Ревность богов

Скирос похож на лихорадочный сон. Он слишком белый. Слишком светлый. Слишком мирный. Это был первый город на их пути, который будто не знал про поход на Трою — а, может статься, сознательно делал вид, будто ничего не случилось. Добираться сюда трудно: пришлось возвращаться почти весь путь до Фтии, но вместо того, чтобы уйти в Фессалию — повернуть на юг по побережью, добраться до Эвбеи, и из Эвбеи — найти корабль до Скироса, которых стало куда меньше и брали за перевозку дороже. Но даже когда они сошли на берег, задача Патрокла проще не стала. — Я тебе вот что скажу, — хозяин постоялого двора, где остановились они с Алкимедоном и Алкимом, панибратски похлопал Патрокла по плечу. — Уж не знаю, как заведено на севере, но здесь лучшая женщина — та, про которую не говорят ни дурного, ни хорошего. Так что если про твою есть, что сказать местным, то… не трать время. Ищи кого-то получше. Но селла и не предсказывал, что будет легко. Алким отправлялся на агору — распродавал остатки тканей, чтобы хоть как-то отбиться, и пытался разузнать слухи. Патрокл обходил водные источники — это во Фтии работу делает тот, у кого сейчас руки свободны, на Скиросе за водой посылали только женщин. Алкимедон… Патрокл не имел ни малейшего права — да и желания — заставлять его делать что-то против воли. Это попросту нечестно: его жребий говорил о пути в Додону, а не о простое на Скиросе. Поэтому Алкимедон только дремал в нанятой комнате и, если чувствовал желание — которого зачастую не было — прогуливался по порту. — У меня есть хорошая новость и плохая, — после одной из таких прогулок сказал Алкимедон. — Уж не знаю, может ли быть хуже… но давай с хорошей, — решил Патрокл. По крайней мере, у Алкимедона осталось терпение на шутки. Патрокл это ценил. Пусть и показывал это с трудом: чем больше проходило времени, тем более жадно тревога за Ахиллеса пила его силы. — Хорошая: местные действительно видели тут амазонку. Она всё пыталась выпросить место на корабле. Плохая: она не появлялась близ порта месяц. Да и амазонкой её назвали за глаза, — Алкимедон пожал плечами. — Здесь кутаются так, что вообще не поймёшь, есть ли там человек или нет… не то что грудь разглядишь. — Амазонок не только же маленькая грудь отличает. Они должны держать себя, как воины, да и выглядят не как обычные люди… если правда, что они — потомки Ареса… — от мысли, что Ахиллес объяснил бы всё это куда лучше, у Патрокла отяжелела голова. — В общем, пока я сохраняю надежду. — На твоём месте я бы уже послал всё к Керберу и отправился во Фтию. — Я думал об этом, — признался Патрокл. — И не осужу ни тебя, ни Алкима, если вы решите уйти. Я не могу его оставить, но это — не ваше путешествие. — Не можешь, значит… — Алкимедон цыкнул. — Назвал бы тебя дураком, но язык не поворачивается. — Почему? — с усталой усмешкой спросил Патрокл: обычно Алкимедон слова не выбирал. — Сам такой же. Моё счастье, что на Пизандра ни одна богиня не позарится!.. Сначала Патрокл хотел сказать, что он и Ахиллес — совсем не то же, что Алкимедон и Пизандр. Но правда ли это? Отважился бы Патрокл на путь в Додону и на Скирос, если бы пропал не Ахиллес, а Эпигей? Часть Патрокла хотела сказать: «да». Другая часть — самая честная — признавала, что вряд ли. Может, и пошёл бы. Но соблазну сдаться, уйти к отцу и своему ремеслу, он противостоял бы куда хуже. Алким тоже возвращался с новостями, хоть и получены они не от женщин. Патрокл бы верил им больше, им легче разглядеть ту, кто от них отличается, но с ними говорить не получалось. За покупками ходят либо мужчины, либо рабы-мужчины. Единственными женщинами были рабыни, которые в разговоры вступали с неохотой. — Говорят, в царском хозяйстве есть амазонка, — сказал как-то Алким. — Но не знаю, наткнёшься ли ты на неё. Ходят слухи, что она гонялась за какой-то царевной, размахивая веретеном вместо меча. — …а у них богатая фантазия, — не мог не признать Патрокл. — Только такой и можно себя ослепить, когда над Троей вот-вот взойдёт кровавое солнце, — жестоко усмехнулся Алким: он жаждал битвы, как, наверное, не может не жаждать дитя Ареса. — Что ты будешь делать, когда найдёшь его? — На самом деле… не знаю. Мне кажется, бесполезно предсказывать, пока я не знаю всей истории. Быть может, то, что произошло, и впрямь сделано на благо Ахиллеса… я очень этому удивлюсь, но буду спокоен. — В любом случае вам придётся иметь дело с Фетидой, — напомнил Алким. Это вселяло в Патрокла тревогу. Но страх перед богиней не поможет ни ему, ни Ахиллесу. Вряд ли он сможет многое… но если позволит запугать себя — не сможет вообще ничего. — Она отнеслась ко мне неожиданно тепло, когда я только прибыл во Фтию. Будем надеяться, что мне удастся повторить успех… После слов Алкима Патрокл стал ждать не у источников, а у царского дома. Он держался в тени и на достаточном отдалении, чтобы не вызывать подозрений у хозяев дома, и при этом всегда оставался близ людных улиц, чтобы женщины, покидающие дом, не опасались его. Как правило, женщины выходили по три-четыре за раз — это значило, что они направляются на агору. В одиночку ходили за водой. С этой рабыней было что-то не так. Многие из них опускали головы, но эта опускала её… особенно? Знакомо. Словно Патрокл десятки раз видел именно такой изгиб шеи, именно так сгорбленные плечи, именно такое напряжение в руках — как будто хочет ударить, но держится из последних сил… Патрокл пытался разглядеть её лицо. Из-за красной, пусть и выцветшей, ткани это сделать трудно, ведь взгляд застревал на ней. Она была небольшого роста, но несла гидрию, которую и пустую несли обоими руками, чтобы поберечь силы, всего лишь одной. И рука двигалась так, будто вовсе не чувствовала веса… Выбившийся из-под ткани локон, даже будучи спутанным и оставленным в небрежении, блестящий, как вспышка молнии, только подтвердил подозрения. Патрокл подошёл к Ахиллесу и выхватил у него гидрию. — Что ты… — он повернулся, хмуро глядя на Патрокла, но, поняв, кто перед ним, замер на половине выдоха. Патрокл в очередной раз поразился тому, как неправ был Пелей, назвав сына «безгубым». Губы у Ахиллеса, пусть и тонкие, но были, и были красивы. Патрокл заметил на них следы от частых укусов и пару кровящих трещинок. Он иногда замечал за Ахиллесом подобное — в минуты злобы или острой печали он часто кусал себе губы. Или щёку закусывал. Или сжимал пальцы так, что на ладонях следы от ногтей оставались… — Подумал, что тебе нужна помощь, — улыбнулся Патрокл. — …не здесь, — Ахиллес схватил его за локоть и потянул в безлюдный проулок, где кисло пахло гниющим виноградом и всё утопало в тени. Они остановились. Патрокл поставил гидрию наземь и обнял Ахиллеса за плечи. Тот ткнулся ему в шею носом — от этого по телу прошла волна жара — и шумно, часто дышал, словно готов броситься в слёзы. Тогда Патрокл, зацепив край плаща ладонью, положил её на затылок Ахиллеса. Так его не должно быть видно со стороны. И, если он всё-таки расплачется, не будет стыдиться, что сделал это на виду. — Что… — Ахиллес шумно сглотнул и упёрся ладонями в плечи Патрокла, разрывая объятия. — Что ты тут делаешь? — Тот же вопрос, друг мой… ты не вернулся домой в тот же день, в который Фетида появилась в городе. Она не делала этого несколько лет, так что я предположил худшее. — Кто-то ещё знает? — дрожащим голосом спросил Ахиллес: словно это страшило его. — Я путешествую с Алкимом и Алкимедоном, но они пока не знают. Оракул в Додоне сказал искать рабыню-амазонку, и это всё, что нам известно. Я тоже думал, что от этой амазонки получу только подсказки, но… — Патрокл не сдержал улыбки, — …я рад, что ошибся. Я скучал, Ахиллес. — Зови меня Аипсой, пока мы тут, — сказал Ахиллес, оглянувшись по сторонам — словно быть рядом с Патроклом для него было опасно. — Как скажешь. Но позволь узнать, почему? Ахиллес растёр лицо ладонями. Потом — положил руку на шею Патрокла, придвинув его лицо к своему, и заговорил вполголоса: — Потому что мать настолько боится, что я уйду воевать с Троей, что продала меня Ликомеду. Как рабыню, — выплюнул Ахиллес. — И пообещала, что если я выдам себя — все запомнят только то, что я так боялся войны, что согласился прозябать в женских одеждах. — Она… и правда так сказала? — Патрокл думал о многом, но это… это не укладывалось у него в голове. — В общем, да. Похоже, всё куда хуже, чем он думал. Наивно думать, что все женщины — тем более знатные; те, судьба которых слишком сильно переплетена со множеством других властных людей — сами решают, когда и с кем им становиться матерями. Можно любить своих детей, но не иметь сил быть с ними постоянно. Но такое… надругательство над собственным ребёнком выходило за пределы понимания Патрокла. Прав он был, когда настаивал на этом походе. Фетиде нельзя доверять. И что теперь? Вряд ли он может просто взять Ахиллеса и сбежать, сев на первый корабль. Беглую рабыню из царского дома будут искать — судя по разговорам, охота на беглых рабов на юге едва ли не главное развлечение, и платили за неё прилично и хозяева, и местные власти. И это не говоря о том, что Фетида — морская богиня, и выйди в море — отдадутся на её волю полностью… Безопаснее всего забрать Ахиллеса открыто, чтобы получить признание от «хозяина», что никаких прав он на «Аипсу» не имеет и преследовать её не станет. И заручиться поддержкой божеств сильнее Фетиды. Патрокл не представлял, как именно это сделать. Но в чём он уверен — оставлять Ахиллеса одного нельзя. Не когда у него губы искусаны в кровь, и выглядит он хуже, чем в звериных шкурах после Пелиона. — …к счастью, я никакими обещаниями не связан, — Патрокл улыбнулся — не ради себя, но ради Ахиллеса. — Что на Скиросе знают про эту «Аипсу»? — Амазонка, — начал перечислять Ахиллес, глядя куда-то сквозь Патрокла — словно старался не слышать собственных слов. — Бежала из Фемискиры с коновалом из Фтии, но её смыло за борт… — Не против, если коновал из Фтии окажется её мужем? — предложил Патрокл. — У меня есть с собой деньги. Не сказать, чтобы много, но если этот Ликомед не заломит цену специально — их хватит, чтобы откупиться. — Заломит, — глухо ответил Ахиллес. — У него сделка с матерью. Он меня не отпустит. — Если про эту сделку должны знать только вы двое, значит, он не сможет отказать мне прямо. И не сможет запретить нам видеться, чтобы не привлекать к тебе лишнего внимания. И это даст нам время, чтобы придумать что-то ещё… где он сейчас, не знаешь? — Это… это может сработать. И он как раз пирует. Он обычно приглашает торговцев из Афин, а они обожают сплетни… — И нам боги иногда помогают, — Патрокл взял Ахиллеса за руку. — Веди, дорогая. Сказано это было в шутку — и не самую удачную, учитывая все обстоятельства. Но это первый раз за разговор, когда Патрокл увидел тень улыбки в глазах Ахиллеса. Патрокл подхватил гидрию левой рукой, а правой держался за Ахиллеса. Тот, идя на странность мелким для себя шагом, довёл их до широкой двери во двор. Даже ему, полубогу, понадобилось навалиться на неё всем весом, чтобы она поддалась. Взгляду Патрокла открылся мощёный двор, раза в три больше того, что во Фтии имел Пелей. Его со всех сторон обступал двухэтажный дом, выкрашенный в нежно-красный цвет, словно краску смешали с побелкой. Но даже так Патрокл боялся представить, сколько краски надо было потратить и сколько человек этим занимались… — Поставь горшок. Кария кого-то ещё отправит, — махнул рукой Ахиллес. Они пошли не вперёд, а в правое крыло. Всё оно было занято одной жарко натопленной залой — видимо, южным вариантом трапезной. И трапезничали тут много иначе, чем привык Патрокл. В то время, как на севере лежали только самые знатные мужчины, здесь лежали все. Нагие юноши, самому взрослому из которых вряд ли больше шестнадцати, обносили столы. Музыкантши одеты, но, судя по тому, как их хитоны висят на плечах, не схваченные поясом, это временно. Патроклу неуютно даже смотреть. Они с Ахиллесом стояли у прохода, слушали шум вместо музыки и гвалт вместо разговора… и ведь он даже не мог сказать, из-за чего замер. Глупо было бы ожидать иного от земель, где к людям позволено относиться как к вещам. Пусть всех, кто живёт севернее Беотии, и считают полуварварами… но сейчас Патрокл понимал, что быть варваром — не так уж плохо. — И это… всегда так? — спросил Патрокл, наклонившись к Ахиллесу. — Понятия не имею. Я только воду ношу. — Хорошо, что я не взял копьё, — вздохнул Патрокл, глядя, как какой-то полуседой мужчина с обвисшими щеками ущипнул одного из чашников за бедро. — Увидел бы, что тебя так трогают… — Вживаешься в роль? — спросил Ахиллес с усмешкой. — Да… всё, хватит. Быстрее начнём — быстрее закончим. Сначала Патрокл не хотел делать ничего лишнего, чтобы не создать неправильное впечатление. Но всё-таки он не выдержал: снова набросил на плечо Ахиллеса край собственного плаща, чтобы его не осквернили эти сальные взгляды. Да и разве это плохо? Так поступил бы любой муж: кто захочет, чтобы его любимую смущали люди, смотрящие на неё как на кусок мяса? Ликомед лежал прямо у середины стены, расписанной подвигами Аполлона. По крайней мере, Ахиллес кивнул именно туда, на мужчину в пёстрых одеждах и с намасленными завитыми волосами. Патрокл сделал глубокий вдох. Одна из танцовщиц будто невзначай тронула Ахиллеса за плечо, но он только шикнул ей. — …твоего лица я не узнаю, — Ликомед пальцем указал чашнику, чтобы ему наполнили килик. — Ты пришёл как гость или сдельщик? Патрокл бросил быстрый взгляд на Ахиллеса — тот снова опустил лицо так, что его не разглядеть. Пусть Патрокл и прожил десять лет в царском доме, по-настоящему лебезить он так и не научился. Пусть так. Ради Ахиллеса он обязан сделать всё, что возможно. — Это решать тебе, владыка, — Патрокл поклонился одной головой, чтобы не быть ни непочтительным, ни заискивающим. — Моё имя — Патрокл Менетид. Я взял эту женщину в жёны перед лицами богов и людей, но нас разлучило на пути из Азии. Я не смею оскорбить вас просьбой расстаться с ней безвозмездно, полагаясь только на слова чужеземца… но и молю Герой не препятствовать мне в выкупе супруги. Пусть она благословит твой дом и твои дела за помощь молящему. Другим гостям, похоже, эта речь понравилась. Но Ликомед смотрел на него сузившимися глазами. Он постукивал унизанными перстнями пальцами по низкому столику, за которым возлежал, и как будто пытался заглянуть Патроклу в душу, чтобы поймать его. Патрокл выдержал этот взгляд твёрдо. Он не может дрогнуть — не когда Ахиллес похолодевшими пальцами цеплялся за его руку. — Твои слова справедливы… Патрокл, — наконец-то произнёс Ликомед, взвешивая слова, как никогда не взвешивал их даже Пелей. — Одно только меня смущает. Я больше чем уверен, что ты ошибся, и эта женщина — не твоя жена. Патрокл поглядел на стену позади Ликомеда. Конечно, он знает, что нет никакой «Аипсы» — Ахиллес сразу об этом сказал. Надо дать ему понять, что и Патрокл знает, но при этом не бросить тень ни на Ликомеда — этого ему не простят, — ни на самого Ахиллеса — этого он себе не простит. Надо… — Не стану спорить с мудрецом, владыка. Люди и вправду склонны совершать ошибки, — Патрокл позволил себе едва заметную улыбку. — Истину внушают нам только богини, которыми вы, царь, так любимы. И к своим любимцам они подчас благосклоннее, чем к собственным детям. Глаза Ликомеда расширились. Он схватился за килик и осушил его разом, едва не пролив на ворот хитона. Теперь он знал, что Патрокл знает. И вряд ли Ликомед настолько в себе уверен, чтобы вышвырнуть просителя на глазах у гостей… — Что же… что же! — Ликомед с шумом поставил килик на стол. — Несправедливо отказывать в мольбе, ещё и такой красноречивой… но я вынужден всё-таки отказать. Не прими за оскорбление, но я уплатил за Аипсу больше, чем ты можешь вернуть. И это тоже не очень-то справедливо — требовать расстаться с имуществом без достойного возмещения, согласись?.. Патрокл мог ответить только укусом, и поэтому промолчал. — Но и портить свой пир отказом не буду. Никогда не имел славы скупца, и не стану скупцом сейчас. Я предлагаю вот что… — Ликомед снова постучал пальцем по бортику килика, призывая чашника. — Аипса должна отработать у меня до следующего лета. Ты же пользуйся моим гостеприимством и, когда ей не дают работу, своей женой. В этом качестве она мне совершенно не нужна. Патрокл почувствовал, как Ахиллесов вцепился в его руку — должно быть, синяки останутся, — и накрыл его пальцы своей ладонью. «Пользуйся», значит… у Патрокла не укладывалось в голове, как такие слова вообще можно произносить. На севере такого не услышать. Неудивительно, что боги выбрали жить на Олимпе, между полудикой Фессалией и дикой Македонией, а не где-то южнее… Ликомед предложил остаться на пир, и Патрокл — коль уж его назвали гостем — не мог отказаться, хоть и мало в том радости. Он не ел слишком много — не хотел обязывать себя, да и резкий запах надушенных одежд не располагал к трапезе, — и пил только сильно разведённое вино. «Аипсе» остаться с ним не позволили. Судя по тому, что он услышал облегчённый вздох Ахиллеса, когда тот уходил — он этому только рад. В отличие от остальных мужчин, он сидел на принесённом ему стуле. К счастью, Патрокл появился ближе к завершению и не успел устать от разговоров. После того, как гости разошлись, появились рабыни, которые должны привести зал в порядок. Среди них Патрокл увидел и Ахиллеса, но решил не подходить, чтобы его не смущать. Хотел подождать на дворе, — вечерело, и после жара пиршественной залы Патрокл продрог за пару мгновений, — но одна из танцовщиц любезно согласилась провести его в гинекей. — Аипса? Серьёзно? — спросила она, закатив глаза. — Не верю, что ты не нашёл никого получше… — Что тебя так удивляет? — Бешеная она, вот что, — цыкнула танцовщица. — Хозяйке пришлось дать ей отдельную комнату, чтобы она ни на кого не бросилась… да, точно, надо тебе перину принести… — Благодарю, — кивнул Патрокл. — И… Аипса может быть сварливой, но по своей воле она никому не причинит вреда. — Теперь-то, может, и нет, — музыкантша одарила его странным прищуром и указала на дверь. — Жди там, я скоро принесу постель. Комната была небольшой. Две очень недурных постели, от одной из которых остался только каркас, ящичек с рукоделием под столиком с лампой, ларец с одеждой в изножье… Патрокл сел на крышку ларца. Мебель крепкая. Выделанная дороже, чем в их фтийском — да и опунтском тоже — доме. Ликомед, похоже, всегда жил на широкую ногу… Танцовщица принесла постель. Патрокл остановил её, когда она хотела всё устроить, и разложил сам. Затем — лёг, глядя в потолок. Он даже и думать не мог, что ему будет позволено так запросто оказаться в одной комнате с Ахиллесом. Похоже, боги открыли ему только самую простую вещь: как найти Ахиллеса. Но не сказали то, что будет куда сложнее — как Ахиллеса отсюда вытащить… Патрокл позволил себе не думать об этом сегодня — но только сегодня. Для размышлений и планов будет завтрашний день. Сегодня же он счастлив, что исполнил желаемое. Ахиллес скоро вернётся. И эта мысль наполняла кончики пальцев теплом. Дверь вдруг хлопнула, заставив Патрокла приподняться на постели. Ахиллес пинком вернул её на место. — Я бы спросил, что тебя расстроило, но… — Патрокл усмехнулся, хоть слова и горчили. — И так всегда? — Да нет! — Ахиллес, не глядя на него, срывал с себя одежду и, вместо того, чтобы свернуть её, швырял в угол. — Раньше его дочки меня изводили, но им быстро надоело… а теперь меня изводит он, потому что я отказался обрюхатить одну из них!.. как же я ненавижу таких ублюдков… сам не может шлем от ночного горшка отличить, зато прославленного внука ему подавай… ты проверь под своей кроватью, они мой сафлор не нашли? Патрокл сел перед ней на корточки и опустил руку. У самой стены он нашёл свёрток, в котором лежали плоды в звёздчатых листьях. Сафлор красильный. Обычно его использовали для избавления от застоя в кишечнике, но Ахиллес говорил, что им можно прервать беременность… — Он… хочет, чтобы ты женился на его дочери? — спросил Патрокл. — Не «женился», а переспал, — фыркнул Ахиллес. — Не бери в голову. Меня он не заставит. Только и может отыгрываться, как ребёнок… Хитон полетел в кучу к остальным вещам. Ахиллес упал на постель и подпёр голову рукой. Он лежал на боку, нисколько не стесняясь своей наготы, как не стесняются друг друга в палестре. Но Патрокл, глядя на его тело — сложенное изящно, но вместе с тем поджарое: созданное, словно дротик, для одного неотвратимого броска, — понял вдруг: никого другого в палестре он не стал бы так разглядывать, подмечая каждую троготельно выпирающую косточку и каждую напряжённую жилу. — Так и живу, Патрокл, — Ахиллес кривил губы в улыбке, но Патрокл видел — в его глазах, запавших, утопающих в тенях из-за неверного света и усталости от всего, стояли слёзы обиды. — И моя «нежная матерь» уверена, что это лучше, чем смерть под Троей!.. Сейчас не время спрашивать, что он говорил Фетиде перед тем, как она всё это устроила. Патрокл сел на пол, прислонившись к постели Ахиллеса спиной, так, чтобы видеть только его лицо и немного плечи. — У неё очень странные представления о том, что для тебя лучше, — со вздохом сказал Патрокл и отвёл волосы с лица Ахиллеса. — Я и не вспомню, когда в последний раз видел тебя таким несчастным… они дурно обращаются с тобой? — Не дурнее, чем с остальными, — от вопроса о других Ахиллес отмахнулся. — Просто… сам понимаю, как глупо это звучит… но я… я на мгновение даже не понял, кого ты назвал «Ахиллесом». Так привык к этой рабской кличке, что… как будто я — уже не я, и даже не какой-то юноша… а эта «Аипса». И мне стало так страшно, знаешь?.. — Страшно, что тебя заставили забыть себя? — Хуже, — Ахиллес отвёл от него взгляд и снова занавесился волосами. — Словно… если я так легко отзываюсь на клички… то во мне нет ничего. Ни своей души, ни хотя бы хребта… ничего. Знаешь инжиры, которые осы выедают изнутри и оставляют только кожуру? Вот и я — только кожура. Без мякоти. Без семян. Без всего. Патрокл смотрел на его несчастное лицо. На эти глаза, в которых печаль плескалась валами, которых так боятся зимой. На страдальческую складку губ, напряжённые жилы на лебединой шее. На заострившиеся скулы, которые делали его юношеское лицо таким… древним? Словно душа, обитающая в этом теле, изведала больше, чем положено людям. И, раздавленная грузом всех этих знаний, всех этих стремлений, которые всякий гнёт под себя, не могла почувствовать саму себя. Он мог об этом пожалеть, но Патрокл отмёл эту мысль. Всё, что он знал — он нужен Ахиллесу. И что Ахиллес, пусть и метался, пусть и с трудом, но всегда выбирал то, что по-настоящему стоит выбирать. И реши он, что хочет Патрокла лишь другом — Патрокл это безропотно примет. Патрокл сел на постель и, взяв Ахиллеса за плечо, мягко потянул его вверх. Затем он обнял его лицо ладонями, большими пальцами разглаживая кожу у крыльев носа. Свет лампы отражался от его глаз, как солнце от волн. И, что бы не решил потом Ахиллес, Патрокл навсегда отпечатает этот вид в своей душе. — Я не знаю, кого они пытаются из тебя сделать и что тебе говорят, — начал Патрокл; Ахиллес дышал глубоко и часто, и его дыхание опаляло лицо. — Но кем бы ты ни был сегодня, через год, через десятки лет… в моих глазах ты всегда будешь человеком, которого я люблю. У Ахиллеса холодные губы, грубоватые от укусов, солоноватые от кровящих трещинок. Но всё в Патрокле зашлось восторгом, когда он поцеловал эти губы. И зашлось только сильнее, когда Ахиллес вдруг издал странный, неверящий писк и вжался в него всем телом, прижал к себе за шею и не отпускал до тех пор, пока сам себя не вымотал. Потом он вдруг отпрянул от Патрокла, смотрел на него расширенными глазами и прижал пальцы к своим губам. Как не верил, что всё взаправду. — Ты… э… ты это серьёзно? Или хочешь меня утешить?.. — Ахиллес закинул ногу на ногу и отвёл взгляд от Патрокла. Патрокл вздохнул. Взъерошил себе волосы. В целом, он чего-то такого и ожидал. — И по твоей привычке сомневаться в каждом добром слове я тоже скучал… да, я серьёзно. И хочу тебя утешить. Но утешать можно по-разному. Если бы я не хотел тебя целовать — я бы сделал что-то… что-то попроще, понимаешь? Ахиллес молчал. Патрокл видел, как его щёки залились красным, как маки. Хотелось коснуться их пальцами, коснуться губами, спуститься поцелуями ниже… но пока Ахиллес не покажет, что согласен на это — Патрокл не станет ничего делать. — И ты… ты правда… любишь меня? — Ахиллес смотрел исподлобья и недоверчиво: как норовистый жеребец, который вместо протянутого яблока видит что-то совсем другое. — Как… как Никандру?.. — Я люблю тебя как Ахиллеса, — Патрокл придвинулся ближе и протянул к лицу Ахиллеса руку, но пока не коснулся — только предложил коснуться. — Всегда любил, мне кажется. С тех самых пор, как ты предложил вымазать потолок смолой, чтобы меня не доставали Эринии… — Я сказал… что? — Ахиллес ткнулся щекой в его ладонь, но что куда важнее — он впервые за день улыбнулся открыто, обнажив зубы. — Я уже и забыл… — Я помню, — тихо сказал Патрокл. — Воспоминания про тебя — одни из лучших, что у меня есть. Ахиллес молчал и глядел в его глаза со странной жаждой. Потом он накрыл ладонь Патрокла своей. На его светлых ресницах дрожали капельки слёз, но вид у него почти безмятежный. — Я всё равно не верю, — пробормотал Ахиллес и поцеловал его ладонь. — Скажи… скажи это снова. — Что я люблю тебя? Патрокл не помнил, чтобы Никандре он говорил подобное. С ней вообще трудно было обращать слова в чувства. Но с Ахиллесом… быть может, потому что свои лучшие слова Патрокл узнал от него, когда он был так одинок, что развлекал себя стихами. Но для него он готов говорить. Выворачивать наизнанку самое личное, самое мягкое. Не прятаться и не прятать — так, как всегда делал сам Ахиллес. — Да… — голос Ахиллеса дрогнул. — Да, вот это. — Я люблю тебя, — повторил Патрокл. — Я могу повторять это до самого рассвета… и могу показать. Если ты хочешь. — Ты ещё спрашиваешь!.. — Ахиллес усмехнулся и дрожащими пальцами потянулся к застёжкам одежды Патрокла. — Ты хоть знаешь, какая у тебя спина? Когда ты в палестре раздевался — меня всегда в жар бросало… — Да, в палестру вдвоём нам ходить станет трудно… — Патрокл усмехнулся, расстегнув фибулы, и спустил с себя одежду. Ахиллес положил ладонь на его грудь, огладил каким-то скованным жестом. Но всё равно даже от этой неловкой ласки сердце зашлось. Патрокл взял его за подбородок, снова поцеловал, и затем повалил спиной на перину. Стал целовать шею — гортань Ахиллеса дрожала, когда тот произносил его имя, — затем — жёсткие мышцы на животе, и потом спускаться всё ниже… Когда Патрокл закинул его бёдра на плечи, Ахиллес положил ему ладонь на лоб, чтобы он поднял лицо. — Ты… ты что делаешь? — спросил он; Патрокл увидел, что лицо Ахиллеса под ещё более растрёпанными, чем обычно, волосами горит, и это было приятное зрелище. — Ты жаловался, что не чувствуешь себя юношей? — Патрокл поцеловал внутреннюю сторону бедра Ахиллеса. — Я делаю всё, что могу, чтобы это исправить. Пусть бы и на ночь. — Уверен? — прерывистое дыхание Ахиллеса выдавало, что он готов на всё — но почему-то противился. — Я слышал, что… ну… некоторые считают унижением касаться ртом чужого члена… — Только чужого? — Патрокл прижался щекой к колену Ахиллеса. — Когда сам себе — то всё в порядке? Ахиллес рассмеялся, поднеся кулак к губам. Потом он вплёл пальцы в волосы Патрокла и стал мягко почёсывать ему голову, как делал сам Патрокл для него. — Я так не считаю, — заверил он Ахиллеса. — И не верю, что любовь может унизить. Тем более к тебе. Если бы ты только мог увидеть себя, как вижу я… — Ну уж нет, — Ахиллес смущенно улыбнулся. — Хватит нам одного Наркисса. — Так ты всё-таки веришь, что я тебя люблю? — Ты… умеешь убеждать. Особенно когда дышишь мне в пах, — и Ахиллес наконец-то потянул его голову вниз. …единственное, о чём жалел Патрокл, так это о том, что танцовщица, похоже, зря тратила время на вторую перину. Когда он держал Ахиллеса — нагого и разморённого, жмущегося к нему всем телом и так доверчиво прячущего лицо в изгибе его шеи — в своих объятиях, Патрокл понял, что ни одну ночь на этом проклятом острове не проведёт иначе. Ахиллес, совсем вымотанный — это был его первый раз, и Патрокла это знание наполняло особенной нежностью — уснул почти сразу. Патрокл прислушивался к его мерному дыханию, следя, не тревожит ли его чего-то и только затем, подтянув одеяло повыше, уснул. Проснулись они тоже вместе. Их руки и ноги сплелись в клубок, который даже самая небрежная пряха не сможет повторить. Кажется, у Патрокла затекла рука, и из-за этого он окончательно потерялся, где он, а где — Ахиллес. Он попытался «распутаться», и из-за этой возни ресницы Ахиллеса дрогнули. Он зевнул и приоткрыл глаза, такие блестящие. — Доброе утро, — Патрокл коротко поцеловал его в уголок губ. — Как спалось? — Борода колется, — заспанно сказал Ахиллес, погладив его «против шерсти». — Но в остальном… ты же понимаешь, что ты теперь меня не прогонишь? — А у тебя холодные руки, — не остался в долгу Патрокл. — И как будто я дам тебе уйти… Ахиллес немного приподнялся, чтобы устроиться поудобнее… но вдруг он, посмотрев поверх Патрокла, вздрогнул и подался назад так резко, что влетел спиной в задраппированную стену и зашипел. — Ахиллес, осторожнее… — Патрокл положил ладонь на спину Ахиллеса и привлёк его к себе, и только затем обернулся. На второй постели, закинув ногу на ногу под широкими тёмными одеждами, сидела Фетида. Сначала Патрокл подумал, что она изменилась — лицо стало более резким, почти что хищным. Только затем он понял, что всё дело в том, что она сняла с головы покрывало, чьи складки смягчали черты. Она нетерпеливо болтала носком голой ступни в воздухе. Ступни у неё были странные. Словно кожа на них искрилась серебром — будто прозрачные рыбьи чешуйки налипли. — Что ты тут делаешь? — резко спросил Ахиллес и положил ладонь на бок Патрокла поверх одеяла — и положил между талией и бедром, специально, чтобы мать видела. — Следит Гера за тобой или нет, я не пойму? — Я здесь не за тем, чтобы выслушивать твою дерзость, — холодно ответила Фетида. Она даже не смотрела на сына. Она смотрела только на Патрокла. — Я думала, ты мудрее. Или хотя бы способен следовать мудрым советам. — Похоже, что мудрости во мне нет… но было бы ложью сказать, что я жалею, — Патрокл вплёл пальцы в волосы Ахиллеса. — В отличие от многих, я не горда, — невозмутимо сказала Фетида. — Внял ты моему предупреждению или нет — дело твоё. Но если ты попытаешься увезти мальчишку до срока — не рассчитывай на моё снисхождение. Ахиллес цыкнул и вжался лицом в подушку, словно не желая больше слышать мать. Патрокл, хоть и понимал, что перед ним — богиня, способная раздавить его одним движением пальца, всё равно не чувствовал страха. Знание, что между ней и Ахиллесом стоит только он, наполняло его странной, безумной решимостью. Ахиллес никогда не боялся богов. Как может, раз хочет быть с Ахиллесом, бояться он? — Почему именно Скирос? — спросил Патрокл. — Именно так? — Потому что я должна спасти его, — ответила Фетида: в её голосе звучал металл. — Война под Троей убьёт его молодым и славным!.. этого нельзя допустить. — …кажется, я понимаю, — сказал Патрокл, чтобы не спорить, и ощутил несильный толчок под рёбра: конечно, Ахиллесу это не по вкусу. — Хоть и, простите за дерзость, не могу до конца поверить. Быть может, люди слабы воображением. Быть может, Патрокл об этом пожалеет, и пожалеет жестоко. Но пока он держал Ахиллеса в своих руках. И из-за этого он чувствовал себя так близко к бессмертным, что это напоминало безумие. Словно, пока он делает Ахиллеса счастливым, ему позволено всё. — Но на моей памяти Ахиллеса приходилось спасать только от вас. Фетида одарила его кривой улыбкой. У них с Ахиллесом почти одинаковые лица, но в Фетиде не было жизни. Не было настоящих чувств. Словно всё это — только маска; только поверхность моря, которое никогда не выдаёт то, что происходит в глубине. — Благодари Нерея, что я не горда. Мне всё равно, что про меня думают смертные изгнанники без капли божьей крови, — Фетида поднялась и положила руку на дверь. — Захочешь пойти против меня — ты знаешь цену.

***

— Послушайте, я знаю, как всё это нелепо звучит, — Патрокл растёр лоб пальцами. Похоже, застряли на Скиросе они оба. Больше всего Патрокл беспокоился не за себя — у него условия «царские», ему-то что будет, — а за то, как объясняться с Алкимом и Алкимедоном. Скажет слишком мало — и им выкажет чёрную неблагодарность, и себя лишит возможной помощи из Фтии: Менесфию ещё нужен «лучший воин». Скажет слишком много — и Фетида отправит корабль на дно, лишь бы… лишь бы что? Спасти сына? Которому она не сказала ни слова, кроме тех, что можно свести до «слышать тебя не хочу»? Не представлял Патрокл, что Скирос будет так часто испытывать его красноречие. — Так зачем говоришь? — хмуро спросил Алкимедон. — Думаешь, я спустил столько времени и денег на то, чтобы выслушивать твои оправдания? Патрокл сделал медленный выдох. Главное сейчас не злиться. В конце концов, он просто не может говорить иначе, ведь если услышат иное — они погибнут, и вот это Патрокл на себя не возьмёт. Пусть лучше злятся на него, чем встречаются с гневом Фетиды. — В общем, я должен остаться на Скиросе, — продолжил Патрокл, как ни в чём не бывало. — Никаких денег, кроме собственных, я при себе держать не буду. Говорить слишком много — тоже не стану, потому что я не хочу, чтобы мои враги стали вашими врагами. Если мне повезёт — мы скоро увидимся во Фтии. Если нет — встретимся там же, когда война кончится, если вы на неё пойдёте… прошу только сказать Менесфию, что он был прав… — Это насчёт чего избалованный пижон прав? — с нажимом спросил Алкимедон. — …он поймёт. И передайте отцу, чтобы не волновался. Мы справимся. — «Мы»? — уточнил Алким. Он смотрел на Патрокла с испытующим прищуром, так похожим на взгляд Фетиды. Не с таким же немилосердным, но с таким же всезнающим. Должно быть, он унаследовал взгляд от отца. — Мы, — кивнул Патрокл и взмолился всем известным ему богам — исключая Фетиду, — чтобы тот догадался. — Что же… — судя по тому, как расслабилось лицо Алкима, он понял. — Удачи… вам. Счастливо оставаться. Алкимедон, нам теперь корабль искать. Вот и всё. После разговора Патрокл, обняв обоих на прощание, забрал свои вещи с постоялого двора, рассчитался с хозяином и поплёлся в гору. Ликомед что, когда выбирал место для дома, вовсе не думал о том, как до него добираться? Да и ему-то что, он на колеснице разъезжает каждый день, как будто кони ему — игрушки… Патрокл никогда не был слабым человеком, но даже он, когда дошёл до царского дома, чувствовал себя вымотанным. Благо, ругаться с местными не пришлось — слухи расползлись быстро, и его пропустили без вопросов и в сам дом, и в его заднюю половину, называемую среди южан «гинекеем». Там он вернулся в комнату, где теперь обитал, и едва не был сбит с ног Ахиллесом, тут же вцепившимся ему в талию. — Только не говори, что уже успел соскучиться, — Патрокл бросил мешок на пол и, взяв лицо Ахиллеса в ладони, поцеловал его лоб. — Меня же всего ничего не было. — Это я ещё за остальное не отыгрался… и-и вообще пошли. Надо тебя с Автомедоном познакомить. — А это?.. — Конюх Ликомеда, — Ахиллес всё-таки отошёл от Патрокла и уже по привычке стал поправлять одежду. — Этот дурак вбил себе в голову, что после Трои он сможет жениться на одной его дочке!.. вот я и пообещал, что научу его драться и найду ему место во Фтии, если он увезёт меня. — Это… звучит обнадёживающе, — кивнул Патрокл. — Но ты уверен, что он не попытается тебя выдать? Насколько я слышал, за беглых рабов платят раз в десять больше, чем за коней… — У него нет выбора. Ликомед — трус, и никого из своих на войну не отпустит, — отмахнулся Ахиллес. — Я слышал, что он пытался свататься к Елене. Но как только услышал про клятву, которую ей давали — сразу пошёл на попятную и прыгнул на корабль до Скироса!.. как можно быть настолько бесхребетным? — Может, это был и мудрый поступок — избавить свой народ от войны, которая ему никак не послужит… — Патрокл увидел, как сердито Ахиллес поджал губы и опустил брови, и едва подавил улыбку — Ахиллес не любит, когда его не принимают всерьёз. — Но да, согласен. Ликомед и правда принял это решение только из страха… и даже перекусить не дашь? — О, — теперь губы Ахиллеса округлились: словно это обсуждение Ликомеда заставило его забыть про Автомедона. — Я что-нибудь с кухни стяну. Там дорога всё время вниз, так что не устанешь. И подниматься легче, чем по городу. «Стянул» Ахиллес — работающие там женщины неодобрительно смотрели ему в спину, но, когда он проходил мимо, только пятились — кусок козьего сыра и несколько фиг. Затем он потянул Патрокла за локоть в сад, мимо пруда, к незапертой двери, которую, должно быть, использовали, чтобы не ходить стирать на реку через весь город. Дверь вела на горный спуск по скале, на которую полз город, который выходил прямо к морю. У моря ждал, должно быть, этот самый Автомедон. Он силён, но видно было, что мускулы он заработал не от гимнастики, а в процессе работы. Он ждал с двумя палками в руках и, помахав им, подошёл к ним. — Это и есть твой коновал из Фтии? — спросил Автомедон, наклонившись к Ахиллесу. — А сразу сказать, что замужем, не могла? — Да отстань ты, — Ахиллес толкнул его в плечо так, что он пошатнулся. — Патрокл Менетид, — представился Патрокл. — И да, к моему счастью, муж этой решительной девы… ты в надёжных руках, Автомедон. Я видел многих хороших бойцов, но Аипса — самая свирепая из них. Не родился ещё мужчина, который её одолеет. — И как же тогда она за тебя вышла? — по лицу Автомедона не понять, это он так шутит или спрашивает всерьёз. — …это совсем не так работает, — Патрокл натянуто улыбнулся. — Вот теперь мне жаль Деидамию… — Ахиллес схватил у него палку. Пока они тренировались, Патрокл, расстелив под собой плащ, безучастно сидел и жевал инжир. Единственное достоинство Скироса — это фиги: они слаще, чем в его родных местах. На взгляд Патрокла, Ахиллес был с Автомедоном слишком жёсток, и в паре мест перегибал палку… но как иначе? Граждан учат сражаться, чтобы когда-то в будущем мочь защитить себя и свой город, и для тренировки есть годы. Автомедона, если он не откажется от своего замысла, битва будет ждать через полгода. И если Ахиллес не приучит его к боли и суматохе боя сейчас — смерть Автомедона будет висеть на нём. Так же, как на Патрокле могла бы повиснуть смерть Алкима с Алкимедоном, скажи он слишком много… …впервые Патрокл — когда-то убивший — чувствовал вокруг себя столько смертей. Как может Фетида говорить, что собиралась спасти Ахиллеса от смерти, если это создало четыре — Патрокл не обманывался: Фетида не жестока, но после слов Патрокла беречь его точно не станет — возможных? Или даже пять, если бы Ликомеду удался его замысел — не может же он быть уверен, что его дочери не попытаются избавиться от ребёнка, тем более что Ахиллес знает, как, и в помощи не откажет?.. Конечно, такой богине, как Фетида, может быть дело только до её сына. Но, думая про всё это, Патроклу сложно поверить, что её волнует его жизнь. А не что-то иное, с его именем связанное… Когда Ахиллесу надоело поправлять Автомедона, уже темнело. С острова кажется, что Гелиос уходит внезапно: вот ещё день, а моргнёшь — и его колесница ныряет в воду. Автомедон лежал спиной на песке и никак не мог отдышаться. Ахиллес поманил его рукой, и Патрокл — всё равно теперь даже плащ не спасал от прохлады, и насиделся он вдоволь — подошёл к нему. — Эй, Автомедон, — Ахиллес ткнул его концом палки, словно желал проверить, жив ли тот ещё. — Так что с кораблями? — …я же говорил, Ликомеду очень не нравится, когда граждане отплывают со Скироса без его ведома. Так что на кораблях цены такие, что ни я, ни твой муженёк их не покроем, — цыкнул Автомедон. — Но я знаю, у кого раздобыть лодку… но до Эвбеи грести — убиться можно, но вдвоём справимся. Мы с отцом так один раз ходили, а мне тогда было тринадцать… — Годится. Грести буду я, — решил Ахиллес. — Ну нет. Ещё я женщине давал руки убивать!.. — …на неё это не подействует, — прервал его Патрокл. — Доверься ей. Она не стала бы предлагать, если бы не могла с этим справиться. — Ладно, делайте, что хотите… — Автомедон сел на песке. — Уберёмся в ночь на праздник Диониса. Море обещают спокойное, свободные отправятся в горы, рабыни напьются в саду… даже если заметят — подумают, что это пьяные лодку угнали, и станут разбираться не сразу. — Нужна ещё жертва, — сказал Патрокл. — Самому противно говорить, но… придётся давать не меньше коня. Денег я дам. — Коня? — как и всякому, кто работал с лошадьми и свою ремесло не ненавидел, Автомедону эта мысль пришлась не по нраву. — Кому вы так насолили, что нельзя обойтись… не знаю, козой? Овцой, если уж раскошелиться хочется? — Если скажем — это придёт и за тобой, — пообещал Ахиллес. — Точно хочешь знать? — …ладно, не буду спорить. Деньги завтра принесёте. Лодку, так уж и быть, за свои возьму. Дожидаться праздника Диониса недолго, но Ахиллес даже так успел известись. И Патрокл чувствовал себя странно. Он был влюблён, и когда Ахиллес лежал головой на его коленях, или на эти колени забирался — а Патрокл ещё Никандру считал ненасытной!.. — Патрокл готов отдать многое, чтобы ему никогда не приходилось отрываться от Ахиллеса. Но когда ему приходилось становиться «Аипсой» и уходить от него, на Патрокла наваливалась такая тоскливая скука, какой он прежде не знал. Может, потому что он привык к делам, а в доме Ликомеда ему, нежеланному гостю, делать нечего. Может, потому что и дом этот — не жилище для людей, а дорогой ящик вроде того, который Ахиллесу подарила мать и который восемь лет собирает пыль по кладовым. Он хорошо сделан. Он услаждает взгляд. Но им нельзя пользоваться — тяжело и неудобно. А вещи, которыми нельзя пользоваться, сколь бы красивы они ни были, начинают раздражать в тот же миг, как ты понимаешь их бесполезность. К счастью, работу Ахиллесу давали немного. И даже ту, которую давали, он делал по настроению — никто не мог его заставить, ведь слуги дома не умели убеждать, а бить его «запретила хозяйка». Лучшими днями на Скиросе Патрокл почитал те, которые он проводил с одним Ахиллесом. Они могли до полудня лежать в постели, наслаждаясь телами друг друга или разговаривая, а затем подняться, сбежать через дверь в саду и бродить по полям, издали смотря на табуны крохотных скиросских лошадей. Если у Ахиллеса было настроение, они ходили на агору под самый конец дня, когда там оставались только одинокие старухи, которые сами продавали выращенные в садиках плоды. Если не было — возвращались по крутому подъёму сквозь сад, и Патрокл прикрывал его своим плащом, чтобы у Ахиллеса не возникло желания ругаться со встречными женщинами, смотрящими на него то с осуждением, то с плохо прикрытой завистью. — Зато представь, как будет хорошо, когда мы отсюда выберемся, — утешал Патрокл Ахиллеса, когда они после таких пробежек лежали на постели, и Ахиллес подушечками пальцев гладил его по обнажённой груди. — Быть с тобой во Фтии, в нашем доме… ты вернёшься, получишь участок, мы с отцом с радостью будем с ним помогать… Ахиллеса, судя по тому, как он молча продолжал свои ласки, слова Патрокла не слишком-то радовали. Но это ничего. То, как с ним обошлась мать, удручило бы кого угодно. Патрокл не настолько наивен, чтобы верить, будто он сможет заставить это забыть. — Правда, тебе придётся отрезать волосы, — Патрокл взял спутанную прядь Ахиллеса в ладонь и прижался к ней губами. — Это будет досадная потеря, не скрою… — Отращу, — Ахиллес посмотрел на Патрокла — он упёрся подбородком в грудь, и он подбородок костистый и острый, но это совсем ничего. — Если хочешь, потом их ни разу не срежу. — Так уж и ни разу? — Патрокл взял Ахиллеса за подбородок — он так и давит меньше, и можно в любой момент затянуть в поцелуй. — Боюсь, такие обещания давать — не в твоей силе… — Да ладно, — Ахиллес закатил глаза. — Для кого мне стричься? Феникс обойдётся прядью, Менетий, наверное, тоже, а то это будет странно… Алким мне сам голову оторвал бы, он подземную Эриду чуть ли не «бабушкой» называет… и я не позволю тебе уйти раньше меня. Так что с короткими волосами меня ты не увидишь. Патрокл ощутил странную печаль, понимая, что Ахиллес бросается такими рассуждениями не от легкомыслия, а от полного безразличия. Так что он сделал, что намеревался, и притянул его лицо к себе, и поцеловал так крепко, как мог, и ладонью провёл по спине Ахиллеса, по выступающим позвонкам шеи и намотал на ладонь часть его волос. Все не смог бы при всём желании — слишком они пушистые и густые. — Но тебе же не придётся стричься сейчас, верно? — второй рукой Патрокл коснулся губ Ахиллеса, влажных после поцелуя. — И пока не приходится, я хочу налюбоваться ими сполна… и натрогаться тоже… В ночь праздника Диониса всё случилось так, как предсказывал Автомедон. Царевны и их свободные компаньонки покинули гинекей ещё утром. Остальные рабыни обслуживали пир Ликомеда — чужеземца Патрокла не звали, — но после им не посмели отказать в выпивке — не из уважения к ним, но из нежелания гневить Диониса: он, как говорят, питал особую нежность ко всему «чужому» остальным Олимпийцам, и рабы тоже относились к «чужим»… они с Ахиллесом загодя взяли всё необходимое и выдвинулись, как только в коридорах стало тихо. Ахиллес потянулся за сафлором, но потом обернулся на Патрокла и оставил эту затею. — С тобой мне больше никто не нужен, — усмехнулся Ахиллес и привалился к его плечу, вместе с ним выглядывая в дверь. — Не зарекайся, — тихо посоветовал Патрокл, но продолжать не стал: не время и не место для таких разговоров. Они прошли через сад, прижавшись к стене, будто воры. Пруд был похож на чёрный провал: комнаты царевен темны, так что не было огней, чтобы ему отражать. Тихо скрипнула дверь, но не было никого, чтобы услышать. Вёл Ахиллес, знавший тропу несравненно лучше, и Патрокл старался ступать только туда, куда ступал он. Светоч брать не отважились — всё-таки «беглую рабыню укрывают». Автомедон ждал внизу с небольшим коньком, масть которого из-за темноты Патрокл не мог угадать. — Лодку я оставил дальше по побережью, — Автомедон указал ладонью прочь от города. — Нас в прошлый раз с отцом течением сдвинуло… так хоть ближе к городу снесёт. Режем здесь? — Здесь, — Патрокл со вздохом подставил свою руку, чтобы конь привык к его запаху и сопротивлялся чуть меньше. — Ещё немного — и я себя не заставлю… Вместо корзины у Автомедона была только гость ячменя. Ахиллес вытянул руки к морю и стал напевно читать восхваление морским богам. Автомедон бросил ячмень на морду коня, он дёрнул головой… Патрокл бил в артерию так глубоко и сильно, как позволял нож, но всё равно жалел, что обычай не позволяет хотя бы оглушить животное перед смертью. И ему не мучиться, и жертвователям не держать агонизирующую тушу… Жертва предназначалась морским богам, поэтому тело отдали волнам. Все трое смотрели на горизонт, ожидая знамения. Время утекало сквозь пальцы, но Патрокл, как не вглядывался, ничего не видел. — И что дальше? — спросил Автомедон. — Ты кому хоть молилась? — В основном Посейдону, — Ахиллес дёрнул плечом, когда Автомедон попытался положить на него руку. — Но вообще всем, кто услышит… — Видимо, не услышали, — сказал Автомедон с вызовом. — Пошли к лодке, — решил Патрокл, пока дело не дошло до ссоры. — Быть может, там что-то увидим… И они увидели. Сначала Патроклу показалось, что это Фетида — та же бледность, та же стать, те же блестящие серебром ступни. Лишь когда они подходили ближе, стало ясно, что волосы у неё куда длиннее, и одета она в короткий хитон на одно плечо. Она сидела на корме вытащенной на берег лодки. Автомедон затормозил первым. Даже в призрачном свете звёзд Патрокл видел, как его лицо исказилось в суеверном ужасе. — Это… это кто? — спросил он, повернувшись к Ахиллесу. — Кого же вы против себя настроили?.. — Точно не меня, — сказала богиня — её голос гремел, как штормовые валы. Ахиллес тряхнул головой с досады и решительным шагом направился к ней. Патрокл, поколебавшись мгновение, взял его за локоть и пошёл следом. — Патрокл, не надо… — неуверенно сказал Ахиллес. — Я теперь боюсь оставлять тебе наедине с родственницами, — Патрокл попытался пошутить, но сорвавшийся голос выдавал волнение. — Я не произнесу ни слова, обещаю. Буду просто держать тебя за руку. — …спасибо, — Ахиллес выхватил у него локоть только за тем, чтобы переплести с ним пальцы. Нереида — а Патрокл был уверен, что это точно одна из Нереид — нетерпеливо покачивала носком ноги в воздухе. Море, спокойное в других местах, с силой накатывало на берег — словно волны пытались дотронуться до своего божества. Они остановились перед ней. Патрокл склонил голову, как прилично склонять голову перед сильными, но Ахиллес этого делать не собирался. — Ты доверяешь этому человеку, Ахиллес? — богиня большим пальцем указала на безмолвного Патрокла. — Больше, чем себе. И всему в этом мире, — произнёс Ахиллес. — Чем обязаны? Я теперь даже взгляда матери не стою? — К… саморазрушительным привычкам Фетиды я не имею никакого отношения, — цыкнула богиня. — Я здесь только затем, чтобы не дать сделать ей глупость. — Какую? — Знаешь, что случится, когда ты выйдешь в море? — спросила богиня тоном, не требующим ответа. — Вас снесёт волна-убийца. Ты выплывешь, твои спутники — нет. Первым, что пронеслось в голове Патрокла, было сожаление: конь погиб зря. Вторым — какая-то странная, горькая обречённость: Ахиллесу придётся остаться здесь, и одни Мойры знают, как тяжело он будет это переживать. — А… а что Посейдон? — пальцы Ахиллеса впились в руку Патрокла с неожиданной силой, и тот стал его поглаживать по тыльной стороне ладони большим пальцем. — Он не принял жертву? — Если бы ты приносил её с заверениями, что пойдёшь на Трою — принял бы. Он в последнее время только и делает, что плюётся на них ядом. Но без этого… — богиня развела руками. — Мы не забыли, как выдавали Фетиду. Волны не забывают. — Не забывает, значит… тогда почему ты мне помогаешь? — голос Ахиллеса дрожал, и это он пытался спрятать за упрёком. — Зачем мешаешь сестре? Богиня вздохнула. Вдруг она протянула руку и коснулась лица Ахиллеса с такой… нежностью, которую Патрокл никогда не видел в Фетиде. — Она — не единственная жертва Пелея, — сказала она со вздохом. — И я не дам ей стать его подобием. Богиня скрылась — словно волна ушла с берега. Ахиллес загнанно дышал, смотря на лодку, которая так и не стала его избавлением. Патрокл не мог ничего, кроме как привлечь в свои объятия и держать его, пока Ахиллес пусто смотрел в безразличные волны.