Ревность богов

Патрокл хмурил брови и кривил губы, когда Ахиллес наносил тёртый корень на его рану. Ахиллес хотел бы шептать ему успокаивающие слова, как делал бы сам Патрокл, но вместо этого кусал внутреннюю щеку до тех пор, пока на ней не отпечатались зубы. Он пытался сосредоточиться на том, как правильно класть бинты, но это не помогало. Его всё равно душила мысль, что это из-за него возлюбленному больно. Если бы Ахиллес был лучше — его бы не задело. А теперь он сам причиняет ему боль, хотя это его ошибка, и если кому и страдать — то только ему… — Наверное, шрам останется… — только и выдавил Ахиллес. — По-хорошему я должен был заработать пару шрамов ещё под Орминием, так что… долго же меня щадили, — Патрокл усмехнулся и покрутил рукой, проверяя, можно ли ей действовать. Ахиллес стал собирать припарки и бинты обратно в кожаную сумку. Он твердил себе, что руки дрожат от прохлады: от моря тянуло холодом. — Есть будете? — Эпигей сунул голову в палатку. — Да… да, надо бы, — кивнул Патрокл. — Как там Телеф? — Да никак. Сидит молча и глаза отворачивает. Я из-за него уже два раза с фиванцами спорил. Пленников взяли немного: большая часть убежала, а тех, кого брали, брали в основном фиванцы. У них оказались разные обычаи: своих мирмидонцы оставляют сидеть у костров с некрепко стянутыми руками, чтобы от товарищей отличить, а фиванцы сгоняют в одно место. Ахиллесу не повезло: тот командир, который упал перед ним на колени, оказался здешним царём, и фиванские воеводы, похоже, решили, что за смерть своего царя им позволено забрать другого… Не то чтобы Ахиллесу было дело до Телефа. По-хорошему, он должен был отдать его Менесфию — он старший и по крови, и по положению, и сумел бы распорядиться Телефом к общей выгоде… но сегодня ему не было дела до этой «общей выгоды». И, к тому же, его грызла обида за то, что Менесфий — царь! — решил отсидеться, пока его люди кровь проливали. Терсандр погиб. В одном из трупов, когда их везли для похорон, Ахиллес узнал своего старого учителя гимнастики. Патрокла, в конце концов, ранили. Обойдётся Менесфий без почестей. А если о них напомнит сам — Ахиллес не был уверен, что сдержится и не положит его рядом с мизийцами. — Пойдём? — Патрокл мягко позвал его. — На тебе лица нет. Если поешь — станет легче. — Мне сейчас кусок в горло не полезет, — замотал головой Ахиллес. — Я лучше здесь полежу. Принеси вина, как закончите. — …ладно, поговорим после ужина, — в пронзительном взгляде Патрокла ему чудилась укоризна. — Отдыхай. Патрокл вышел из палатки, запахнув полог. Ахиллес тяжело выдохнул, растянулся на одной из лежанок — их здесь четыре, и придётся раздобыть пятую для Телефа — и, повернувшись спиной ко входу, стал ждать. Телеф, когда сдавался, сказал, что он не хотел. Что услышал от Аполлона, будто «придёт войско, которое разрушит великое царство», и лишь поэтому решился вступить в бой. Что, будь его воля, он бы не поднял оружия — он знал, что его единокровный брат связан клятвой Елене, и не стал бы мешать ему в исполнении… с чего он взял, что его Мизия, великая разве что покровами сорных трав, была царством из пророчества, Ахиллес так и не спросил. По крайней мере, Телеф не раздражал. С тех пор, как его привели, он сидел, уставившись себе под ноги, сгорбив могучие плечи, и молчал. Видят боги, Ахиллес на себя раздражался более чем достаточно… Он не знал, сколько пролежал, пока Патрокл не вернулся. Он что-то говорил про Телефа, но по складке между его бровями Ахиллес понимал — поговорить он хотел совсем не об этом. Поэтому он пропускал мимо ушей всё, что Патрокл говорил, чтобы успокоить себя, и ждал, ждал… — …и, уж прости мне нравоучения… на будущее — не стоит бросаться прямо в противника, не поглядев, готов ли кто-то последовать за тобой, — начал Патрокл с этой своей мягкой укоризной. — Хорошо я рядом был… но я даже сосчитать не могу, сколько раз ты был на волоске от гибели. — А что тебя удивляет? — Ахиллес выдавил кривую улыбку. — Боги говорили, что я погибну молодым? Вот и не спорь с ними. — Это не повод кликать смерть раньше. Мы даже ещё не в Трое, — Патрокл нахмурился, но всё-таки положил ладонь на щёку Ахиллеса. — И… ты правда так сильно испугался за меня? Ахиллесу было нечего ответить. Что ему сказать? Правда в том, что Ахиллес уже толком не помнил, что было на той разведке: сначала на них напали и они бились, потом он увидел боль на лице Патрокла и кровь на его плече… и всё словно красным туманом покрыло. У Ахиллеса в тот миг не стало рассудка. Только плотный комок ярости и ужаса от мысли, что Патрокл может погибнуть. — Ахиллес, я… я не пытаюсь тебя осудить, — теперь Патрокл обнимал его лицо обеими ладонями. — Просто… даже я едва тебя узнавал. Словно тобой овладело безумие. Фиванцы теперь считают, что ты — возрождённый Геракл… — лицо Патрокла осветила короткая улыбка, которая тут же погасла, — …но после Клитонима мне трудно привыкнуть к обычаям войны. — Если я не сделал ничего ужасного, то к чему этот разговор? — буркнул Ахиллес, в своём малодушии не отваживавшийся посмотреть Патроклу в глаза. — К тому, что… тебе же обещана слава, да? И, боюсь, хочешь ли ты того или нет, это значит, что судить мирмидонцев будут даже не по Менесфию, а по тебе. И о том, достойны ли мирмидонцы доверия — в том числе. — Искать доверия у противника… — цыкнул Ахиллес. — Глупо. — Может быть. Но ты сам сказал, что это будет невыносимо долгая война. Нам придётся заключать перемирия, наших людей будут брать в плен, мы сами будем брать в плен… и если мы хотим, чтобы нас слушали и с нашими людьми обращались достойно — мы должны это достоинство показывать. И бить в спину бегущим за «достоинство» не посчитают. Понимаешь, о чём я? — Но они ранили тебя… — прошептал Ахиллес. — Ты хоть представляешь, как… как невыносимо на это смотреть… — Ахиллес, это всё ещё война. Мне неизбежно будет доставаться. Если хочешь мне помочь — просто… просто будь рядом и приглядывай, чтобы мне не стало хуже, хорошо? — Тебе не станет хуже, если вокруг не будет никого, кто может сделать тебе хуже… — фыркнул Ахиллес. — Второй девкалионов потоп ты не устроишь. Не бери на себя слишком много, — улыбнулся ему Патрокл. Лежать впятером в одной палатке оказалось куда труднее, чем представлялось Ахиллесу. Эпигей из-за сломанного носа дышал шумно, Автомедон, прежде чем улечься, провозился полчаса и так громко, будто не на лежанке вертелся, а подкоп делал… Телеф, хвала богам, упал ничком и звуков не издавал. И Патрокл спал тихо, положив левую руку на живот Ахиллеса. Он уснул быстро. Как бы он не повторял, что это «царапина», крови он потерял довольно много… Даже когда Автомедон наконец-то уснул и крики чаек стали громче звуков в палатке, Ахиллес всё равно не мог заставить себя расслабиться. Он лежал с закрытыми глазами, но каждый раз, когда он был почти готов уснуть, что-то выбрасывало его из дрёмы. Этим «чем-то» был или слишком поверхностный, или запоздалый, или просто какой-то неправильный вдох Патрокла. Умом Ахиллес понимал, что рана, которая не прошла дальше кожи, ещё и быстро обработанная, не может угрожать ничьей жизни. Но всякий раз, когда Патрокл вдыхал «не так», сердце Ахиллеса словно сжимал ледяной кулак. Теперь он сам стал ворочаться. То аккуратно вёл пальцами по запястью Патрокла, чтобы нащупать пульс, то переворачивался на живот и пытался в темноте разглядеть выражение его лица. Теперь он — главный источник шума, и всякий раз, когда дыхание Патрокла прерывалось, словно бы он прислушивался, Ахиллес спрашивал себя: это из-за боли или из-за того, какой он невыносимо шумный? В конце концов, Ахиллес решил не тревожить сон возлюбленного. Надежды уснуть у него не было, поэтому он выскользнул из палатки. Воздух солёный и стылый. Песок скрипел под ногами и обжигал стопы холодом, ведь сандалий он решил не искать по темноте, чтобы не будить Патрокла. Над неприветливыми скалами Мизии занимался рассвет — такой же красный, как плечо Патрокла и руки самого Ахиллеса вчера. И корабли, вытащенные на берег, были так похожи на дохлую рыбу с его чахоточной родины. Ахиллес остановился у моря и от нечего делать стал швырять в воду камешки. Даже если это и придётся не по нраву морским богам, они будут в расчёте: Посейдон не принял его жертвы, так пусть получает камни вместо плоти. Вскоре он вместо камня наткнулся на чью-то раковину, но она тоже отправилась в море. — Что тебе сделал этот конус? Ахиллес не видел, как она появилась, но уже пора перестать этому удивляться. Мать стояла за плечом. Серебро она сняла, но покрывало на голову не вернула. Жаль. С ним она хоть на живую походила, а не на белый скелет… — Ну, здравствуй, — Ахиллес не звал её, и потому решил не прерывать своё занятие: здесь ей не Фтия, чтобы ради неё всё бросали. — Хочешь попытать удачи снова? Только меня уже представили Атридам. Интересно, что ты будешь делать с Герой!.. — Ты не собираешься извиниться? Ахиллес едва не задохнулся. Камень вместо арки упал в воду плашмя. Он всё-таки повернулся и стал вглядываться в лицо матери, надеясь найти там хоть призрак шутки. Но его не было. — …это ещё за что? — За то, что ты опозорил меня перед всем двором Скироса и двумя царями, — мать вздёрнула подбородок точь-в-точь как племянник — может, Ахиллесу лгали, и на самом деле это не он, а Менесфий её сын? — Не будь ты моим сыном, я бы спрашивала с тебя куда строже. — Так и ты меня опозорила, — Ахиллес наклонился, чтобы подобрать следующий камень. — Мы в расчёте. — Не смей говорить про мою честь как про объект торга, — глаза матери опасно сузились, но Ахиллесу уже было всё равно. После Скироса ему словно что-то отрезало. Раньше, он помнил, знание о материнской боли пробуждало в нём звериный ужас — сродни тому, что он испытал вчера, когда увидел раненного Патрокла. Но теперь… не хочет говорить — пусть не говорит. Хочет делать вид, что ничего не было — пусть делает. Только не ей требовать, чтобы Ахиллес играл в эти игры. Если хочет, чтобы он лаял по команде — могла бы взять на себя труд его приручить. А не бросить сразу после того, как вытолкнула. Теперь поздно. Ахиллес выбрал себе других хозяев. — Тогда зачем ты моей торговалась? — Ахиллес швырнул камень в море — он оказался плоским и сумел, прежде чем быть проглоченным волнами, несколько раз от них отскочить. — Только не говори, что не знала о том, что Ликомед хотел устроить со мной и своей старшей… — Не с ней. Его старшая замужем в Афинах, и её бы ты не получил. Ахиллес выдохнул сквозь стиснутые зубы. Зачем он только с ней разговаривает? Надо идти обратно. Вряд ли она последует за ним в лагерь — хотя кто её знает… но там хоть можно будет укрыться. Напомнить себе, что теперь в его жизни есть люди важнее, чем мать. Не матери он обещал свою верность, и не матери оставит всё, что имеет, когда его найдёт стрела Аполлона… — Ты умрёшь не раньше, чем погибнет старший сын Приама Гектор, — вдруг сказала мать. — Быстрой гибели можешь не опасаться: его Аполлон будет хранить до последнего. — И возьми это. Пригодится, если захочешь попросить о чём-то Зевса. Она подошла к нему и сунула в руки что-то холодное. Ахиллес почувствовал под пальцами металл и только потом поглядел вниз. Это оказался кубок белого серебра, борта которого выдавлены зигзазами молний. И впрямь годился только для возлияний — слишком тяжёл, чтобы из него пить, да и губы можно порезать… — …давно ли ты стала такой щедрой? — Ахиллес всё-таки остался, хоть и хотел уйти; дарами его никогда не баловали. — Ты — неблагодарный зверёныш, — выплюнула мать, но почему-то смягчилась — не от любви к нему, конечно, не от любви; только от собственного отчаяния. — Но боги ещё хуже тебя. Я готова помочь тебе исполнить клятву, которую ты так опрометчиво дал. Стать тебе такой же помощью, как Атридам — Гера и Лаэртиду — Афина. Под Троей сойдутся слишком много богов, и многие из них захотят отторгнуть от тебя славу. Это недопустимо. Ахиллес вздохнул. После Скироса последнее, чего он хотел — это быть обязанным матери. Но вдруг она права? Вдруг на него и впрямь обрушится ревность богов, и он — даже не царь — не сможет ничего сделать сам?.. — Если мне вдруг понадобится твоя помощь — я сам позову, — отрезал Ахиллес. — Постараюсь не беспокоить тебя по пустякам… богиня. * * * Мизийские царедворцы прибыли раньше, чем Менесфий с оставшимися фиванскими воеводами — те решили не выбирать другого царя, говоря, что у Терсандра в доме остался малолетний сын — решил послать к ним переговорщиков. Предводительствовала им женщина, подпоясанная широким поясом с бахромой и не сдержавшая недовольного лица, когда увидела, что её принимают в центре лагеря под открытым небом. — В моих землях знатной женщине неприлично являться в мужские собрания, но ради мужа я готова поступиться приличиями, — она стояла впереди, с четвёркой охранников по бокам; гружёные телеги, которые она привела с собой, остались вне черты лагеря. — Моё имя — Астиоха. Я — дочь царя Трои и жена царя этой земли. Мой муж, получив зловещий оракул, отправился к побережью во главе войска. Если он ещё жив — я хочу его обратно, а за исполнение желаний я плачу щедро. Ахиллеса тянуло сказать, что этот «зловещий оракул» предназначен не им, но он пока что молчал. Не ему говорить, когда здесь Менесфий и фиванские воеводы. Он и другие воины, которых переговоры застали врасплох, сидели вокруг костра. О том, чтобы переговорщики ушли за полог шатра, не было и речи: может, фиванцы и стерпят, но по обычаям фтийцев решения, могущие касаться всех, принимались открыто. Ахиллес хотел было уйти, но Менесфий бросил короткий взгляд на него и покачал головой. Ах, да. Пусть его племянничек и царь, но против воли забрать у Ахиллеса пленника не мог. Мог только попросить. И Ахиллес даже отдал бы… потрудись он вытянуть вчера жребий, а не отсиживайся, пока Патрокл там кровью истекал. — Радуйся, Астиоха! — начал Менесфий — как царь, он говорил раньше воевод. — Что же твой муж не справился о том, что в нашем союзе состоит его брат? У нас нет злобы на Мизию, и мы не собирались лить кровь. — Не было, — поправил его самый угрюмый из фиванских воевод. — Пока его люди не убили царя Терсандра. Мы, его поверенные, теперь связаны местью. — Я видела по дороге поле боя, — безразлично бросила Астиоха: слова про месть её не напугали. — Оно черно от крови. Своё отмщение вы нашли. Я предлагаю богатый выкуп за своего мужа и за всех, кого пощадили ваши копья… и за то, чтобы вы ушли с берегов Мизии. Вокруг костра пронёсся ропот: пусть вчера мизийцев полегло втрое больше, чем их людей, но Астиоха говорила с таким вызовом, будто всё ровно наоборот. Ахиллес вгляделся в её лицо. Глаза у неё чистого, нечеловечески-синего цвета, а в буйных чёрных кудрях, стянутых лентами, виднелись первые седые нитки. Чем-то похожа на мать. — Царица, ты говоришь так, будто не знаешь, кто вчера победил, — Менесфий криво улыбнулся. — Почтение стоит дороже золота, и в любой день я предпочту благодарность союзников тебе. Фиванцы чтят меня, ты — нет. Почему я не должен просто казнить всех пленников, включая твоего мужа, чтобы воеводы из Фив были довольны, а ты узнала цену дерзости? Теперь ропот был направлен на Менесфия. Ахиллес скрипнул зубами. Он правда такой дурак? Это на юге дозволялось казнить рабов без суда и следствия. На севере нет — на севере даже скотину без нужды бьют только жестокие глупцы. Да и Телеф уже ел под его кровом — пусть и кровом тем была палатка, — и Ахиллес не собирался лишний раз гневить богов, убивая тому, кому оказал гостеприимство… Астиоха замерла на мгновение, прислушавшись к недовольным шёпоткам, и улыбнулась полными губами. — В таком случае нам не о чем говорить. Не хочешь моей дружбы — станешь врагом. Приам будет безмерно рад, узнав, что вместо тысячи кораблей под Троей ему придётся иметь дело с раскиданными Аполлоном отрядами… — Даже мужа бросишь? — Ахиллес всё-таки поднялся на ноги: Патрокл, конечно, предупреждал, что мирмидонцев будут судить по нему… но вот уж не думал, что придётся исправлять за Менесфием. — Он — мой пленник, а не менесфиев. Хочешь его выкупить — договаривайся со мной. Астиоха посмотрела на него, недоверчиво склонив голову. Похоже, не могла понять, как он — совсем мальчишка; конечно, теперь все будут думать, что он мальчишка, потому что ему не дали обрезать волосы! — может быть тем, кто взял её мужа в плен. Да и пусть думает, что хочет. Единственное, что Ахиллес знал наверняка — Менесфий ему теперь должен. — Дай мне увидеть его. В отличие от Менесфия, Ахиллес не был обязан говорить у всех на виду. Он позвал Астиоху и двух её стражей с собой — нечего по чужому лагерю толпой ходить — и подвёл её к своей палатке. Он заглянул внутрь. Телеф, свернувшийся чуть ли не вдвое, лежал на своей лежанке. Руки ему развязали ещё вчера, но бежать он не пытался. — Просыпайся, — сухо бросил Ахиллес. — Жена за тобой пришла. Патрокл принёс Астиохе взятый у кого-то стул. Ахиллес сел на спил дерева, вкопанный в песок, Телеф — подальше от него, но недостаточно, чтобы это приняли за побег. Астиоха при виде мужа сделала облегчённое лицо, но обнимать его не бросилась. И хорошо. Ахиллес не готов представлять, как их с Патроклом видят со стороны… — С тобой… хорошо обращаются? — спросила жена. — Не хуже, чем в святилище Афины Тегейской, — Телеф слабо улыбнулся. — Вот твой муж, — Ахиллес закинул ногу на ногу. — И вот что бывает, когда вас обманывают боги… мы здесь не из-за Мизии. Мы из-за Трои, но буря принесла нас сюда… не удивлюсь, что ваш оракул и наш сход с курса — дело рук одного бога. — И что ты предлагаешь? — спросила Астиоха: с ним она говорила мягче, чем с Менесфием. Ахиллес задумался. Никто не осудит, если он возьмёт вещи и отпустит Телефа… но, с другой стороны, какой в этом толк, если они не доберутся до Трои? Аполлон может дурачить их до скончания вечности. Но если он покровительствует Трое, и Телеф — муж троянской царевны, то от него город жены не скроешь… по крайней мере, Ахиллес ни от Каллиопы, ни от Клио не слышал, чтобы Аполлон устраивал настолько продолжительные помрачения разумов. К тому же, он уже пообещал Атридам, что будет помогать общему делу всем, что в его силах. И прославиться как человек, нарушающий свои обещания, Ахиллес точно не хотел. — …если я сумею убедить остальных, то мы возьмём вещи и выдадим всех, кого взяли в плен, кроме твоего мужа, — решился Ахиллес. — Он будет жить при мне, как гость, и укажет нам направление в Трою. И как только мы окажемся на нужном берегу — я отправлю его тебе. Решай, царица. — И либо я остаюсь при муже и предаю брата, либо… — пробормотала Астиоха, глядя себе под ноги. — Разве это предательство? — Ахиллес поднял бровь. — Что-то я не видел, чтобы наш удар сдержали троянцы. Не будет зла, если ты не станешь разрываться между двумя домами и выберешь тот, где готовы тебя защищать. Астиоха вздохнула и поглядела на Телефа. Телеф искоса посмотрел на Ахиллеса — зрачки у него расширены: после вчерашнего он его боялся — и кивнул супруге. — …что же, — она хлопнула ладошами. — Ты прав. Приам мог всего этого избежать, если бы хотел… а за его избалованного сынка я страдать не готова. Мой дом — Мизия, а не Троя. Я готова на это… и готова удержать свой народ от помощи Трое. Ты прав: вчерашних погибших уже слишком много, и я не хочу скармливать брату ещё больше. — Можешь побыть здесь вместе с мужем, — Ахиллес встал на ноги: она, может быть, и попыталась бы увести одного Телефа… но Телеф вряд ли бросит своих людей в плену, прекрасно понимая, что это он завёл их в ловушку. Был бы готов — не стал бы виниться, говоря про «пророчество». — Я скажу, когда всё устрою. Менесфий и воеводы разойтись ещё не успели. Ахиллес изложил дело так сжато, как смог, и ждал ответа. Среди фиванцев начались споры: видимо, они уже надеялись продать пленников. Мирмидонцам решать проще. С конями и так столько мороки, что лишние голодные рты ни к чему, и лучше уж расстаться с ними сейчас… — Ещё раз, — кто-то из фиванцев поднял руку, и все они прервали обсуждение. — С чего нам нужен Телеф, чтобы дойти до Трои? — Потому что он уже связан с ней узами брака, и его Аполлону обмануть будет не так легко, — терпеливо повторил Ахиллес: все эти разговоры уже начали ему надоедать, но он напомнил себе, что затеял их первым. — К тому же, Астиоха пообещала, что мизийцы не вступят в войну. — А что Телеф? — А Телеф — сын Геракла, — отрезал Ахиллес. — Как и царь Родоса. Он не хочет мешать брату исполнять клятву. Дольше всего искали пленников по рядам фтийцев. Мизийцы не могли точно знать, сколько их было, но первую же сделку в их пользу пятнать недоимкой никто не хотел. Убедившись, что в стане врага остался только Телеф, Астиоха велела слугам снимать вещи с повозок. Первым выступил Менесфий, но царица жестом отвергла его и сжала руку Ахиллеса. Он поклялся, что отправит Телефа невредимым и не будет требовать за него ещё один выкуп, а Астиоха — что их люди не поддержат ни Приама, ни его сыновей. Затем супруги простились. Астиоха направилась к лёгкой дорожной колеснице, Телеф в сопровождении Автомедона — к палатке Ахиллеса. Добычу решено было разделить поровну между теми, кто расстался с пленниками, включив даже Ахиллеса. Ему достался недурной треножник — будет в чём руки мыть после очередной стычки, — но Ахиллес больше всего хотел съесть чего-нибудь и задремать, положив голову на плечо Патрокла. Но, когда с разделом добычи было покончено, в общий круг вдруг вышел Алкимедон, глядящий исподлобья на Менесфия. — Друзья из Фив, мы вас не держим. Тут дело только для фтийцев. — …что у тебя? — спросил Менесфий, закатив глаза. — Ты, помнится, никого не отдавал. — Я не за добычей, — цыкнул Алкимедон и указал на него рукой. — Пелей, конечно, поручил нас тебе… но я не собираюсь идти за тобой! — Это ещё почему? — спросил Менесфий, сузив глаза. — Потому что ты чуть нас в тиски на ровном месте чуть не загнал. И говорил так, будто кто-то во Фтии согласится переступить божеские законы, потому что тебе царицыно обращение не понравилось! Не переменился ты с детства. — Какая тебе разница, переменился я с детства или нет? — Менесфий надменно вздёрнул подбородок. — Я всё ещё представляю царя! — Но ты не царь! А представителя можно выбрать, ты не богами освящён, — Алкимедон вдруг подошёл к Ахиллесу и прежде, чем тот успел отшатнуться, воздел его руку. — И я уж лучше пойду за тем, кто знает, куда идти, и не дал тебе нас сгубить! Мой голос за Ахиллеса. Ахиллес подавился вдохом. Он смотрел на лицо Алкимедона — ворон кладбищенский, а не человек — и понять не мог, зачем он это делает. Разве одно его предложение доказывает, что он лучше Менесфия? И, может, Алкимедон не за него голосует, а против Менесфия?.. — …а ведь он прав, — конечно, кивнул Пизандр. — Когда он у тебя был не прав? — спросил кто-то с издёвкой. — Никогда, — Пизандр сделал вид, что насмешки не заметил. — Если бы не Ахиллес, то мы вчера потеряли бы больше людей. Я тоже требую голосования, и мой голос — за него. — Ладно. Хорошо! — Менесфий воздел обе руки, и Ахиллес видел, как гневно раздувались его ноги. — Не в моих обычаях отказывать моему народу. Но только помните, что нам жить после войны. Фетида покинет город, но Сперхий останется… Взывания к отцам всегда наводили скуку. Ахиллес мог бы об заклад побиться, что четверть людей, которые голосовали против Менесфия, проголосовали бы за него, если бы он не помянул отца… мечта об ужине становилась всё дальше и дальше. Благо, пока все раскладывали черепки битых дешёвых горшков по двум стопкам, у него было время, чтобы сесть у огня и хоть руки погреть. Патрокл сел рядом и приобнял его за плечо. — …это ты их надоумил? — спросил Ахиллес, наполовину всерьёз, наполовину — просто чтобы не молчать. — С чего ты взял? — Патрокл, судя по улыбке, шуточную сторону прочитал сразу. — Может, вы с Алкимедоном спелись, пока в Додону ходили, — Ахиллес пожал плечами. — Просто… как-то слишком резко вышло. — Может, это благословение и для всех нас, и для Менесфия. Ты показал, что можешь защитить нас и в бою, и на переговорах. И у Менесфия не будет возможности наделать глупостей, которые ему будут припоминать всё правление. Все в выигрыше. — Или в проигрыше, — буркнул Ахиллес. — Он хоть с Пелеем везде ходил. Знает, когда и что говорить… даже если не хочет. Это я — дворовая собака. — Которую учили Каллиопа и Клио, — напомнил Патрокл. — И их науке я бы доверял больше, чем пелеевой… — Эй, Менетид! — они повернули головы на звук; Евдор махал Патроклу рукой. — Ты от голоса отказываешься? — Я же чужеземец, — Патрокл не любил говорить этого вслух, и потому его голос звучал напряжённо. — Так и мы не во Фтии! — Иди-иди, — Ахиллес похлопал его по плечу. — Утешь Менесфия черепком. Потом подсчитывали голоса. Ахиллес ждал конца собрания, откровенно позёвывая. Зачем всё это было нужно? Да, Менесфий с тех пор, как их отрезало от остальных, вёл себя не так, как ждут того от царя. Но что это меняет? Он всё ещё сын Сперхия и потомок Антигоны с Евритионом. А Ахиллес — сын чужака и чужой богини, которая им не принесла ничего, кроме голода и разрастающихся скотомогильников… — Пелид, чего расселся? Нам царь нужен не чтобы сидения грел, — Ахиллес вдруг почувствовал, как Пизандр, нацепивший на лицо широкую улыбку, вдруг потянул его вверх. — А ну иди и скажи пару слов! — Я… что? Ахиллес не поверил. Не верил до тех пор, пока его не подвели к двум кучкам черепков на песке и не указали пальцем, где чья. И кучка, посвящённая ему, была, самое меньшее, на четверть больше менесфиевой… племянник смотрел на него таким злобным взглядом, будто мечтал в горло вцепиться. Ахиллес мог бы утешить его, сказав, что его «царствование» в любом случае будет недолгим. Но не станет. — …вы что, вы взаправду? — Ахиллес тронул носком сандалии черепки. — Взаправду, — кивнул Алкимедон. — Уж извини, но венцов у нас нет. Водрузить на голову нечего. — Я… э-э… благодарю вас за доверие, — начал Ахиллес, попытавшись сделать свой голос твёрже: он всё ещё не верил, что всё происходит взаправду, но людям незачем иметь дел с его неверием. — Я обещаю хранить ваши жизни и имущество, как своё собственное, и слушать тех, кто не согласен со мной, так же, как тех, кто согласен. Я не буду чинить несправедливости ни в суде, ни в переделе добычи, и не стану требовать от вас нарушать законы богов и людей. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы не разделили мою судьбу. — Это какую? — всё-таки не удержался Менесфий. — Стать великими? Ахиллес едва подавил порыв обнажить зубы в оскале. — Умереть молодыми. * * * — Даже не знаю, поздравлять тебя или оплакивать, — с кривой улыбкой сказал Эпигей. Вот кому Ахиллес завидовал, так это ему. Эпигей всё собрание проспал и теперь, когда сам Ахиллес готов вспоминать Пелион и снова жрать сырое мясо, выглядел преступно сытым и свежим. Хоть в предательстве и неуважении к царю обвиняй… Царю. Царю! Слово странное. Слово чужое. Ахиллесу оно не шло. Ни в одном из его жребиев не было речи о том, что он будет царём… пусть и «царствование» его заключается в получении указаний от Атридов и разбирательствах, которыми другие ленятся заниматься. Но как странно это на язык ложится — «царю»… Ахиллес не чувствовал себя царём. Он всё ещё жил в тесной, выставленной только для сна палатке с четырьмя другими мужчинами, из которых хотел бы только одного, сам нарезал себе мясо — можно, конечно, было озадачить Телефа, но теперь он ему не пленник — и сам сыпал зерно титанам. Что в этом «царского»? Ничего. И всё-таки… — Знаешь, я так глупо себя чувствую… — признался Ахиллес Патроклу, когда Эпигей и Автомедон с другими мужчинами пили у костра, но после всей сегодняшней беготни Ахиллес так и не заставил себя выйти. — Всё детство обижался, что Пелей называл своим наследником не меня, а Менесфия. А теперь готов на Менесфия огрызаться за то, что нас местами поменяли… Патрокл слушал молча и перебирал ему волосы. Из-за этих волос он кажется мальчишкой — а его всё равно предпочли Менесфию… не просто так. Не просто так, конечно. Это значило, что теперь доставать будут не Менесфия, а его. И всё-таки… — Потребую себе вторую палатку, — решил Ахиллес. — Отселим туда Эпигея с Автомедоном… и Телефа тоже. И будем только вдвоём. — Это было бы кстати… — в голосе Патрокла он слышал улыбку; его ладонь легла на бедро Ахиллеса. Правда, мечты о второй палатке пришлось отложить: после переговоров с Астиохой у них не осталось причин быть на этом берегу, и корабли должны отправиться в Авлиду. Мирмидонцы как будто насмехались над ним: чуть что им не по нраву — звали его, и Ахиллесу приходилось решать мелочные споры между микенскими — люди с тех кораблей, которые ссудил Нестор, вели себя поспокойнее — моряками и своими людьми. Когда корабли, наконец, отошли от берега, Ахиллес всё равно не находил покоя: вглядывался в небо, ожидая, что Аполлон снова что-нибудь выкинет… К счастью, его опасения не оправдались. До Авлиды добрались все корабли. Её берег был так же тёмен от вытащенных на берег судов, как в первый сбор: видимо, другим повезло больше, чем мирмидонцам и фиванцам. На этот раз им досталось место на краю поля. Следить за тем, чтобы люди соблюдали в лагере хоть какой-то порядок и оставили достаточно место для собраний, и предупредить чиновников из Авлиды, что они в прошлый раз получали разрешение на выпас коней, пришлось тоже ему. Что хуже всего, подобие «агоры» теперь было под боком у Ахиллеса: люди должны знать, где его искать. Под конец этих «разбивок» Ахиллес чувствовал себя как губка, которой Арка тёрла стены и, закончив, бросала в сосуд с водой, поднимая тучу брызг. Но, как назло, явился кто-то из микенских посланников — этого Ахиллес помнил только по золотым кольцам, которыми он перетягивал бороду — и спросил, где искать Менесфия… — Там, — Ахиллес большим пальцем указал на палатку, стоящую напротив его собственной. — Но если ты ищешь царя, то теперь это я. — А тот юноша… погиб? — посланник дёрнулся: лицо у него дёрганное, словно каждая новость, даже самая безобидная, вселяла в него тревогу. — Всё с Менесфием в порядке, его просто низложили. У нас так можно. — Царь Агамемнон ждёт сегодня на пире царя мирмидонцев… кем бы он ни был… — посланник позволил себе взгляд в сторону, но тут же снова уставился на Ахиллеса. — И выражает радость по поводу вашего возвращения. Ахиллес вздохнул. Ахиллес понимал, что тому, кто ссудил им двадцать кораблей, не отказывают, но как же не хотелось!.. — Передай царю мои благодарность и ожидание встречи. И, не ожидая ответа посланца, развернулся и пошёл к палатке Менесфия. Он с Евдором и ещё тремя незнакомыми молодыми мужчинами — ни один из которых в ту злосчастную разведку не ходил — расселся на циновках, которые клали под лежанки, и играл в кости. — О, — его лицо осветила издевательская улыбка. — Чем обязан визиту нашего царя? Уж прости, дядя, что не поднимаюсь, не хочу головой сбить полог с жерди… — Собирайся, — бросил Ахиллес, чтобы прервать словесный поток. — Агамемнон звал. — На будущее: он звал тебя, — Менесфий назидательно поднял палец. — До остальных мирмидонцев ему дела нет, и тратить свой стол ни на кого другого он не будет. Разве что поверенного с собой возьми, всё-таки ты не обычный ратник, чтобы ходить в одиночку… — Вот и собирайся. — А Менетида ты куда успел деть? Ахиллес скрипнул зубами. Он не хотел тащить Патрокла: он, человек простой, благосклонности от «высоких владык» не дождётся. Да ещё и заставлять его встречаться с царевичем города, откуда он изгнан… но какой у него выбор? Он ведь уже говорил Одиссею и Диомеду, что Патрокл — его поверенный, и все будут ожидать, что при Ахиллесе кто-то будет… Благо, Патрокл согласился. И Ахиллесу казалось, что на царя тот похож куда больше него: высокий, с расправленными плечами, на которых одежда сидела хорошо, и со спокойным лицом… Ахиллесу пришлось надеть длинные одежды, как принято среди жрецов и выбранных служащих. Пусть хитоны матери и короче скироских на ладонь, всё равно он опять чувствовал себя не собой. Его даже потянуло прикрыть волосы краем плаща, чтобы в глаза не бросалось, что они непозволительно длинные… Глупости. Его уже таким видели. Теперь не укроешься. Идти в город не пришлось. Перед одними из ворот разбили шатёр из плотной ткани, и там, на возвышении, поставили длинный стол. Во главе сидел Агамемнон — резкое лицо, будто запавшие глаза и жёсткие, как проволока, светлые волосы не скроешь никакой роскошью одежд. По правую руку от него — отдалённо похожий, но куда более хорошо сложенный и миловидный, чем брат, Менелай, и по левую — Одиссей. — Пелид, — хорошо, что все — включая низкорослого, с заросшими кудрявыми волосками руками Аякса Оилида из Опунта — смотрели на Ахиллеса, а не на Патрокла за его плечом. — Талфибий сказал, что ты теперь царствуешь над мирмидонцами. — Предводительствую в походе, — поправил Ахиллес: хватит с него ложных впечатлений. — И только теми, кто поселился во Фтии. Но в целом можно и так сказать. — А твой племянник? — спросил Нестор, подняв брови. — Он в порядке, просто низложен. В отличие от Терсандра… — Вот и правильно, — Нестор откинулся на спинку кресла. — Я всегда говорил Пелею, что это не дело — отдавать предпочтение внуку, да ещё и через женщину, когда у него есть родной сын. Он так только Зевса прогневит. Вот и правильно, что они тебя выбрали. Ахиллес криво улыбнулся. О, знали бы они, что для Фтии «правильным выбором» было бы выставить Пелея, как только он признался, за что его с Эгины погнали!.. Патроклу пришлось отправиться за стол к другим провожатым. Ахиллес увидел, что он подсел к юноше, чьи глаза он видел у Астиохи — должно быть, Тевкр Теламонид, Патрокл о нём говорил… Ахиллесу пришлось сесть с его старшим братом, больше похожим на быка, чем на человека. На юге одержимы кровным родством и смотрели на них так, будто то, что их отцы были братьями, должно сделать их друзьями навек. Пока все были не слишком пьяны, Ахиллес рассказал о стоянке в Мизии и о сделке с Астиохой. Выпили сначала за упокой Терсандра, потом — за Афину, чтобы «не дозволила женскому коварству отравить его успех». От такой формулировки хотелось не пить, а выплеснуть вино наземь, но Ахиллес заставил себя этого не делать. Пока что ему лучше сидеть молча, кивать и не привлекать к себе внимания. К счастью, это нетрудно: все набрались, и за Ахиллесом приглядывал только Феникс, который уговорил Паламеда с Эвбеи подпустить его поближе к воспитаннику. — Как я рад, что с тобой всё в порядке… — Феникс пьяно улыбался и гладил его по руке — Ахиллес думал только о том, что готов на всё, чтобы его сейчас гладил Патрокл. — Я, когда нас прибило к Лесбосу, думал, что от страха за тебя с жизнью расстанусь!.. У меня три корабля раскололо, и я боялся худшего… — Хватит, — всё-таки выдохнул Ахиллес. — Ты думаешь, я за себя постоять не могу? Могу. Трать сердце на что-то получше. — Злые слова, — вздохнул Феникс. — Я думал, что хоть царские почести тебя смягчат… — Мы не южане, чтобы видеть одни почести. Блюда меняли так часто, будто они не в походе. Ахиллес почти ничего не трогал — на него то и дело смотрели так, словно пытались забраться ему под кожу. Он не смог бы вспомнить, сколько блюд сменилось до того, как на стол подали обычную печёную оленину. Ахиллес с облегчением подумал, что наконец-то они догадались подать человеческую пищу. Он попробовал. Мясо было и жестковатым, и сочным одновременно. — А вот этих оленей, дорогие друзья, я подстрелил своею рукой! — Агамемнон едва ли не раздувался от самодовольства. — Видели бы вы, как красиво пал один из них, как склонил голову… и Артемида не выстрелила бы лучше! Ахиллес краем глаза увидел, как кто-то из царей — Аскалаф: его Ахиллес запомнил, потому что Алким к нему и его близнецу убегал — со звоном отложил прибор и уронил лицо в ладони. Над столом повисла неприятная тишина, и даже сидящие отдельно приближённые затихли. Ахиллес продолжал есть бездумно, как лошадь пьёт воду, пока Феникс не шлёпнул его по руке. Ахиллес уставился на него. Феникс отодвинул его тарелку, чтобы он увидел разрез. Ахиллес отрешённо подумал, что старая кляча, скармливая ему сырых львов, добился ровно того, чего не хотел. Ведь если бы ему не показали; не ткнули носом, как щенка — он бы так и не понял, что пьёт не мясной сок, а кровь.