кивнула. — Я… я подготовила тебе подарок! Небольшой. Но тебе он понравится. Пойдём за мной.        Деидамия взяла её за запястье, но Аипса заметила, как её рука крупно дрогнула — словно она не хотела этого делать. Царевна провела её немного прочь от покоев и показала неприметную дверь. За ней оказалась комната. Она была куда меньше комнат царевен, но при этом больше всех во дворце напоминала обыкновенное человеческое жилище. У стен стояли две постели: застелена только правая, на левой половине — голый каркас. Между кроватями — небольшой столик с лампой, под столиком — ящик для швейных игл, ниток и веретён. Стена с правой стороны задраппирована, чтобы холодом не тянула, и в изножье поставлен сундук, в котором Аипса увидела ткани много лучше тех, что носила сейчас.        — Здесь когда-то жили мои нянька и кормилица, но я, очевидно, слишком выросла, чтобы бегать к ним по ночам!.. — Деидамия улыбалась невинно и доброжелательно, но Аипса угадывала в глубине её оленьих глаз тень испуга. — Так что я передаю эту комнату в твоё полное распоряжение. Если тебе станет… одиноко, и ты захочешь, чтобы кто-то жила с тобой — скажи об этом. Мы с отцом не станем препятствовать и подберём тебе… компанию.        — Спасибо?.. — Аипса потрогала ткань на стене, словно пытаясь убедить себя в том, что она существует взаправду.        Деидамия кивнула и убралась из комнаты раньше, чем Аипса успела спросить её, из-за чего она вдруг так расщедрилась. Не важно. Деидамия избегала её и не хотела видеть рядом с собой. Аипса, желавшая того же, была только счастлива. К тому же, это означало, что у неё больше времени на Автомедона. Он делал успехи. Недостаточные, чтобы быть наравне со фтийцами, но достаточные, чтобы рассчитывать на место возницы. Оставалось только надеяться, чтобы ему гордыня в голову не ударила, и он не бросил её здесь… к тому же, Аипса так и не назвала имя коновала — станет она делить Патрокла с незнакомцами, как же, — и Автомедон не сможет справиться без неё.        В общем, Аипса ответов не искала. Ответ нашёл её сам.        «Ответом» была надушенная Деидамия с распущенными волосами, одетая вместо длинного хитона, закрывавшего руки, который носили почти все южане, кроме спартанцев, в куда более привычный Аипсе, открывавший руки и бок. Какой-то ночью она зашла к ней в комнату, когда Аипса уже собиралась спать, но ещё не разделась. Слава богам, она не разделать — эта привычка подвела бы её…        — Тебе сейчас положено десятый сон видеть, царевна, — Аипса села и скрестила руки на груди. — А не навещать рабынь.        — Но я и не навещаю рабынь, — Деидамия попыталась произнести это томно, с придыханием, но обречена на провал: она даже не смотрела Аипсе в глаза.        Это напугало не Аипсу — это напугало Ахиллеса. Что произошло? Его маска дала трещину? И Деидамия кому-то расскажет? Похоронит те остатки достоинства, которые ему оставила мать?        Видят боги, он не звал её. И смотреть на её открытый бок не хотел.        — Так, — сказал он резко — так резко, как говорил только с конями Менетия… да и то перестал: когда они спрятали зубы — Ахиллес их спрятал тоже. — А сейчас ты сядешь и расскажешь, от кого ты знаешь и что собираешься делать.        — Что я собираюсь делать? Разве это не очевидно?..        Деидамия села намерено близко, касаясь его открытым бедром. Ахиллес придвинулся к самой стене и вдавился боком в изголовье. Только этого ему и не хватало…        — Для «этого» у тебя есть пальцы, — выплюнул Ахиллес. — Зачем?        — Потому что я никогда не видела таких красивых юношей, как ты, — голос Деидамии звучал так, будто она эту речь повторяла не раз и не два. — И это огромная честь… стать матерью для потомка и Зевса, и Нерея… я бы хотела её. Эту честь. Это лучше, чем… быть женой очередного торговца…        — Честь? — Ахиллес почувствовал себя так, словно его ударили ногой в живот. О, знала бы она, что он появился из-за какого клубка смердящих бесчестий он существует… — И куда, позволь узнать, Ликомед такую «честь» денет? Не к выгребной ли яме?        Деидамия крупно вздрогнула. Затем — вздрогнула ещё раз. Она закрыла лицо руками, локти прижав к грудям, согнувшись едва ли не пополам, и стала плакать. Ахиллес не пытался её утешать — прикосновения только больше напугают. Но и затыкать тоже не собирался. Пусть плачет, сколько хочет. Плач — что бы не говорила мать — никому не вредил.        — …это… это всё из-за отца… — Деидамия показала лицо, всё красное и опухшее от слёз. — Ему предсказали, что… что если у нас будет ребёнок, то… он прославит наш род…        — Но? — Ахиллес достаточно хорошо знал богов, чтобы понять: такие сладкие обещания всегда прикрывают гнильцу.        — И… и выдаст меня за раба… — Деидамия выдохнула в сложенные клином руки.        Ахиллес взъерошил волосы, которые ему давно бы стоило отрезать. Взгляд упал на ящик с рукоделием, в котором лежало веретено. Оно прямое, длинное и гладкое, из довольно увесистой древесины. Легче, конечно, чем металл, и конец не настолько острый. Но Ахиллес достаточно силён, чтобы об этом не беспокоиться. Его силы хватит, чтобы заставить веретено ударить не слабее копья.        — Понятно, — он взял веретено и, откинув назад голову, показал концом на свою шею. — Видишь веретено? Мать с Ликомедом ведь так хотят меня от смерти спасти, только об этом и мечтают!.. скажи своему отцу, что если он будет настаивать, чтобы я лёг с тобой… или с любой другой женщиной… ему придётся объяснять Фетиде, как я умудрился умереть. Если меня напоят так, что я не буду помнить, что делал — итог тот же.        — …спасибо, — глаза Деидамии светились облегчением.        — Прикройся, — Ахиллес швырнул ей верхний плащ, который надевал сегодня. — И не появляйся со мной рядом. Скажи сёстрам, что Аипса больная… прокажённая, сумасшедшая… что угодно. Мне всё равно. Пусть весь дом знает, что вы по своей воле ко мне никогда бы не подошли.        — Я скажу, — кивнула Деидамия и вышла за дверь.        Надо будет завтра поискать водосбор, сафлор, полынь… без разницы. Что угодно сгодится. Пока у Ахиллеса есть хоть призрак выбора — вторым Пелеем он не станет. Даже если самому придётся умереть прямо сейчас, не дожидаясь ни славы, ни старости — вторым Пелеем он не станет. Он не коснётся женщины, если знает, что ей нежеланен. Он не оставит сына, который будет его ненавидеть. Он уйдёт в землю, как положено уходить всем зверям — не ядовитым семенем, а падалью.        Ахиллес лёг на спину. Он сжимал в руке веретено. И боялся думать о том, что когда целил его острым концом в свою шею, чувствовал не трепет, как положено всякому живому существу, а облегчение.        Такое же больное, как и он сам.