Ревность богов

Патрокл говорил, что он кричит во сне. Это… это, честно говоря, Ахиллесу безразлично. Плохо, что Патрокл пугается, но в остальном… кричит, не кричит — какая разница? Никакой разницы. Что бы он не пытался сделать — никакой разницы. Кто бы не пытался ему помочь — никакой разницы. Словно стоит матери щёлкнуть пальцами, и нет у него никаких «двух жребиев», обещанных Мойрами. Нет у него никакого выбора. Что помешает его оставить на Скиросе, пока он не состарится, лишь бы не делить с отцом? Что помешает его лишить голоса, чтобы он точно не смог никому рассказать? Что помешает его лишить рук, чтобы точно за копьё не взялся?.. Ничего. Ничего её не остановит. Уродилась богиней — имеет право на всё. Иногда — когда Патрокла не было рядом — Ахиллес жалел, что так и не проткнул себе шею веретеном. Хоть какое-то неповиновение. Хоть какое-то действие. Хоть напоследок в лицо плюнет; докажет ей, что даже боги не всемогущи… Нет. Патрокл не обрадуется. Да и сам Ахиллес не собирался сдаваться без боя. Пусть матери бой дать и нельзя — она не появится, даже если на коленях молить, а молить Ахиллес зарёкся. Зато можно Автомедону. Перед Псамафой он едва дух от ужаса не испустил, но на следующий день не сдержал смеха, глядя на «Аипсу». — …а тебе идёт! — от его хохота, похожего на лай простуженной собаки, у Ахиллеса заломило виски. — А я ещё… ещё думал, откуда в наших краях амазонки!.. А это просто мальчик женоподобный… К сожалению для Автомедона, он совершал именно ту ошибку, от которой чаще всего его предостерегала «Аипса»: недооценил противника. Сколько его на тренировках не бей, он урок не выучил. Он позволил Ахиллесу подойти к себе и — вот дурак — состроил удивлённое лицо, когда его отправили на песок одним ударом. — Ахиллес, стой, — Ахиллес и забыл, что при Патрокле даже подраться всласть не выйдет: в детстве тот драки только растаскивал — Ахиллес никогда не понимал, зачем… — Не трать на него силы. Хочешь ему отомстить — лучше нацепи на него свой плащ. Раз уж он думает, что тогда у него всё мужское отнимется. — …да не думаю я ничего, — Автомедон утёр кулаком кровь из разбитого носа. — Слова тебе не даются. Не трать их, — Патрокл жестоко улыбнулся — такую улыбку Ахиллес видел у него только рядом с Менесфием. — Всё по твоему лицу видно. Время утекало. Дни приходили и уходили так же однообразно, как тихие волны, и задерживались в памяти так же плохо, как каждая из этих волн по отдельности, и проживать их не хотелось. Через три дня после праздника Диониса — будь проклят и он, и его спасительница! — «Аипса» не выдержала и разругалась с Карией так, что их пришлось разнимать мужчинам. Ахиллес уже не помнил, что его так задело. Стыда не испытывал тоже. Стыд пришёл только когда он вернулся в комнату и увидел Патрокла. Он повинился. Конечно, он повинился — от Патрокла прятаться никогда не получалось. Патрокл только покачал головой и обнял поперёк груди, как будто ничего не случилось. Как будто Ахиллес стоил этих объятий. — Алкимедон и Алким уже, должно быть, почти во Фтии, — мягко сказал ему Патрокл. — Менесфий и Евдор помогут. В отличие от меня, их есть, кому защитить от Фетиды… — Менесфий только рад будет, если я не вернусь, — Ахиллес ткнулся лицом ему в грудь — из-за этого голос звучал глухо, но это и хорошо: сейчас слышать себя не хотелось. — Он верит, что ты будешь лучшим воином во Фтии, — Патрокл пожал плечами. — В этом он не ошибается. Но я так и не осмелился ему сказать, что ты так и не решил… Ахиллес вздохнул. Подумал о кровавых полях, о торчащих из земли обломках копий и о метущихся в ужасе конях, потерявших возниц. Подумал о том, как будут выглядеть его руки, когда он заденет ударом артерию, и его окатит кровавой струёй. Да и думать тут нечего: в своё время он выкупался в львиной крови столько раз, что к шестнадцати годам перестал замечать. И Арка его на кухню не пускала: мясо он никогда не дожаривал… Конечно, можно и на войне угодить в плен, и, если товарищи вовремя не придут с выкупом, оказаться в рабстве. Проигравших не щадят. Но — в отличие от безымянных женщин, которым не оставляли даже лиц — трофеям войны оставляют имена. Побеждённому противнику оставляют хоть каплю достоинства — иначе победа над ним не стоит ничего. Это как ходить на льва, которому до этого выкололи глаза, вырвали зубы и отрезали когти. Никакого азарта. Никакой победы. Только притворство — невыносимое, тошнотворное притворство. Знай Ахиллеса хоть кто-нибудь — Ликомед не смог бы так долго его держать. Знай Ахиллеса хоть кто-нибудь — ему бы помогли, пусть не ради него самого, но чтобы разделить часть его славы. Знай Ахиллеса хоть кто-нибудь, помни про него в родном городе — и тревогу забил бы не только Патрокл… А что кровь? Кровь будет литься и без него, и с ним. Не он — так другие. Кого-то найдут всё равно. Пусть он и зверь, но никто не спрашивает с легавой, почему она разгрызает кроликам животы и мажет морду в их внутренностях, пока она не бросается на хозяев и других собак в своре… Патрокл сказал бы, что в нём говорят обида и горе. Ахиллес и сам это знал, но что ему ещё оставили? Поэтому он, хоть и не хотел прятать от возлюбленного — до дрожи приятно думать так о Патрокле; но это заслуга не Скироса и не богов, а только самого Патрокла — ничего, всё-таки не заговаривал первым. Он спросит — Ахиллес ответит. Вот и всё, что он мог обещать. Может, когда он прибудет во Фтию, всё успокоится. Может, он поступит так, как предложил Патрокл, и оливковая роща если не заполнит пустоту, но хотя бы привяжет его к чему-нибудь. Позволит думать: «пусть во мне нет ничего, но я привязал своего зверя, я — владелец рощи, и меня любит Патрокл, и этого довольно». Одно только плохо: даже Патрокл не мог убедить Ахиллеса, что он вправду вернётся во Фтию. По крайней мере, Ахиллесу больше не приходилось разговаривать ни с кем, кроме Патрокла. Автомедон ему стал противен; Автомедон необучаем, и Ахиллес отказывался биться, как волна о камень, который нельзя сдвинуть. Слуги и так боялись его из-за слухов, которые он просил распускать Деидамию, а после стычки с Карией к страху прибавилась тихая ненависть. Когда Ликомед перестал обижаться, как ребёнок, которому не досталось игрушки, он окончательно исчез из жизни Ахиллеса — видимо, боялся проверять, не было ли «веретено в шее» пустой угрозой. Хоть их не видеть. Хоть с ними не говорить. Быть только с Патроклом. Наверное, поэтому, как Каллиопа говорила, разумные владельцы заморских птичек держат в клетках по двое: вдвоём не так быстро сходят с ума. Одно только исключение: Деидамия. Впервые — после той ночи — она заглянула к нему в комнату. И теперь была закутана так, что лицо едва видно: хитон, закрывающий руки, и пеплос, конец которого наброшен на волосы. За её плечом стояла служанка, и Ахиллес был рад, что он лежал на боку, прижавшись к Патроклу, и одеяло закрывало ему всё, кроме головы… — …о, царевна, — Патрокл вплёл пальцы в его волосы. Это всегда приятно — только он мог касаться его волос так, чтобы Ахиллесу не хотелось укусить чужую руку; но ещё он знал, что это жест сродни поводу и шорам для лошади. — Мы тебя не ожидали. Если бы ты предупредила о себе стуком, то мы с супругой появились бы в… не таком смущающем ваш взгляд виде. Деидамия скользнула безразличным взором по Ахиллесу. Ахиллес в очередной раз убедился, что поступил верно, прогнав её той ночью. Вряд ли она будет его вспоминать с благодарностью, конечно… — О, я совсем вас не сужу. Хоть это и непривычно для девичьей стыдливости, но дев, кроме меня, здесь нет, а меньшинство никогда не решает!.. — Деидамия изобразила — именно что изобразила: это она умела отлично — улыбку. — Аипса, прости, что отрываю тебя от милого мужа. Ко двору прибыли торговцы из Фессалии, и я бы настояла, чтобы ты там присутствовала. Не как моя компаньонка, но просто присутствовала. Ахиллес нахмурился. Края пеплоса закрывали лоб и подбородок Деидамии, и он не брался угадывать, насколько она серьёзна. Да и в любом случае — что она здесь забыла? Зачем ей это всё? Опять захотелось посмотреть, как он мучается, как когда ей только подарили «Аипсу»?.. — …бить меня разрешили? — спросил Ахиллес; Патрокл стиснул его плечо и посмотрел на него с немой укоризной. — Отец обещал тебе полную безопасность, и своему слову верен, — с нажимом сказала Деидамия. — Тогда нет, — Ахиллес спрятал голову под одеяло, чтобы её не видеть. — Аипса, не дичись ты так! — в голосе Деидамии была насмешка. — Разве твой муж не из Фтии Фессалийской? Думаю, он будет рад увидеть земляков. Может, он передаст весть о вас родным… а может, и вести вам не понадобятся. Афина покровительствует и женщинам, и воинам. Она поможет тебе вернуться на стезю, где ждёт тебя на самом деле. Хлопнула дверь. Ахиллес вытащил голову из-под одеяла. Оно тут же сбилось: Патрокл встал и принялся одеваться, и противно было видеть, как одежда прячет его тело… — Ты серьёзно? — Ахиллес подкатился к краю и обхватил его бёдра, чтобы тот не мог уйти, не сбросив его руки. — Какие ещё торговцы? Раздевайся и ложись обратно. Мы чудесно проведём время и без них… — «Провести время» мы сможем всегда, когда захочешь, — Патрокл сел на постель и, взяв держащую его руку Ахиллеса, поцеловал пальцы, немного уколов недавно подстриженной бородой. — Если торговцы и правда из Фессалии, то мы можем послать весть моему отцу, что мы хотя бы живы. Ну же, Ахиллес. Да и тебе скучно сидеть в четырёх стенах. — Вовсе нет, — Ахиллес погладил Патрокла по шее и пожалел о том, что из-за ворота хитона не может спуститься ниже. — Ты же со мной. — …хорошо, мне скучно сидеть в четырёх стенах, — Патрокл с улыбкой перехватил его руку и прижал к постели своей ладонью. — И я рад был бы видеть тебя где-то ещё. И, может, тебе что-нибудь понравится. — Я тебе не невеста, чтобы подарки дарить, — проворчал Ахиллес. — Верно. Ты мне жена, — и Патрокл только посмеялся, когда Ахиллес ударил его подушкой. Пришлось вставать и одеваться — только ради Патрокла. Ахиллесу опостылели скиросские порядки настолько, так голову заматывать он себе больше не собирался, но шерсть на плечи всё равно набросил: без неё рукам будет холодно. Ахиллес думал, что Патрокл сам же об этом пожалеет: агора почти у моря, а он не любил карабкаться на скалу… К счастью — или к сожалению: раньше Ахиллес такого не видел и не знал, что это может значить, — торговцы расположились прямо в царском дворе. На выставленных из царских кладовых столах они выложили ткани, украшения, благовония… всё, что принято считать «женскими» товарами, пусть пользуются этим все, кто хочет покичиться богатством. В углу только стоял стол с оружием: щиты, копья, мечи. — Странно, что фессалийцы ничего для лошадей не продают, — вполголоса заметил Патрокл. — Интересно, как там мои с Эпигеем… Свою выходку с «непокрытой головой» он быстро оставил. Ахиллесу, пусть он мысленно и обругал себя за притворство и трусость, хватило всего одного прямого взгляда от охранника в облегающей голову кожаной шапке, чтобы набросить шерсть на волосы, согнуть голову и держаться за Патроклом. Глупо. Если в нём не признали мужчину до сих пор — не признают и сейчас. Будь он хоть сколько-то известен — это было бы не так страшно. Ахиллес потрудился бы оставить о себе славу храбреца, который ни за что бы не выбрал ложь и притворство, спасая свою шкуру. Но он неизвестен. Он даже не царевич, которым должен быть по рождению, а дворовая собака. Его точно посчитают бесчестным трусом… — Ты же не собирался никуда, — лучше уж поговорить с Патроклом, чем тонуть в этих мыслях. — Он собирался. И мне будет спокойнее, если у него будут хорошие кони. Во дворе толпились, кажется, все свободные мужчины из дома Ликомеда. Ахиллес не видел только Автомедона — видимо, его от пастбища не освобождало ничто. Что страннее, здесь были и женщины: царевны и их служанки. Деидамия послала ему лукавую улыбку и тут же вернулась к болтовне с одной из сестёр. Дракофона ходила, опираясь на рабыню. Она выглядела совсем плохо: живот исчез, но теперь, где не прятала одежда, кожа свисала складками. Ахиллес вдруг понял, что ни разу не слышал ни крика младенца, ни толков о нём… Патрокл, побродив немного, остановился перед оружейником. Ахиллес смотрел на мечи и пытался вспомнить, видел ли он такие во Фтии или нет. Мечи-то неплохие. Но слишком много лишнего на ножнах, и сами лезвия с жёлобом посередине, ещё и резьбой украшенным… — Присматриваешь меч? — спросил торговец у Патрокла. — Боюсь, что только «присматриваю», — Патрокл натянуто улыбнулся. — Мы с супругой сами из Фессалии, и там такую работу даже не все цари могут себе позволить, не то что коновалы… скажите, вы не проходили случайно через Фтию? — Нет, — торговец выплюнул это так резко, что любому очевидно: разговора о Фтии он и пытается избежать. — Жаль… удачи в торговле, — пожелал Патрокл и отошёл от прилавка. Они встали к стене — той, что подальше от выхода со двора. Патрокл с плохо скрываемой тревогой оглядывал толпу. Ахиллес — да пропади оно всё! — поднялся на цыпочки и поцеловал его в щёку, а затем обнял за талию и стал специально ластиться, чтобы кровь разогнать… — Предложение в силе, — прошептал Ахиллес Патроклу на ухо. — Подожди, — Патрокла, впрочем, такими дешёвыми трюками не купишь. — Видишь? Торговец оружием пошёл к охраннику в кожаной шапке. И они явно не из Фессалии… — Думаешь, это какие-нибудь морские разбойники? — Ахиллес не сдержал жестокой усмешки, глядя, как Ликомед ходит подпоясанный мечом на правом боку — и это при том, что волосы и плащ поправлял, и перстни со стола брал он правой рукой… — Ну, поделом. Не хочет учить граждан защищаться? Поделом. Пусть его прирежут, а народ поставит царя поумнее… — Поделом-то поделом, — вздохнул Патрокл. — Только нам-то что делать? — Ты в ком сомневаешься — во мне или в себе? — Ахиллес похлопал его по плечу — не сильно, конечно, не сильно; но достаточно ощутимо, чтобы Патрокл вспомнил, что в женским тряпьём хотят связать зверя, которого натаскивали Хирон и — пусть и только за компанию с сыном — сам Арес. Ахиллес хотел, чтобы это оказалось правдой. Ликомеда прирежут, остальные как-нибудь отобьются, и править домом, даже по афинским обычаям, где даже нет «афинянок» — есть только «жёны и дочери афинян», останется Деидамия. Правда, её, скорее всего, выдадут тогда замуж меньше чем через месяц, и дом отойдёт мужу. Но даже так она успеет отослать из своего гинекея юношу, под которого её уже едва не «подложили»… Так что, когда снаружи вдруг застучали мечами по щитам и запели гимн Аресу, Ахиллес ощутил не страх, а только предвкушение. Девушки с визгом бросились внутрь, и только Деидамия молча, с выражением какого-то смутного торжества на лице, пересчитала сестёр и зашла последней, заперев за собой двери в главную часть дома. Ликомед побледнел. Ахиллес бросился к столу с оружием, кинул Патроклу копьё, схватил щит, сам взял копьё в правую и встал перед Патроклом, чтобы прикрывать их обоих. Его шерстяное покрывало упало наземь, и те мужчины, что побойчее, топтали его ногами. Они расхватали щиты и оттеснили бесполезного Ликомеда к стенам. Торговцы, как и следовало ожидать, исчезли. Ахиллес смотрел на дверь двора. Всё ждал, когда раздадутся удары по дереву, и оно расщепится, и начнётся… что-то. Но всё было тихо. Ахиллес услышал только смешок какого-то служки над ухом, когда он понял, что «амазонки» никогда не было. В конце концов, из-за колоннады вышли двое: широкоплечий мужчина в богатых одеждах и небольшого роста, с непропорционально развитыми руками охранник в кожаной шапке. Он смотрел прямо на Ахиллеса, и тому стало неуютно. Таких пустых, ничего не выражающих глаз просто не могло быть на таком обычном лице, со скошенным подбородком и широким носом. — Это ещё что… — Ликомед всё-таки вспомнил, что царю положено первому встречать опасность, и вышел из-за сбившихся в толпу мужчин. — Ойней! Что это ещё за шутки? — Шутки? — щёку и шею этого Ойнея пересекал шрам, проделывавший полосу в курчавой бороде. — Да это ты шутки шутишь, Ликомед! Мы с тобой за одним столом в Спарте пировали, когда Елена себе мужа подбирала, а ты всё забыл?! — …Елене предложили слишком широкий выбор, — выплюнул Ликомед. — Тогда пусть за меня говорят мои шрамы, — мужчина показал на шрам. — Получил, когда мстил фиванцам за Эгиалея… я Диомед Тидид, царь Аргоса, а не презренный купец! — Тогда чего ты маску нацепил, как на праздник Диониса? — выплюнул Ликомед. — Неужели мой дом настолько худ, что царь Аргоса не хочет сюда ступать под своим именем? — На всё воля Афины, — охранник в кожаной шапке говорил бесцветно, без всякого чувства; он показал концом своего копья на Ахиллеса. — Не мы, но твой гость первым надел маску. Поняв, что никого зарезать сегодня не удастся, Ахиллес опустил щит. Он услышал, как Патрокл над его плечом испустил удручённый вздох. Он был прав. Конечно, он прав — лучше бы его нашли не чужаки из Аргоса, а кто-нибудь из Фтии… или хотя бы из Фессалии, где имя Пелея имеет вес достаточный, чтобы даже его «дворовую собаку» опасались сделать врагом… но в этот миг Ахиллесу было всё равно. Мать появится. Конечно, мать появится. И Ахиллесу очень интересно посмотреть, как она справится с любимчиком Геры, именем которой она прикрывалась!.. Ахиллес сбросил щит. Не стоило так обращаться с оружием, но ему всё равно. Он шагнул к аргоссцу и его дружку — Ахиллес понятия не имел, кто это, — и посмотрел этому дружку прямо в его стылые, как пролежавшая в зимнюю ночь туша, глаза. — Думаешь, я сам выбирал это тряпьё? — Ахиллес скрестил руки на груди. — Да и даже если бы выбрал — я бы первый сказал, что оно того не стоило… так что же? Дело в Трое? — Дело в Трое. Ты, полагаю, знаешь от матери, что без тебя Трою не взять? — спросил этот дружок. — Знаю. Не её заслугой, но знаю, — Ахиллес вздёрнул подбородок. — Владыка Агамемнон щедро заплатит за твою верность. Я — Одиссей Лаэртид, царь Итаки и его посланец к тебе, Пелид, — кивнул этот «дружок». — Если согласишься — у тебя будет место за его столом, достойная доля добычи для тебя и твоих людей и, как говорят, слава величайшего воина из всех, что были и будут… последним, конечно, увенчают тебя боги, не сам Атрид. Но этот венец будет домом без фундамента, если некому тебя за эту славу наградить. — Он никуда не пойдёт. Как мать появилась так внезапно, если до моря отсюда спускаться и спускаться — Ахиллес не представлял. Она словно сгустилась из воздуха — в этих своих чёрных одеждах, с грозными, как штормовое море, глазами… ещё бы правда шторм вызвала, чтобы вдалеке ревело и небо было тёмным! Ахиллес почувствовал, как уголок губ дёрнулся против воли. Все здравомыслящие люди отшатнулись от богини, как от живого огня. Не здравомыслящими оказались только Ахиллес — нет, её бояться он не будет, — Одиссей и почему-то Ликомед, который тут же встал перед Фетидой. — Я даже… я даже подумать не мог! — начал он оправдываться, захлёбываясь словами. — Он не был на виду, и узнать им было неоткуда!.. меня обманули. Ты же понимаешь, что меня обманули, и ничего с этим не поделаешь, верно?.. — Замолчи, — велела мать ледяным голосом. — У твоей дочери ума больше, чем было у тебя когда-либо. Я сделала ошибку, когда доверилась смертному мужу. Мать встала между ним и Одиссеем. Ахиллес видел, как она склонилась над итакийцем — словно специально показывала, насколько она выше. Ему захотелось сплюнуть прямо на камень двора. Ей когда-нибудь надоест рисоваться?.. — А вы двое, если у вас есть капля рассудка, забудете об увиденном, вернётесь в Микены и доложите, что богам было угодно скрыть от вас мальчишку… — произнесла мать с нажимом. — Афине не понять, что это такое… — Не в моих правилах спорить с богами… но ты ошибаешься, госпожа. Не в твоих силах удерживать сына, — ответил ей Одиссей. Здесь бы она должна сказать что-то приличное: как не хочет терять сына, как любит его, как печётся о нём… но это будет ложью. Ахиллес знал: это будет ложью, нужной только затем, чтобы прославить материнство Фетиды — как славилась она через приёмыша Гефеста, спасённого Диониса, раскрытый заговор против Зевса!.. Ахиллес схватил её за локоть и тряхнул, заставляя посмотреть на себя. — А ты понимаешь, что это такое — отзываться на собачью кличку вместо имени? — заговорил он, захлёбываясь собственной злобой. — Перестать быть собой? Когда тебя делают вещью, и прежде всех — родная мать?! Глаза Фетиды заледенели. Она смотрела сквозь него — даже сейчас, когда он кричал на весь двор, как лев с пробитой лапой, она его не видела. И это жгло. Это давило горло тисками. Это заставляло ненавидеть. — Хочешь, чтобы я не ходил никуда? Это одно дело. Но если оставишь меня здесь — я найду способ сбежать, пусть бы и с помощью стрелы Аполлона! Я обещал это девчонке, которую чуть под меня не подложили против её воли, и я обещаю тебе. И, будь уверена, кое-чему старая кляча меня научил!.. — И стрела Аполлона — настоящая, а не выдуманная тобой — убьёт тебя под Троей, — прошипела мать. — Тем лучше! — выкрикнул Ахиллес. На миг в нём не осталось страха ни перед смертью, ни перед богами, ни перед собственным зверем. Он порвал путы; кровь стучала в висках, и крови же он хотел налакаться, как лакал у Хирона. Но копьё он уже отбросил. Ему осталось жалить только словами. — Чего ты хочешь на самом деле? — заговорил Ахиллес; мать пыталась отвести взгляд, но он держал крепко — впервые в жизни это он решал, когда его оставят. — Чтобы я жил? Или чтобы я сдох бесславной собачьей смертью, и имя моё исчезло, и ты сделала вид, будто ничего не было? Мать хотела что-то сказать, но вместо этого чуть скривила губы — как будто от боли. Как будто от боли! Поздно. Слишком поздно. Хирон его не жалел из-за убийств, которые Ахиллес ещё не совершил. Так почему он должен жалеть мать, которая мало того, что продала его Ликомеду, так ещё и грозит смертью всем, кто пытался ему помочь, начиная с Патрокла?! Не дождётся. Звери не жалеют. Пора ей признать, что она родила не безвольную куклу, которую всегда можно выбросить в дальний ящик, а зверя. — Но это было. И я здесь. Я и правда думал променять славу на долгую жизнь, но теперь я прозрел. Жизнь, которую мне дала ты… — Ахиллес рванул ткань хитона с такой силой, что она затрещала и держалась теперь только на поясе, — …не стоит труда быть прожитой. Я пойду на Трою. Я выиграю эту войну, даже если меня не наградят за победу. И я клянусь, клянусь Мойрами, которые дали мне выбор — в следующий раз, если кто-то будет о тебе петь, тебя вспомнят только как мать Ахиллеса! Под рукой оказалась пустота. Она исчезла. Конечно, она исчезла! Это же ведь так просто — исчезать всякий раз, когда тебе что-то не нравится! Что ж она не исчезла тогда, в гроте, когда всё это только начиналось?.. Ахиллес почувствовал, как грудь что-то дерёт изнутри. Сначала из неё вырвался смех — хриплый и прерывистый, как клёкот птицы-падальщицы. Потом смех сменился всхлипами. Ахиллес понял, что плачет. Всё смотрели на него, но он не чувствовал стыда. Пусть смотрят — бессловесное племя. Никто из них не вступился за него, испугавшись богини. Раз Ахиллес решил быть великим, то пусть видят, что — что бы не говорили себе южане — величие никакими слезами не смоешь. — Тише, тише… — и Патрокл привлёк его в объятия у всех на виду без тени стыда. — Она ушла. Думаю, после такого представления она не скоро появится… впрочем, оно и к лучшему. Хотелось только этого — стоять в кольце ласковых рук и лить слёзы до конца вечности. Над плечом кто-то кашлянул. Пришлось взять себя в руки — хоть и было противно: Ахиллес весь Скирос только и занимался тем, что брал себя в руки, и ему не понравилось — и повернуться, насколько это позволяли объятия. — Полагаю, твоя тирада значит, что ты согласен? — Одиссей говорил так буднично, словно боги перед ним каждый день предстают… — О да. Я ведь уже поклялся! — Ахиллес криво улыбнулся. — Могу поклясться в том же и тебе, хочешь? Матерью ты мне быть не можешь, но соратником — вполне… — …оставь клятвы для тех, кто больше тебя. Я доволен и словом, Пелид.

***

Они отплыли на следующий день после стычки во дворце. Из комнаты вещи забирал один Патрокл. Ахиллес хотел было сходить с ним, но когда переступил порог дома Ликомеда — вдруг понял, что не станет возвращаться обратно, даже если его за отказ убьют на месте. Автомедону хватило наглости показаться у корабля, и слуги Одиссея его едва палками не прогнали. Но Ахиллес был человеком слова: он сказал, что обещал Автомедону достойное место во Фтии, и занял у Патрокла денег, чтобы оплатить его проезд. У итакийцев, похоже, чересчур педантичное отношение к деньгам… На сушу они не сходили, хоть и путешествовали, не выпуская её из виду. Ни одной бури им не встретились, и волны не поднимались высоко. Похоже, скоро распогодится достаточно, чтобы не бояться дальних путешествий. Их с Патроклом итакийцы грести не приглашали, так что большую часть времени Ахиллес проводил, устроившись у борта в объятиях возлюбленного. На них странно посматривали, но Ахиллес слишком устал думать, как на него смотрят. К тому же, это трусость — отказываться от возлюбленного, пусть и совсем ненадолго, только потому что кто-то неправильно смотрит… Сойти на землю пришлось в Амфелах. Патрокл не был здесь с тех пор, когда они с отцом шли во Фтию. Ахиллес — не бывал никогда. Но даже он понимал, что здесь нечего делать тридцати высоким кораблям, укреплённым брёвнами на берегу. И, что удивительно, корабли палубные. Даже у итакийцев, которые бахвалились своими «мореходными подвигами», гребные скамьи стояли открыто. Вошли в город они с южных ворот. У Ахиллеса, стараниями матери, одежды не было — в путешествии он носил то, чем делился Патрокл, а для входа в город Диомед дал ему что-то из своего. Одежду пришлось долго перезастёгивать и подсовывать под пояс, чтобы она, не рассчитанная на рост и ширину плеч Ахиллеса, не пузырилась некрасивыми складками. — Спасибо, конечно, но могли бы обойтись и без этого, — сразу сказал Ахиллес: не хотел, чтобы на его счёт питали иллюзий. — Да мы уже поняли, что привычки у тебя совсем не царские… — хмыкнул Диомед и так посмотрел на Патрокла, что Ахиллесу, скажи аргосец ещё хоть слово, ничто бы не помешало ударить его. — Но мы возвращаем Пелею сына, — отрезал Одиссей. Он смотрел, в сущности, никуда. Но раздражение вызывал не меньшее. Диомед был похож на собаку: те, даже самые свирепые, всегда лают перед тем, как напасть, и от них знаешь, чего ожидать. А Одиссей — это змея. Скользкая, холодная и выбирающая самые укромные места… — Он не обрадуется, — фыркнул Ахиллес и поправил волосы, лезущие в лицо. Патрокл всю утреннюю стоянку потратил на то, чтобы их вычесать, но они всё равно спутались, стоило ему отложить гребень. — Живу я не у него, а у Менетия Акторида. И лучше бы я сперва ему сказал, что за меня можно не волноваться… — Менетий удоволится словами сына, — и Одиссей так долго и испытующе смотрел на Патрокла. — Отец любит Ахиллеса, как сына, и пёкся о его благополучии два года… и раньше, пока его не забрали на Пелион, — Патрокл ответил ему прямым, но куда менее надменным взглядом. — Да и уважение к другу Пелей оценит выше, чем показные почести, которые для него в тягость. Было бы мудро позволить Ахиллесу высказать почтение напрямую. Глаза Одиссея чуть сузились. Патрокл не показывал злобы, но и сдавать назад не собирался. — Я не пойму, ты Патрокла отослать хочешь? — всё-таки огрызнулся Ахиллес. — При всём уважении… — произнёс Одиссей таким тоном, что всякому ясно: уважения в нём нет и в помине, — …там, где говорят цари и их сыновья, сыну торговца лошадьми не место. — Говорят, значит? — Ахиллес цыкнул и скомкал плащ в кулак, чувствуя слишком тонкую — и чужую — шерсть. — Так вот заруби себе на носу. Когда говорят с Патроклом — говорят со мной. Он — мой… как это Менесфий называл-то… доверенный? — Поверенный, — поправил Патрокл. — Поверенный, — с нажимом закончил Ахиллес. — И доверенный тоже… в общем, Патрокл будет там, где он хочет. Если это тебе не нравится, Лаэртид, говори со мной. Но от Патрокла отстань. Я его ни в чём не неволю и никому другому не позволю. Одиссей кивнул с безразличным лицом, но ничего не сказал. Они не разговаривали до тех пор, пока они не подошли к городу. Ахиллеса Диомед выволок во главу процессии — мол, чтобы горожане полюбовались вернувшимся царевичем… видимо, ещё не знают, что до этого царевича никому дела нет. Ахиллесу горло сдавило от предвкушения даже не пустых взглядов — к этому-то как раз можно привыкнуть: Фтие правда будет лучше, если она отойдёт Менесфию, — а того, как с этого будут прыскать аргосцы и итакийцы, которым невдомёк, что жирные от ила поля сохнут из-за ахиллесовых тётки и матери… И, что хуже всего, перед входом в город Патрокл сжал его руку и сказал: — Думаю, мне и правда будет лучше проведать отца. Не хочу тебя оставлять, но… мне лучше уйти. — Почему? — Ахиллес вцепился в его предплечье обеими ладонями, вмиг похолодевшими: от мысли, что Патрокл, пусть и ненадолго, собирается покинуть его, его словно штормовой волной в грудь ударило. — Для Пелея ты всегда желанный гость, и все помнят, что ты вместе с Менесфием учился… — Вот за Менесфия я и опасаюсь, — вздохнул Патрокл. — Мало того, что тебя вызволили чужеземцы, так ещё и нашёл тебя я, а не он, хотя порывался… всё ничего, если бы он уходил, а я — оставался. Но раз уж нам в одном строю стоять, то я не хочу давать ему поводов для обиды. — …погоди, ты о чём? — спросил Ахиллес, едва веря в услышанное. — Ты… правда веришь, что я собираюсь тебя оставить? Отсидеться, как трус, пока ты льёшь кровь за меня? — Патрокл улыбнулся, но было в этой улыбке что-то такое печальное, что Ахиллесу нестерпимо захотелось стереть это поцелуем — пусть и целовать пришлось бы вот так, при всех. — Надо отцу передать и эти вести. И спросить у Эпигея, не нашёл ли он себе другого воина… — Я… — Ахиллес не находил в себе слов: неужели Патрокл и правда настолько любит его, что готов отправиться на войну, от которой совсем недавно отказывался? — Ты и правда?.. — Правда. С таким соратником, как ты, мне нечего бояться, — кивнул Патрокл и, наклонившись к нему, продолжил совсем тихо. — Да и мне слишком полюбилось засыпать между твоих бёдер… без них я и в отчем доме потеряю покой. Ахиллес не знал, чего ему хочется больше: хлестнуть Патрокла краем плаща, чтобы глупости не нёс, или всё-таки поцеловать при всех — и плевать, что Клио говорила, будто на юге неприлично любить друг друга двум взрослым мужчинам, ведь младшего всегда считают «униженным»… на юге вообще на редкость дурные обычаи. И на счёт женщин, и на счёт любви. — Тогда… э… приходите вечером на пир! — для первого варианта он слишком чтил Патрокла, для второго — ещё не так сильно хотел убивать Диомеда, так что выбрал среднее. — Для иноземных гостей Пелей его точно закатит. — Придём, — пообещал Патрокл. — Но я — не к Пелею. Потом они разминулись: итакийцы с Диомедом направились к царскому жилищу, Патрокл — домой, и ничего Ахиллес не хотел так же сильно, как броситься за ним. Но ему оставалось только комкать влажными ладонями плащ и трястись непонятно от чего. Мать не придёт. Ахиллес не удивится, если они больше никогда не увидятся — да и не велика потеря, если честно; хватит уже бегать за ней с плачем, как ребёнок, и надеяться, что она вдруг переменится и всё-таки возьмёт его на руки… но придётся видеться с Пелеем. И вот этого тоже не хотелось. Ахиллес надеялся, что он будет в собрании, или кузнецов проверять, или чем ещё цари — в отличие от Ликомеда, Пелея в праздности не обвинить — занимаются. Но нет. Обедал он в доме. По правую руку от него, оттеснив Менесфия, сидел незнакомый старик в синих одеждах с белыми, будто бесцветными, волнистыми волосами, и в венце с волнами, под весом которого он гнул шею. По левую — мужчина с бегающими глазами, у которого теперь в бороде седого и рыжего в равных долях… — …Феникс? — вместо «приличного» — да и плевать на приличия: на Скиросе нахлебался — приветствия выдохнул Ахиллес. Стул со скрипом сдвинулся. Феникс такой же сбивчивой походкой, какую имел до ухода в Орминий, подошёл к нему и взял его лицо в свои руки. От него всё ещё кисло пахло, и его пальцы на коже чувствовались так же, как холодное железо. Ахиллес не выдержал и, взяв старика за оба запястья, спустил его руки на плечи. — Ахиллес, дитя моё!.. — Феникс глядел на него влажными глазами, будто вот-вот заплачет. — Ты… ты так вырос… я думал, что ты уже должен обрезать детские волосы… — Из-за матери не попал на Гермайос, — Ахиллес натянуто улыбнулся, слыша за спиной смешок Диомеда. — Но мой царь не откажет мне в гражданских правах, я надеюсь? Пелей молча смотрел на него взглядом, каким смотрят на забредшую на двор чужую скотину. Потом он отмер и, кивнув сидящему по правую руку старику, встал. Но подходить не стал. Оно и к лучшему. Чем они дальше друг от друга — тем лучшего друг о друге мнения… — Благодарю вас, благородные мужи, за возвращение сына под отчий кров, — интересно, писал ли эту речь за него Фебодор? — Пусть мой выбор предводителем мирмидонцев Менесфия остаётся неизменен, я рад видеть, что он вернулся. Боги обещали, что мой сын от нереиды Фетиды превзойдёт меня, и я рад, что это произойдёт на достойной мужа стезе… Ахиллес не смог сдержать кривой улыбки, опасно напоминающей оскал, от воспоминания, что Пелей сделал с другим превосходящим его сыном нереиды… — Дядюшка! — Менесфий поднялся, держа кубок с вином. — Рад тебя видеть. Признаться, я побаивался, что наша владычица уготовила тебе судьбу Эндемиона… только странно, что привёл тебя не твой друг. — Он хотел, но не мог. Трудно спорить с морскими богинями, когда у тебя нет ни одного корабля. — Если боги будут благосклонны, от меня ты получишь достаточно, чтобы одарить его целым флотом! — фыркнул Менесфий, едва не расплескав вино. — Флотом одарит он себя сам, — Ахиллес, не дожидаясь позволения, сел рядом с Менесфием. — Ты же знаешь, что я оттуда не вернусь? — Менесфий кивнул: труднее было об этом не знать… — Так вот. Раз уж ты главный — проследи, чтобы всё моё имущество до последнего медяка досталось Патроклу. И земля, положенная мне, тоже. — …ты серьёзно? — Менесфий с прищуром посмотрел на него. — А если ты успеешь жениться?.. — Детей тоже Патроклу, — отмахнулся Ахиллес: вот с племянником он разговаривать про жён не собирался. — Жену… ну, жена сама решит. И будет дурой, если уйдёт от Патрокла. — Не хочу сказать ничего дурного, но не все женщины разделяют твой вкус, — усмехнулся Менесфий. — Уйдёт как от брата, он-то неволить не станет… — Ахиллес пожал плечами. — Я не пойму, тебе так хочется устроить спор за имущество между ним и женой, которой у меня не будет? — Дети мои, — мягко — только из-за того, что обращался ещё и к Менесфию — позвал Пелей. — Отложите спор на время. Менесфий, будь добр, позволь Ахиллесу временно занять твоё место. Почтенный Нелид Нестор желает с ним познакомиться. Нестор ему не слишком понравился. Ахиллес знал о нём из рассказов Каллиопы, потому что он участвовал в Калидонской охоте — и ещё потому что его отец и одиннадцать старших братьев убиты Гераклом за то, что Нелей не мог очистить его от другого убийства, но это не тема для застолья, — но действительность оказалась куда скучнее. Прежде всего, он заглядывал Пелею в рот едва ли не чаще, чем Феникс, хотя ничем не мог быть обязан — он, скорее, обязан Агамемнону, раз уж несторов Пилос служит для Микен, не имеющих выхода к морю, портом… а ещё он так долго вспоминал свою первую войну, что у Ахиллеса голова отяжелела ещё на первой четверти его речи. Ближе к концу решил для себя, что Патрокл, верно, обрёл дар предвидения и бросил его, чтобы не слушать этих разговоров… Остальной день у него не было возможности поймать Пелея и обговорить с ним вопрос с гражданскими правами. Не то чтобы Ахиллес хотел их прямо сейчас, но если он хочет передать землю Патроклу, то лучше всё решить сразу. К нему пристал Автомедон, который спросил об обещанном «месте»… Ахиллес вдруг понял, что, раз уж он теперь собирается на войну, ему нужен возница. С конями вопрос решён — Ксанфа и Балия, наряду с прочими достоинствами, просто нельзя потерять: титаны бессмертны, — но вот возница… — Ты колесницу когда-нибудь видел? — спросил Ахиллес, оборвав сбивчивую речь Автомедона — как услышал, что Ахиллес здесь царевич, так сразу начал лебезить, хотя его никто не просил — хлопком по плечу. — …да, — Автомедон даже не сразу понял, о чём он спрашивает. — Я был возничим Ликомеда. Последние пару лет. — Вот и славно, — Ахиллес улыбнулся: Ксанфом и Балием никто из Фтии править не отважится, но у скиросца, не знающего, какая дурная — спасибо матери — слава за ними водится, таких предубеждений не будет. — У меня есть похожие кони. Завтра на ипподроме потренируемся. — Спасибо?.. — протянул Автомедон так неуверенно, что тон его стал похож на вопросительный. — А… кого спросить, где мне заночевать? — Нашёл, кого спрашивать, — цыкнул Ахиллес. — Я в этом доме два года не был и на ночь не остамся. Спроси у пришлых, кто их устраивал. И да, не вздумай говорить с местными женщинами, как в доме Ликомеда. Горшком огреют, а мужчины добавят. Вряд ли, конечно, добавят — если это только не подруга или не родственница. Но Ахиллес не мог отказать себе в удовольствии напугать скиросца. Не после стольких дней, когда Скирос пугал его. Как Ахиллес и предполагал, вечером дали пир. В отличие от скиросских, здесь все одеты, хоть Диомед и спрашивал, почему вместо молоденьких чашников обычные слуги. Из-за того, что в одной комнате собралось сразу пятеро царей, Пелей говорил и говорил, и Ахиллесу приходилось сидеть рядом и заглядывать ему в рот. И это было пыткой, ведь он ясно видел, как Патрокл, сидящий рядом с отцом, улыбался ему, и стоит пройти всего десять шагов — и он будет в его объятиях… — Тщися других превзойти, — говорил Пелей вещи, которые Ахиллесу не надо слышать — ведь они вплетены в его жребий так же прочно, как звенья в цепь кандалов. — И делай всё, чтобы отличиться в глазах окружающих тебя царей и старейшин. Всё, что тебе поручают, выполняй наилучшим образом, даже если это значит поставить себя в опасность. Старания о своей жизни доверь богам. А я, чтобы ты, сын мой, — лицо Пелея на мгновение дёрнулось, — …мог вернуться домой, прошу тебя не срезать юношеские волосы. Если Сперхий позволит тебе вернуться домой, их я срежу своими руками и принесу ему в жертву вместе с гекатомбой… а теперь дозвольте мне с сыном почтить богов жертвой. Ахиллес, словно оглушённый, последовал за ним. Пелей взял блюдо с бараньими рёбрышками и чашку вина. Алтарь стоял во дворе, чтобы не марать внутренность дома, и огонь на нём разожгли заранее. Отец, сотворив быстрый обет Дионису, Зевсу и Гестии, бросил в огонь еду и, когда она начала гореть, плеснул вино рядом. — …что, мало мне матери? — спросил Ахиллес, когда с богами было покончено, и он мог поругаться с отцом без свидетелей. — И ты захотел посмеяться надо мной? Оставить в юношах навечно?! Ты же прекрасно знаешь, что никто меня не вернёт! — Я сказал то, что должно говорить царю, и твои права не уменьшаются от длины твоих волос, — Пелей смотрел на огонь, не поворачивая к Ахиллесу головы. — В качестве своего снаряжения ты получишь свадебные дары, принесённые с твоей матерью. И ясеневое копьё, которое мне дал Хирон… — И которым ты убил Астидамию, — прошипел Ахиллес. — Договаривай до конца. Пелей резко развернулся — плащ хлопнул его по ногам. Он, скривив лицо, будто от зубной боли, смотрел на Ахиллеса. Жилы на его щеках напряглись, но это мало что значило. Его гнев выглядел куда менее грозным, чем у матери — а матери Ахиллес не боялся. — Если ты не хочешь выставить себя жестоким глупцом — прекрати этот разговор немедленно, — сказал сквозь стиснутые зубы Пелей. — Ты понятия не имеешь, каково мне было. Что я чувствовал, когда потерял свою… главную любовь… — Так ты умеешь любить? — Ахиллес цыкнул и упёр руки в боки. — Как странно! Вот любви-то на твоём лице я никогда и не видел!.. — …ты хочешь заставить меня оправдываться, — перебил его отец. — Но я не стану. Я давал тебе свой кров, пищу и образование, которое положено иметь гражданину. Большего от меня требовать не смеет никто. Ни ты, ни боги. — Вы с матерью похожи, знаете? Вы обожаете ими прикрываться. — Прикрываться, да… — Пелей посмотрел себе под ноги. Вдруг он усмехнулся. Он подошёл к Ахиллесу и похлопал его по плечу почти дружески. Почти дружески — а его рука давила как глыба, под которой держат Тантала; словно грозила выломать плечо. — Тебе уже восемнадцать. Я не стану учить тебя жить, ибо ты — самое твердолобое и необучаемое создание, которое только могли выдумать Мойры. Но напоследок я тебе скажу: вперёд. Бросься в гущу царей и героев, за каждым из которых стоит свой бог. Почувствуй, как их воля рвёт тебя на части. Пелей убрал руку, и Ахиллес не удержался от искушения растереть его, чтобы убрать саму память о том, что его посмел коснуться кто-то кроме Патрокла. — Я своё отстрадал. Я сделал всё, что мог. А ты?.. что бы не говорили боги про то, что сын Фетиды меня превзойдёт… но я в это не верю. Ахиллес мог бы повторить свою клятву, обратив её к отцу. Пообещать, что, раз уж он так удачно замёл под ковёр свои преступления, то хотя бы одно из них его накажет, и плод насилия затмит его… Но она бессмысленна. Ахиллес знал душу сказителей. И песнь о том, кто умрёт молодым, в «гуще царей и героев», прозвучит в разы громче, чем о старом преступнике, не прославившемся даже наказанием и тихо истаявшем в чужом городе.