Ревность богов

Отец не пытался его отговаривать. Даже там, дома, он скривил было лицо, но так и не произнёс ни слова — верно, вспомнил, как сам не согласился с Патроклом, когда тот просил не ходить на Орминий. И на пиру, замечая, как Патрокл глядит на Ахиллеса — он, бледный и натянутый, как струна на форминге, сидел рядом с Пелеем, и с каждым словом отца стискивал зубы всё сильнее и сильнее, — только обречённо вздыхал. — Не бросайся никуда первым, — когда Пелей с Ахиллесом пошли приносить жертву, отец сдался и начал говорить, скорее, чтобы успокоить себя, чем действительно наставляя Патрокла. — Не оставляй товарищей в беде, но и себя в беду из-за них не загоняй… особенно из-за Ахиллеса. Может, ты и старше, но как воин он всегда будет лучше — вот и не спорь с ним… — Он мне и не даст, — хмыкнул Патрокл: пусть у него и было неспокойно на сердце, но ради отца он держался. Не хотел, чтобы отец думал, будто отпускает его напуганным тем, что он сам же и выбрал. — Вот и правильно. Вот и правильно… — отец упёрся взглядом в тарелку. — Твоё дело небольшое. Не гоняйся за славой. Как воина тебя не прославят, потому что это для царей… а вот среди товарищей добрую молву ты заслужишь, если на тебя можно будет положиться в нужде. Когда можешь помочь — не отказывай. Когда не можешь… я тебя знаю, ты всё равно без причин не отказываешь. Коней… да что тебя учить про коней, ты сам меня про них должен учить. — Эпигей наших брал? — спросил Патрокл, принявшись искать друга глазами. — Через день. Я думал, он на них только тренируется… а он ещё и в гонках участвует, меня не спросив! Выигранным он поделился, так что обвинять его не в чем… но ты всё-таки проверь, не убил ли он им копыта. Эпигею, бывшему царю, не повезло быть зажатым рядом Нестором из Пилоса и Диомедом из Аргоса. И спорили они про «поход эпигонов», о котором во Фтии знали только понаслышке. Лицо Эпигей скривил так, будто его заставили сожрать целиком горький корень. Неудивительно, что он хотел сбежать от таких разговоров. Пусть и на возможную смерть… Дверь в залу хлопнула. Первым в неё влетел Ахиллес, и на щеках его Патрокл разглядел красные пятна злобы. Следом вошёл Пелей и, ни жестом не выдав только что произошедшей ссоры, позволил начинать пир. Царь сел к другим царям, а Ахиллес, конечно, подошёл к ним с отцом. Они, конечно, не настолько знатны, чтобы сидеть у царских мест, но и не настолько безвестны, чтобы быть оттеснёнными на скамьи. Сидели на креслах. Ахиллес бегло оглянулся в поисках места и, не найдя ничего, плюхнулся на колени Патроклу, заставив того сдавлено крякнуть. — …только ты можешь быть одновременно и костлявым, и тяжёлым, — пожурил его Патрокл и, пропустив ладонь под коленями Ахиллеса, устроил его на себе поудобнее. — Извини, — фыркнул Ахиллес без тени раскаяния и ткнулся носом ему в шею. — Уже не мог ждать. — Тяжело тебе будет с царями, если ты и при них будешь устраивать такие выходки… — с укоризной вздохнул отец. — А я всё думал, почему у вас с Никандрой так ничего и не вышло?.. — Это… это не поэтому, — попытался оправдаться Патрокл, но отец так лукаво улыбнулся в усы, что он понял: тот ни на йоту ему не поверил. — Да какие цари? — фыркнул Ахиллес и, одной рукой обхватив плечи Патрокла, второй потянулся к инжиру. — С ними пусть Менесфий страдает. Я из дворовой собаки стал охотничьей. Только и всего… — Ну, как знаешь… — вздохнул отец. — И приглядывай за ним. Не давай ему делать глупостей. — Когда это я делал глупости? — притворно вскинулся Ахиллес. — Да вот только что. Зашёл, взбешённый вперёд отца, — Патрокл сморщился и слабо покачал головой: говорить с Ахиллесом про Пелея — всегда дурная идея. — Тут с тебя не спросят, потому что привыкли, но в других местах на тебя могут и оскорбиться, и пострадают ещё и твои люди… Патрокла слушай, говорю. — Я его всегда слушаю, — и Ахиллес будто специально потёрся носом за ухом, чтобы вырвать какой-то звук, но Патрокл сдержался. — И прекращать не намерен… Во Фтии им выпало всего несколько дней. Ахиллеса, которого после пира Пелей парой туманных слов вынудил остаться в его доме — не хотел, видимо, вызывать подозрений у других царей, — в ту же ночь разбудил Патрокла, когда спрыгнул с подоконника их комнаты и полез к нему под одеяло. Он и хотел бы провести эти последние дни так — под одеялом у Патрокла, — но тот так не мог. — Мне надо проститься, — сказал Патрокл. — С городом, со всеми… — В каком смысле «проститься»? — Ахиллес нахмурился. — Думаешь, я позволю тебя там убить? — Я не про это, — Патрокл не стал спорить, говоря, что не в силах Ахиллеса отвести от него все возможные смерти. Патрокл не то чтобы боялся думать об этом, но не хотел лишний раз подтачивать самообладание тревогой. — Всё равно это долгий поход. Не меньше года, если придётся осаждать… я не хочу уходить так надолго, не попрощавшись. И буду рад, если ты будешь со мной. — По мне скучать не будут, — цыкнул Ахиллес. — Только ты, но с тобой я и не расстаюсь. Патрокл запнулся, не зная, что ответить. Кто есть у Ахиллеса из знакомцев, которые будут о нём вспоминать — он и Алким? И они оба будут там, под Троей, плечом к плечу с ним. Они оба — если боги вдруг не изменят решения — услышат последний вздох Ахиллеса и будут собирать его пепел с погребального костра. И если Алким примет его смерть с достойной сына бога войны стойкостью, то насчёт себя Патрокл не был уверен… …боги, почему Никандре всё было очевидно, но только не ему? Патрокл бы признался раньше. Выиграл бы для них ещё несколько месяцев. Может, будь они вместе тогда, Фетида бы не смогла вырвать из его рук Ахиллеса, как тать в ночи. И он бы не был на Скиросе, и Патрокл сумел бы убедить его остаться… — Пат?.. — Ахиллес подался вперёд и поцеловал его спинку носа. — У тебя вдруг такое печальное лицо стало… — Прости, — вздохнул Патрокл и запустил пальцы в волосы Ахиллеса. — Малодушие накатило. Как подумаю, что мы могли бы остаться здесь, с тобой… до самых последних дней… — …и обоим жить в клетке, которая в любой миг нас раздавит, — цыкнул Ахиллес. — Пат. Патрокл. Ты же понимаешь, что Пелей ничего просто так не даст, а Менесфий — тем более? Я уже заставил Менесфия поклясться, что всё моё имущество — даже земельный участок — отойдёт тебе. Это значит, что ты будешь гражданином. Но если ты не появишься на войне, как остальные фтийцы, он может и передумать, и дать его кому-то из своих сторонников… да хоть к полям Евдора приписать… а ты же хотел детей, и оставить им что-то… ты вечно спрашиваешь: зачем? Вот и ответ, зачем тебе эта война. — Да… да, — Патрокл вздохнул: несправедливость такого удела — войной добывается больше, чем миром — душила его… но это глупо. Не попытайся он когда-то исправить «несправедливость» — не сделал бы их с отцом безземельными изгнанниками. — Думаю, ты прав. Мои дети смогут жить лучше меня. И тебе не придётся уходить в одиночестве. — И мне не придётся уходить в одиночестве… — эхом повторил Ахиллес. Он положил голову на грудь Патрокла, прижимаясь ухом туда, где должно быть сердце. Патрокл гладил его по волосам. Он вчера понимал, что клятву Пелея давала не отцовская любовь, а разве что любовь дедовская: на юге сын всегда наследовал перед внуком, а на родивших их женщин закрывали глаза. Вот он, наверное, и пытался всем показать, что Ахиллес рождён позже Менесфия, и прислушиваться к нему стоит меньше… — Но всё-таки я не хочу уходить, пусть бы и временно, не попрощавшись, — Патрокл погладил Ахиллеса по щеке. — Если ты не хочешь никого видеть, подожди меня здесь. Я скоро вернусь. — …тебя отпускать я не хочу больше, — Ахиллес скатился с него и стал искать на полу их одежду — свою Патрокл свернул ещё вечером, а Ахиллес отбросил в угол, когда ложился к нему. Странно было бродить по знакомым дюжину лет улочкам, предвкушая скорую разлуку. Никогда раньше Патрокл не замечал, что близ царского дома между камнями, которыми вымощена дорога, травы растёт больше, чем на окраинах — хотя, казалось, должно быть наоборот. Никогда кипарисы близ святилищ не казались так похожими на пламя свечей, и никогда он не думал, что он сможет так безошибочно находить дорогу из любой части города, даже если бывал там редко. Навещал Патрокл немногих: самых любезных своих клиентов, наставника Гиппарха и Никандру. Ахиллес всё это время следовал за ним, смотрел по сторонам, и на его лице печаль мешалась с лёгким отвращением ко всему, что он видел. — Мне некого здесь любить, — сказал Ахиллес, когда Патрокл спросил его об этом. — Но я почему-то чувствую, что буду скучать по этим улицам… по пастбищу, на котором мы коней пасли… глупо. — Нет, — Патрокл покачал головой и переплёл с ним пальцы. — Все обречены скучать по лучшим мгновениям, даже если их были крохи… это не глупо. Это, наверное, и делает нас людьми. Фтию они вскоре покинули. Это было похоже на то, как они отправлялись в Орминий, но теперь вместо Пелея колонну возглавлял Менесфий: он держался горделиво, как токующий фазан, путая напыщенность с величием. Патрокл ему почти сочувствовал. С ним шли другие цари, и все они из земель, богаче этой, а Нестору они обязаны большей частью своих кораблей… Сложнее всего оказалось с конями: они чувствовали незнакомый запах моря и начинали дичиться. На палубах некоторые начинали грызть поводья, что их удерживали, и меньше всего Патрокл завидовал тем, кому выпадал жребий таскать коням еду и питьё и убирать за ними. От топота и тревожного ржания по ночам можно было сойти с ума, и не раз за ночь Патрокл бросался к своим Эпсилону и Зете — они с отцом так и не придумали достойных имён своим лошадям, так что называли их по подсказанным Ахиллесом буквам, — чтобы понять, что им, привыкшим к просторным сухим денникам, попросту скучно на привязи и противно от брызг волн. Проблем не было разве что с Ксанфом и Балием. Проблемы были у Ахиллеса, когда он пытался доказать морякам из Пилоса, что этих двоих привязывать не стоит и что их вообще лучше не трогать никому, кроме него, Патрокла и Автомедона. Все, кто заключили союз против Трои, собирались у городка, названного Авлидой. Побережье и нераспаханная земля за городскими стенами темны от походных жилищ и циновок: ни один город, будь он раз в десять больше Авлиды, не вместил бы в своих стенах воинство, собравшееся в поддержку спартанцев. Фтийцам относительно повезло: им дали право временно выпасать коней на городских пастбищах, но за стены даже для торговли обычных воинов не пускали. Только благородных господ с божественной кровью, к которым Патрокл не относился. Зато относился Ахиллес. Который состроил очень недовольное лицо, когда Менесфий сказал, что он должен явиться к царям вместе с ним. — Я думал, мы обо всём договорились, — огрызнулся Ахиллес, когда Менесфий с Евдором прервали их завтрак. — Пелей хочет видеть царём тебя? Вот и будь царём. Поверенных тебе и без меня хватит. Я-то тебе зачем? — Мне ты не нужен, — скрипнул зубами Менесфий. — Но Нестор сказал, что тебя хотят видеть Атриды. Старший из которых ссудил нам двадцать кораблей, если ты не забыл. Так что оторви задницу от любовника и собирайся! И нет, Патрокл с нами не пойдёт. — …а это ещё почему? — Чтобы ты хоть иногда глаза поднимал, когда с тобой разговаривают. — Это приказ? — Ахиллес перешёл к последнему средству. — Да. Доспех Ахиллесу достался от Пелея, а тому — от самого Гефеста. Если отвлечься от блеска и тонкой работы, это шло, скорее, во вред: бог-кузнец, когда его делал, явно не думал, как доспех будет носиться. Он украшен мелкой чешуёй с прорезями, выдавленными на пластинах извивающимися кальмарами и рыбами с оскаленными зубами, о которые можно и пораниться, если провести пальцем слишком резко… не помогало и то, что доспех делался по меркам Пелея, который шире сына в плечах. Ахиллес ещё во Фтии клял этот доспех, когда они с Патроклом разбирались, как его надевать. Сейчас, раздражённый на Менесфия, клял вдвое сильнее. Последним он надел шлем с высоким гребнем из конского волоса, выкрашенного в сине-зелёный цвет тёплого моря, поддерживаемый фигуркой гиппокампа. Шлем закрывал лицо почти полностью, оставляя только узкие прорези для глаз и рта. Под таким шлемом даже Патрокл едва мог разглядеть лицо возлюбленного. Ахиллесу и самому неприятно было находиться в нём без нужды, и шлем он сдвинул на затылок. Копьё — ясеневое и такое тяжёлое, что мужчины, выгружавшие корабли перед тем, как вытащить их из воды, его в шесть рук сумели только приподнять — он не брал. Вместо этого подпоясался мечом работы Гефеста, ножны которого обвиты щупальцами так, будто их обладатель тянулся к руке того, кто возьмётся за рукоять. Хотел взять тот меч, что ему Пизандр подарил, но Менесфий настоял на гефестовом. — Им нужен я или весь этот металл? — спросил Ахиллес у Менесфия. — Металл, конечно, — усмехнулся Менесфий и поправил укреплённые серебром ремни латной юбки, дыбившиеся из-за жёстких складок поддоспешного хитона. — Как ещё доказать, что ты — тот самый сын нереиды из пророчества? — Не ложись без меня, — попросил Ахиллес, повернувшись к Патроклу. — То есть… ложись, если хочешь, но я постараюсь вырваться побыстрее. — Можешь меня разбудить, — Патрокл пожал плечами. — Удачи. Не пей без меры и постарайся не завести нам врагов. Так Патрокл с самого утра оказался один. Эпигей к уходу Ахиллеса ещё не проснулся, Автомедон улизнул к эвбейцам — сказал, что завёл там друзей, ещё когда жил на Скиросе, — так что ел Патрокл в одиночестве. Когда Эпигей проснулся — дал ему оставшуюся солонину, а потом, как он достаточно покривился от соли и кислого вина, предложил ему пройтись по другим лагерям. — А зачем? — Хочу найти людей из Опунта, — не стал скрывать Патрокл. — В детстве со мной учились многие горячие головы… может, получится их встретить. Но одному по военному лагерю ходить не стоит. — Ладно. Всё равно просто так сидеть буду, — согласился Эпигей, и Патрокл одарил его благодарной улыбкой. — Но к будеонцам мы не пойдём, и не упрашивай. — И в мыслях не было. Патрокл так и не понял, был ли у расстановки палаток определённый порядок, или все занимали те места, которые находили. До того, как найти локров, они наткнулись на отряд из Орхомена. У горящего костра — пусть зима и кончилась, но холода не ушли, и те, кто побогаче, оставляли костры гореть весь день — сидел Алким и мужчина лет на десять старше него, удивительно похожий на него лицом и глазами. Только волосы темнее. Почти чёрные, только на свету бурым отливают. — Менетид! — Алким помахал ему рукой. — Алким! — Патрокл подошёл к нему; он хотел бы назвать его в ответ по отцу, но из-за того, что Алким никогда не обращался к себе как к «сыну Ареса» — да и самого Ареса по имени не называл, только «отцом», — не мог этого сделать. — Похоже, ты уже обзавёлся друзьями. Мужчина рядом с Алкимом фыркнул. Патрокл видел, что они пьют вино из одной чаши, как старые знакомцы. — Познакомься, брат, — Алким хлопнул мужчину по плечу. — Это — Патрокл Менетид, мы с ним в Додону ходили, чтобы Ахиллеса найти… даже обидно, что вся слава уплыла итакийцу и его дружку. Патрокл нашёл его куда раньше. — Приветствую и тебя, и твоего спутника, — мужчина улыбнулся, но улыбка не задевала его тёмных глаз. — Я — Иялмен из Орхомена. Слежу за лагерем, пока брат умирает со скуки в Авлиде. Преломите с нами хлеб. Друзья моего брата — мои друзья. — Спасибо за щедрое предложение, но сомневаюсь, что мы с вашим братом когда-либо виделись, — на всякий случай обозначил Патрокл: не хотел создавать неловкость. — Я не про Аскалафа. Я про вот этого, — Иялмен хлопнул Алкима по плечу. Иялмен, хоть и явно не был охоч до разговоров, принял их радушно. После небольшой трапезы Алким остался с орхоменцами, а Патрокл с Эпигеем, урвавшим себе мех вина лучше, чем фтийское, продолжили путь. Опунтские локры, оказалось, заняли место близ городских ворот — быть может, потому что предводитель числился в женихах Елены. Патрокла, пока что, не узнавали. Он всё смотрел по сторонам, пытаясь увидеть знакомцев до того, как подойдут совсем близко. Часть его желала этой встречи — если не ради самих знакомых, то ради дома, который они делили когда-то. Часть — надеялась, что они так и не встретятся: пусть Патрокл и простил себя за Клитонима, но другие имели полное право не прощать. Впрочем, боги были благосклонны, и первыми он повстречал тех, кто не связан с этой историей. Патрокл не сразу понял, почему приземистый и широкоплечий мужчина, похожий на хорошего борца, машет ему через пять палаток. Когда понял — не сдержал удивлённого вдоха. — Лай? — Патрокл ускорил шаг и подошёл к нему вплотную. — Патрокл? — Лай хлопнул его по плечу с такой силой, что Патрокл едва не пошатнулся. — Ну ты и вымахал! Если бы не твой олений взгляд, я бы тебя и не узнал. Они коротко обняли друг друга, как положено долго не видевшимся знакомцам, и поговорили ни о чём. Лай спросил, куда делся Патрокл и не обижают ли его на новом месте. Патрокл спросил о здоровье родных и о том, передала ли Ксения ему кости, но Лай уже не помнил — слишком много лет прошло. Потом они расстались, но идти обратно к фтийцам Патрокл ещё не хотел. Он бродил между палаток опунтцев, вслушиваясь в разговоры — которые ничего общего ни с ним, ни с отцом не имели — и думая, насколько хватит терпения Эпигея. Кто-то хлопнул его по плечу. Патрокл обернулся и увидел перед собой мужчину, немолодого и осунувшегося, одетого как попало, но почему-то смутно знакомого. Эпигей нахмурился: ожидал, видимо, что если подходят так резко — напрашиваются на драку. — Неужто не узнаёшь? — спросил этот мужчина, улыбнувшись — в улыбке его не хватало зубов, наверное, выбитых чьим-то немилосердным кулаком. — А, ну да… не такой я уж теперь и «яркий»… но лицо своей сестрички я-то везде узнаю. — …Ксантавр? — неверяще спросил Патрокл: в его воспоминаниях дядя выглядел совсем иначе. — Кто же ещё? — снисходительно хмыкнул Ксантавр. — Неумно ты тогда сделал, нечего сказать… как на чужбине живётся, племянничек? — …не ожидал тебя здесь увидеть, — вместо ответа сказал Патрокл, опустив взгляд: короткий воинский хитон дяди открывал его колени, и левое выглядело таким же покрасневшим и вспухшим, каким было годы назад. — Тебя не беспокоит колено? — Не всем, знаешь ли, жировать на старой добыче, — огрызнулся в ответ Ксантавр. Конечно, от родича нельзя просто так сбежать — и Эпигей, понимающий это, ходил поодаль и пытался прятать от Патрокла нетерпеливые взгляды. Ксантавр спрашивал о заработке и о том, что продают во Фтии, и Патрокл, как ни пытался это скрывать, отвечал с видимой неохотой. Рядом с дядей он, как и годы назад, не чувствовал родственного тепла. Тогда он, помнится, объяснял это тем, что Ксантавр просто жалок как воин. Теперь Патрокл понимал, что, должно быть, самому Ксантавру что-то в нём претило — вот они и отвечали друг другу соответствующе… — Как Иксия? — спросил Патрокл: отец иногда получал вести из Опунта о ней, но далеко не так часто, как хотелось бы. — Надеюсь, она в добром здравии? — А… вроде бы да, — Ксантавр почесал бороду. — Не знаю. Стану я о ней справляться, карга меня из дому выставила… Первой мыслью Патрокла было «давно пора», но он не стал произносить этого вслух. Расстались они натянуто: Патрокл так и не сумел скрыть, как мало ему дела до дяди, а Ксантавр — что такое отношение его не задевает. Обедали они с Эпигеем и Автомедоном остатками утренней похлёбки. После они играли в кости, но Патрокл, давно утративший любое пристрастие к костям, лёг подремать. Вечером он уже от палатки не отлучался. Хотя, наверное, стоило бы… Тот человек появился один — без спутников, без брони, словно ничего у него не было. Вид у него был пропитой и страшный: всклокоченные волосы, тёмное лицо и тело костлявое, но вроде бы сильное — словно оно годилось только на то, чтобы отправлять людей к Аиду. Этот человек шёл прямо к Патроклу, как гончая на добычу… Патрокл не собирался вставать — он ведь не преступник, чтобы виниться на виду у всей Фтии, — но почему-то встал. Автомедон было высунул голову из палатки, но Патрокл жестом отослал его обратно. Он на всякий случай потрогал кинжал на поясе. Патрокл не искал ссоры первым, но это — военный лагерь, куда собираются только те, кто готовы убивать… и нельзя быть уверенным, что ссора не найдёт тебя первым. Патрокла, вот, нашла. — Менетид, — этот мужчина, похожий больше на зверя, чем на человека, оскалился — видел бы его Ахиллес, который клеймил свою улыбку «оскалом»! — Давно не виделись. Я уж и не ждал… — Амфидамас, полагаю? — спросил Патрокл и удержал себя от прикосновения к кинжалу. Не ему осуждать Амфидамаса за злобу. Быть может, он и не относился к Клитониму с должным участием, когда тот был жив. Но он — всё ещё отец, а Патрокл всё ещё лишил его сына. Этого ничто не изменит. Злоба Амфидамаса понятна. Страшнее было бы, если бы он не злился… — Слушай, я… — Патрокл поднял ладони в извиняющемся жесте. — Я ничего не забыл. Ты имеешь все основания мне не верить, но… до того рокового дня Клитоним был мне другом, и потому я плакал по нему. Хоть и, наверное, не имел на то права… я с радостью заплачу любой выкуп. Я многое получил своим мастерством и теперь могу сам отвечать за себя. Амфидамаса это, судя по его тёмному взгляду, не убедило. Патрокл краем глаза заметил цветные гребни на шлемах царских детей: тройной у Менесфия и одинарный — у Ахиллеса. В крайнем случае, он может попросить защиты у Менесфия, ведь Патрокл — его человек. Но не хотелось. Патрокл и правда уже не мальчик. Он не станет ни за кем прятаться. — Цена та же, — непреклонно повторил Амфидамас: его голос звучал сухо и истерзано. — Кровь за кровь. Кто-то из фтийцев, наблюдавших эту сцену, недовольно засвистел. Патрокл вдруг подумал, что в детстве, наверное, этот момент стал бы его главным кошмаром: он не хотел выдавать, почему оказался во Фтии… но дюжина лет притупила страх. Он выучился ремеслу, он помогал в палестре, и он был многим полезен. А фтийцы — не такие люди, которые за одну старую ошибку отрекутся от того, кто столько лет пытался делать им добро. Да и Ахиллес всё узнал первым. И всё равно подпускал Патрокла так близко, как не стал бы никто из живущих. — Я… не понимаю, как твоему сыну поможет моя смерть, — со вздохом сказал Патрокл, заглянув Амфидамасу в глаза. — Пока я жив, я могу принести пользу. Сделать что-то для его памяти… но разве мёртвым я чем-то ему помогу? Всё равно я не могу вернуться в Опунт. Не стану оскорблять твой взор своим видом, если позволишь… я предлагаю расплату. Когда я её отдам, и ты меня покинешь — я для тебя стану всё равно что мёртв. — Гладко стелешь, Менетид, — Амфидамас зубов так и не спрятал. — Но почему твой род должен продолжаться, когда мой пресёкся? Хочешь расплатиться — плати кровью за кровь. Вот и всё, что я знаю. Кто-то ткнул локтем Менесфия, но тот, выглядящий на странность нерешительно, так и не двинулся. Ахиллес отпихнул его плечом с дороги. Раньше, чем Патрокл успел возразить, он встал между ним и Амфидамасом и стал плохо гнущимися пальцами — похоже, вина у Атридов достаточно, чтобы даже полубога проняло — отвязывать ножны. — Забирай меч и проваливай, — велел Ахиллес Амфидамасу, протянув ему свой меч рукоятью вперёд. — Сделан самим Гефестом. Большего тебе не предложат. Забирай и проваливай, и не смей больше его беспокоить! Амфидамас взвесил меч в руке. Всё мрачное неистовство тут же исчезло из его лица. Он перехватил меч за ножны и пошёл было обратно, но всё-таки повернулся к Патроклу через плечо, взметнув движением головы сальные волосы. — Я уйду, — пообещал Амфидамас. — Но помяни моё слово, Менетид: будет ещё битва, которую ты не переживёшь!.. — Ты этот день не переживёшь, если раскроешь свой грязный рот на Патрокла! — прошипел Ахиллес, и Патроклу пришлось взять его за локоть, чтобы возлюбленный не наделал глупостей.

***

Стоянка в Авлиде продлилась дольше, чем, должно быть, хотелось самим авлидцам, но, учитывая, какое большое у них войско… удивительно, что они двинулись в путь так скоро. — Да ничего там не случилось, — отмахнулся Ахиллес, когда Патрокл спросил, о чём они говорили с царями. — Старший из Атридов, Агамемнон, только посмотрел на меня, как на продающуюся кобылу, спросил у Менесфия, точно ли я «сын нереиды», и забыл про меня… а, нам ещё знамение было. Вот над ним боги постарались. Нашли змею, птицу с аж девятью птенцами и превратили всех в камень прямо на дереве за жертвенником… Калхас сказал, что война будет длиться девять полных лет и сколько-то от десятого. — И это?.. — Это очень долго. Клио говорила, что даже полтора года осады уже невыносимы. А тут десять… — Боги говорили, что конца войны ты всё равно не увидишь… я рад тому, что он будет нескоро, — Патрокл улыбнулся Ахиллесу. — Если это значит, что тебе отпущено больше времени… значит, мне не на что жаловаться. Они оба не знали, сколько времени им отпущено. Иногда Патрокл думал, что будет, если он возьмёт всё, что у него есть, и купит у Калхаса пророчество точнее, чем туманное «умрёшь молодым и великим» и «погибнешь от стрелы Аполлона». Но он сомневался, что это действительно принесёт ему утешение. С одной стороны, он будет знать предел. С другой, он может поддаться искушению избежать собственной боли, и ожидание этого «предела» будет застилать глаза настолько, что он, страшась его, начнёт избегать самого Ахиллеса. Но это — трусость. Это — малодушие. Он пришёл сюда, чтобы Ахиллесу не пришлось умирать одиноким. И если он будет стараться притупить боль от собственной потери, то он не сможет быть с Ахиллесом. Рассудком Патрокл понимал, что не во власти Ахиллеса избежать воли богов, но сердце может увериться, что источник боли и её причина суть одно… Поэтому Патрокл решил, что лучше всего — не искать уверенности в будущем, а отдавать всё, что он может отдать, Ахиллесу. И они были рядом. Южане, похоже, считали его кем-то вроде правой руки Ахиллеса — и всё равно, что «правая рука» ему, никакой должности не занимавшего, без надобности. Но это удобно. Не пришлось даже просить, чтобы их устроили на одном корабле, пока они двигались к Трое. Моряки, которые когда-то торговали с троянцами, уверяли, что добраться до неё можно за три дня. Боги над этими «заверениями» только посмеялись. На второй день, ни с того ни с сего — как на памяти Патрокла всегда говорили те, кто, видя первые признаки хвори, не решались это признать, — налетел ветер, и небо стало тёмным, как в сумерках. Паруса убрали, гребцы налегли на вёсла, но ничего не достигли. Всё успокоилось к вечеру, но радости в том никто не нашёл. Они потеряли из виду землю, и вокруг, не считая фтийских кораблей, видели только свирепо разукрашенные ладьи фиванцев. Их угадать легко. У корабля их царя Терсандра на носу вырезана Сфинкс, которую трудно с чем-то спутать… Ночевать в море не хотелось никому. Но у них не было выбора. Даже седой кормчий, который и говорил про три дня до Трои, вглядывался в небо со странной беспомощностью на лице. — Ничего не понимаю… — он закрыл один глаз, указательным пальцем правой руки ткнул на какую-то из звёзд. — Эй, фтиец! Окажи старику услугу. Видишь Киносуру? — …кажется, да, — кивнул Патрокл. — Вот сейчас я закрываю глаза… она сдвинулась? Для Патрокла она осталась на том же месте. Тогда он закрыл глаза и открыл их снова. Палец кормчего остался на том же месте, но звезда сдвинулась влево, и вместе с ней — всё небо. Звёзды безмолвно мешались, словно в вихре, и не было надежды, что, найдя одно созвездие, по нему получится отыскать остальные. — Да, — подтвердил Патрокл и вытер почему-то повлажневшие ладони об плащ. — Другие моряки тоже это видят? — А иначе зачем бы мы тут торчали… — У нас есть указания на такой случай? — спросил Патрокл, чтобы, скорее, себя успокоить. — Вернуться к Авлиде и ждать вестей. Но с таким небом мы вернёмся разве что в глотку к Тавманту… С рассветом легче не стало. Какой бы бог всё это не устроил — он, похоже, был достаточно могущественен, чтобы даже колесница Гелиоса ехала не по прямой с востока на запад, а будто кругами. Оставаться в море бессмысленно и опасно, и потому направление выбрали наугад — напуганным людям сгодится любое, лишь бы вело к суше. Суши они достигли через два дня после бури. Это было негостеприимное скалистое место, поросшее жёстким разнотравьем, и пришлось пройти вниз по берегу, чтобы найти откос, подходящий для кораблей. Часть высадилась первой, и командиры — включая Терсандра и Менесфия — собрали всех способных работать мужчин, чтобы раздать указания. — Нам нужно собрать отряд для разведки. Если здесь есть люди, понимающие нашу речь — договоритесь, если нет — отвадите от побережья. Смотрите, есть ли вокруг дороги и укреплённые места, — сказал Терсандр: он, немолодой мужчина, выглядел крепким, но как-то странно держал левую руку — должно быть, старая рана неудачно затянулась. — Пусть бросят жребий те, кто готовы идти. Те, кто останутся, будут укреплять лагерь и вытаскивать корабли на берег. Его слуги принесли камни для жеребьёвки. Терсандр стащил с головы чепец из плотной заморской ткани одной правой рукой и, взяв два камня — тёмный для разведки и светлый для того, чтобы остаться, — бросил их в свой чепец. Его слуги, увидев это, стали поровну ссыпать и тёмных, и светлых. — Из колесничих тянут только воины, — сразу отрезал Менесфий. — Я останусь следить за работами. Нельзя же оставить людей без царской руки! Несмотря на широкую улыбку, Менесфий отирал ладони о плащ. Волнуется. Ахиллес, видя это, недовольно цыкнул, но Патрокл положил ему руку на плечо. Все волнуются. Не того они ожидали, когда отплывали от Авлиды… Слуги Терсандра подходили ко всем, и те, кто желал поручиться богам, вытягивали камень. Когда настала очередь Патрокла, он, бросив быстрый взгляд на Эпигея — тот кивнул, — запустил руку в чепец. Из-за смутной тревоги он ощупывал камешки дольше, чем хотел. Он заставил себя сжать пальцы — хорошо, что они покатые — и вытянул. Тёмный. Ахиллес на мгновение выхватил у него камень, чтобы осмотреть со всех сторон, но под тяжёлым взглядом фиванцев вернул его Патроклу. — Оставляй у себя и жди, что царь скажет, — слуга кивнул на Терсандра. — Он тоже тёмный вытянул. А ты? — Мой племянник не тянул, и я тоже не буду, — фыркнул Ахиллес. — Я иду. Слуга не стал спорить и пошёл к остальным. Отряд оказался почти полностью колесничным. В первом ряду был Терсандр со своими фиванцами: у тех колесницы тяжелее и лучше защищали возниц, и внезапное нападение будет для них не столь вредоносно. Уже за ними следовали фтийцы: сперва те, кто вооружён лучше, и по бокам — совсем лёгкие колесницы, которые могли бы быстро оторваться и зажать противника в тиски. Ахиллес, конечно, ехал рядом с Патроклом. — Ты мог бы остаться в лагере. Автомедон был бы благодарен, — заметил Патрокл: ахиллесов возница, всю дорогу бледный, как полотно, дёргался от каждого звука. — Хочешь, чтобы Менесфий свёл всех с ума? — Он хотел на войну. Не стану же я ему отказывать! — Ахиллес усмехнулся и хлопнул Автомедона по плечу. Вокруг тянулось бесконечное разнотравье, взбирающееся на скалы. На некоторых росли рощи кривых хвойных деревьев с иглами слишком длинными, чтобы быть елями и соснами. Патрокл вспомнил, что у Тевкра с Саламина были вышиты похожие ветви. Кедры. Должно быть, они и правда в Азии. Но вряд ли в Троаде. Иногда возле скал попадались обмазанные глиной жилища, напоминавшие привычные им, но стояли они отдельно и редко, и не были похожи на предместья богатого торгового города… Вдруг из-за холма показались несколько колесниц. Патрокл, даже не думая, поднял щит. Левое предплечье отдалось уже знакомым подрагиванием — значит, в щит попали стрелы… — Вот они! — донеслось с холма. — Стойте! — Терсандр воздел руку. — Мы враги Трое, но никому иному зла не жела!.. Слова потонули в предсмертном хрипе — стрела вошла ему в шею, между шлемом и доспехом… возница Терсандра тут же повернул, чтобы увезти тело в лагерь. Фиванцы испутили воинственный клич и, переведя коней в галоп, бросились в атаку. — И… и что теперь? — спросил бледный Автомедон. — А теперь они сами напросились, — выплюнул Ахиллес, и глаза его светились так страшно, как Патрокл ещё ни разу не видел. — Гони! У них не осталось выбора. Это были не троянцы — Патроклу сложно поверить, что эти мужчины, далеко не все из которых могли позволить себе укрепить металлом льняные панцири, служили Трое. Но теперь это не имело значения. Они подняли на них руку, когда им предлагали переговоры. Они убили царя фиванцев, и те не могли оставить его гибель неотомщённой. А фтийцы — остаться в стороне, когда их союзники проливают кровь… Большинство из нападавших были пешими. Колесницы удалось разогнать быстро, но кони быстро потеряли скорость, и в гуще пешей схватки набирать её снова было негде. Воины спрыгнули с колесниц и сомкнули щиты. Несколько мужчин рядом с Патроклом упали, сражённые стрелами. — Лучники! Нужно разметать их лучников! — закричал кто-то из фиванских воевод — его щека была красной от крови Терсандра. Ахиллес быстро повернул голову на Патрокла — словно гончая, которая смотрит, где её хозяина угораздило замешкаться — и, выставив перед собой копьё, одним прыжком врезался в воина с тяжёлым квадратным щитом, обтянутым телячьей кожей и укреплённым железом. Удар оказался такой чудовищной силы, что копьё пробило щит и, судя по мгновенно подкосившимся ногам воина, прошибло ему и панцирь, и позвоночник… его товарищи дрогнули. Ахиллес не стал тратить время на попытки вытащить копьё, но взял меч и, пока никто не занял место этого воина, шагнул прямо во вражеский строй… — Ахиллес! — Патрокл чертыхнулся. — Что ты?.. Вопрос был бесполезным: в чужом строю его спасала поднявшаяся суматоха, но при попытке отступить он бы точно открылся для удара… Патрокл подскочил к нему. Как раз вовремя: один из бойцов метил копьём в Ахиллеса, и Патрокл успел поразить его под руку, где доспех не укрывал подмышку. Вокруг мелькал металл и слышались стуки, хрипы, беспомощные ругательства. Когда в брешь встали и другие воины, Ахиллес нашёл время высвободить копьё и снова бросился вперёд… Это было чудо, что его никто не задел. Вокруг Ахиллеса копий и мечей больше, чем вокруг кого бы то ни было, но он, как бы его не зажимали, всегда или чудом ускользал из-под удара, тут же нанося свой — почти всегда смертельный — в ответ, или Патрокл успевал отвести его щитом или ранить нападавшего, давая Ахиллесу возможность его добить. Схватка затягивалась. Они пробивались к лучникам, но эти люди, кем бы они ни были, не желали сдаваться и держали строй до последнего… …к сожалению, ловкость Ахиллеса в избегании ударов на Патрокла не распространялась. Патрокл замешкался, чтобы высвободить копьё из сломавшегося щита, и не успел поднять свой вовремя. Чей-то косой удар прошёлся по его левому плечу, до обидного низко — совсем немного, и всё пришлось бы на щит. На мгновение Патрокл задохнулся от жгучей боли, но перед глазами быстро прояснилось. Он видел перед собой Ахиллеса, и даже его шлем не мог скрыть, в какой гримасе ужаса застыло его плечо. — Царапина! — выкрикнул Патрокл, даже не солгав — рука двигалась свободно, значит, пострадала только кожа. — Выдержу! Ахиллес повернулся, метнул своё копьё в лучников и, выхватив меч, ударил нападающего без шлема так, что лишил его не только жизни, но и части уха вместе с щекой. После началось безумие. Они добрались до лучников, и те, видя, что их защитники сметены, бросились в бегство. В этом у них было преимущество: никто не знал местности, и фиванцы, погнавшиеся за ними, вряд ли бы сумели настигнуть многих. Но кто-то, должно быть, в предсмертном безумии из-за ран, продолжал сражаться. Почти всех таких клал Ахиллес. Казалось, что его носят по полю боги ветров, а не его собственные ноги. — Автомедон! — позвал он не своим голосом. Одна из колесниц, вынужденных ждать конца рукопашной схватки, вспорхнула на холм. Патрокл быстро осмотрел Ксанфа и Балия — те с какой-то странной нежностью смотрели на хозяина. — Езжай в лагерь. Наложи жгут, я… я потом горечавкой прижгу, — сказал Ахиллес, не поворачивая головы. — А ты гони! — Куда?! — Авмтомедон ответил ему воплем. — За кем увидишь! — Ахиллес, да послушай ты меня, это царапина!.. — Патрокл выругался: там, где мгновение назад стояла его колесница, была только смятая трава. — Эпигей! Пусть его кони были не такими быстрыми, как Ксанф и Балий, но Патрокл на них не мог жаловаться. Они взлетели на холм, и он, слегка пошатываясь — от усталости, а не от кровопотери, что бы не надумал себе Ахиллес! — встал рядом с Эпигеем. — За ним, — сказал Патрокл: броня и колесница работы Гефеста сияли на поле, как блики солнца на воде, неумолимо приближаясь к сбившимся в отряд бегущим противникам. — Не слушаешь ты мудрых советов, — цыкнул Эпигей, но поводья тронул. — Даль мальчишке поразвлечься. — «Развлекался» он в начале боя, — выплюнул Патрокл. — А теперь начал сходить с ума… Судя по тому, что несколько мужчин, отбившихся от группы, уже остались лежать на земле от ударов копья Ахиллеса — переставать он не собирался. Патрокл видел, что Ахиллес бросил колесницу. Воин в блестящей броне, с гребнём из белого конского волоса, упал перед Ахиллесом на колени — так делают, когда молят сохранить себе жизнь и готовы сдаться в плен. Патрокл не хотел проверять, вспомнил ли об этом Ахиллес. Благо, Эпигей довёз его быстро — Эпсилон и Зета бежали так быстро, что Патрокл почти не чувствовал ударов их копыт о землю — и остановился прямо рядом с Ахиллесом. Патрокл спрыгнул и положил ладонь поверх руки Ахиллеса, которой он сжимал копьё. — Что ты… я же сказал, чтобы ты ехал в лагерь! — огрызнулся Ахиллес, но в его голосе не было злобы — только ужас, непонятно откуда берущийся. — Хорошо, что ты не царь, — фыркнул Патрокл и стащил шлем с головы Ахиллеса. Волосы вокруг лица свалялись и спутались. На лице Ахиллеса, в основном там, где его открывали прорези, виднелись пятна чужой крови — он пробил не одну и не две артерии, — а его верхняя губа поднялась, обнажая зубы, такие белые на фоне алого мяса. Но в складке его век Патроклу чудилось что-то плачущее. Без жуткого шлема он стал похож не на воина, а на испуганное дитя. — Ох, Ахиллес… — Патрокл устало улыбнулся и, перехватив его шлем одной рукой, прижался лбом ко лбу Ахиллеса. Прикосновения, правда, не вышло: Патрокл свой не снимал. — Всё уже кончилось. Он сдался. Нам нужно вернуться к остальным. Думаю, после такого приветствия никто больше не сунется… — …ты… — Ахиллес бросил наземь щит и копьё и, когда помог Патроклу снять щит, лизнул большой палец — помогло не сильно — и стал пытаться стереть кровь с кожи вокруг его раны. — Ты видел, кто это был? Я… я достал его, да?.. — Я не видел, — Патрокл покачал головой, но высвобождать руку не стал: лучше уж Ахиллес займётся этим, чем продолжит гнаться за уже сдавшимся противником. — И мне всё равно. Уверен, я сегодня нанёс ран куда больше, чем он. Не вижу смысла взыскивать… дыши, Ахиллес, и постарайся расслабиться. У тебя такое лицо, что твой пленник умрёт от страха умрёт… плохой ответ на мольбу выйдет. — И… — Ахиллес отнял руки и стал выламывать свои пальцы. — И ты тоже боишься… этого лица? — Честно? Да, — Патрокл погладил его по щеке. — Но это всё ещё твоё лицо, и я люблю тебя. Даже когда побаиваюсь…