Ревность богов

Полог палатки не двигался. Это стало похоже на ритуал. Каждый раз, когда Ахиллес открывал глаза, он первым делом смотрел на Патрокла, а потом — на полог. Так странно видеть его недвижимым. Ткань ведь не натянешь, как кожу на тамбурины, и она должна давать складки от малейшего ветерка… В том-то и дело, что даже «малейшего ветерка» не было. — Я говорил с Тевкром, — в отличие от Автомедона, Патрокл не шутил над его привычкой смотреть на полог — когда он заставал его за таким, то просто подсаживался рядом и давал положить голову себе на колени. — Он сказал, что при таком штиле саламинцы не смогут вернуться на остров… — Дойдут до Аттики и оттуда переправятся, — отмахнулся Ахиллес. — Корабли у них собственные. Они не станут их бросать. Сейчас Ахиллес как никогда радовался, что Пелей потянул за старые связи и не отдал за корабли ничего. Нестор, уважая старую, мхом поросшую дружбу, не будет ничего требовать, Агамемнон с самого начала отказался от неустойки… да и даже если не отказался — за двадцать кораблей заплатить проще, чем за пятьдесят. Конечно, это глупо: кончать поход, в который собралась тысяча кораблей из почти всех хоть сколько-то значимых городов, только потому что с ветром не повезло. С другой… Ахиллес не знал, что хуже — кружащий звёзды Аполлон или его сестра, смеющаяся этим безветрием в лицо. Справедливости ради, Атриды пытались что-то сделать. Ещё на третий день безветрия Менелай созвал всех, кого мог — и царей, и приближённых, и даже тех ратников, которые рядом оказались — на жертву. Артемиде тогда зарезали целое стадо тёлок. Молился Менелай. Может быть, и платил тоже он — его брат с безучастным лицом переваливался с ноги на ногу и говорил так мало, что про его присутствие легко забыть. Ахиллес почти забыл, что он был там. Пока прорицатель Калхас — тощий, с водянистыми глазами навыкате и угрюмой складкой губ — не шепнул тому что-то на ухо, и Агамемнон, побагровев, не сбежал прямо посреди пира. Об этом побеге, кажется, все забыли. Ахиллес одно время пытался держать его в уме, чтобы когда-нибудь отловить либо Калхаса, либо Агамемнона, но всё руки не доходили. Разбирательств на повышенных тонах ему хватало и с мирмидонцами. — Мы пришли на войну, а не торчать на чужом берегу из-за одного царька! — шипел Менесфий; впервые в жизни Ахиллес с ним согласен, потому так тяжело спорить. — Надо забирать коней и уходить. — А как ты с Пелеем объясняться будешь? — огрызнулся в ответ Ахиллес. Вот уж не думал, что придётся вооружаться отцовским именем… но Пелей далеко, его гниль — в прошлом, а урезонить Менесфия и всех, кто с ним согласен, надо здесь и сейчас. — Скажешь, что нам не подул ветер по заказу, вот мы и бросили тех, кому пообещали помощь? Я бы на его месте за такое в лицо плюнул, честное слово. — Тебя послушать, так лучше ждать и загубить всех коней! Менесфий и тут прав: каждый день бездвижного полога значил, что им приходится проверять терпение авлидцев. Пастбища им давали с расчётом на короткую стоянку. И рано или поздно придётся либо искать корм — и потратить даже больше, чем если Агамемнон обозлится и потребует возместить за корабли, — либо уходить отсюда… — Ладно, — Ахиллес в примиряющем жесте поднял ладони. — Я пойду и поговорю с Агамемноном прямо сейчас. Всё равно он задолжал объяснения… — Мне сходить с тобой? — тут же спросил Патрокл — с тех пор, как Ахиллес взял его на тот пир, он стал первым спрашивать, нужен ли ему. — Нет, не надо. Придётся ругаться. Перед тобой потом стыдно будет… Шёл Ахиллес в гефестовом доспехе — не потому что хотелось печься под слоями металла и кожи, но чтобы напомнить, что его, воина из пророчества, со счетов не сбросишь. Из-за волос шее было жарко. Ахиллес утешал себя, что, когда он будет выходить на бой, ему придётся куда хуже: они слишком длинные, чтобы носить их поверх панциря, как делали остальные, поэтому приходилось заплетать их в косу и надевать доспех на них сверху. Ахиллес развлекал себя, думая, как обрушится на Агамемнона. Во-первых — за то, что он, вроде не глупый человек, сказал самую глупую вещь из возможных. Во-вторых — за то, что, если он и дальше хочет их держать, то ему стоит или озаботиться делом с конями, или потерять колесницы. В-третьих — за то, что у него по дороге отвратительно вспотела шея… Видя полог палатки Агамемнона, Ахиллес уже предвкушал эту ругань. А потом он найдёт Алкима, пусть и придётся идти к орминцам, и они подерутся — может быть, и с его братьями разом, Арес вряд ли учит своих детей отказываться от хорошей драки? Это злобное предвкушение так его занимало, что поначалу он даже не обратил внимания, что вместо вестников Агамемнона перед палаткой сидит женщина, закрывшая лицо покрывалом. — Э-э… уважаемая, — Ахиллес не удержался от заинтересованного взгляда: кто-то водил к себе женщин из Авлиды, но у неё слишком добротная и закрытая одежда, чтобы зарабатывать на жизнь в лагере. — Вы сегодня за привратницу? — …можно и так сказать, — женщина приподняла покрывало, чтобы разглядеть Ахиллеса получше; несмотря на то, что смотрела она снизу вверх, смятения в её взгляде не было. — Агамемнон у себя? — спросил Ахиллес. — Поговорить нужно. Срочно. — Он отошёл. Когда вернётся — не знаю ни я, ни другие слуги, — она вдруг прищурилась, словно узнавала в Ахиллесе что-то своё. — Могу я узнать ваше имя?.. — Ахиллес. Предводительствую мирмидонцами. Женщина скривила губы в удивлении и, тут же вскочив на ноги, поклонилась ему. — Теперь царевна точно поймёт, что это — дар богов… — она улыбнулась, глядя на него со странной нежностью. — Прошу, подожди здесь немного! Я сообщу госпоже. Она будет счастлива тебя увидеть. — Какая госпожа?.. — женщина скрылась за пологом раньше, чем дослушала вопрос. Ахиллес цыкнул и упёр руки в бёдра, принявшись расхаживать перед пологом как собака, которой хозяин не даёт войти в пахнущую колбасами кладовую. Агамемнон, похоже, хорошо окопался. Дочь вывез — стала бы эта привратница говорить о чужих царевнах без имени, — жену наверняка с ней позвал… и пусть. Каллиопа говорила, что он женат на спартанке Клитемнестре. Спартанку заткнуть он вряд ли сможет, и, в отличие от запертых скиросянок, она сумеет заставить мужа вспомнить, что «царствовать» — это не только жир наедать на народные средства. — Госпожа тебя ждёт, — женщина отодвинула полог шатра, приглашая Ахиллеса внутрь. Ахиллес кивнул и вошёл. Внутренность шатра разделяла надвое складная ширма, и за её резными створками виднелся чей-то силуэт, покрытый белой тканью. Возле ширмы на кресле сидела, сложив руки на животе, сухая и высокая — быть может, выше всех, кого он встречал, кроме разве что богинь — женщина, одетая в красные одежды. Она кивнула Ахиллесу. Она изображала гостеприимство, но её чёрные глаза следили за ним так, как будто он был змеёй, ползущей по полю, куда она водит свой скот. — Присаживайся, Ахиллес, — она указала на стул — железное кольцо сверкнуло на длинной кисти. — Рада, что ты нашёл время навестить нас. — Агамемнон вряд ли обрадуется моему визиту… где он, кстати? — Мой муж не сообщает мне о многом… очень многом… и об этом в том числе, — царица хлопнула в ладоши. — Быть может, я могу помочь? Совсем скоро у меня появится повод считать тебя сыном, и я хотела бы, чтобы ты доверял мне, как матери… — …это будет несложно, — Ахиллес позволил себе кривую улыбку, а сам стал всматриваться в лицо Клитемнестры, чтобы понять, не шутит ли она с ним. — Галатея, принеси вина, — одна из женщин, сидевших на скамье близ ширмы, поднялась. — Должна сказать, что я… приятно удивлена! Мне почему-то казалось, что ты должен быть старше… могу ли я уточнить, сколько тебе полных лет? — Восемнадцать, — Ахиллес потеребил одну из прядей, которая успела зацепиться за отчеканенное щупальце. — Но Пелей… отец дал опрометчивую клятву, и теперь я с этими волосами в могилу пойду… — Я рада, — кивнула Клитемнестре. — Не твоей клятве и могиле, но тому, что ты юн. Ифигении будет проще довериться ровеснику… нам многое нужно обсудить, но с чего ты хотел начать? — Да не так чтобы многое… — Ахиллес чувствовал, будто с ним говорят загадками, но сперва обязан узнать, что нужно людям, а он как-нибудь разберётся. — Мои люди устали от ожидания… как и, наверное, все… в общем, мне нужно узнать, когда простой кончится. И если не скоро, то напомнить Агамемнону, что у мирмидонцев больше тысячи лошадей. И либо нам дают новые пастбища, либо покупают корм у авлидцев, либо… либо я безмерно сочувствую твоей сестре, но ничем не могу помочь. При упоминании о сестре на лицо Клитемнестры упала тень, которую она быстро скрыла за натянутой улыбкой. — «Простой» кончится сразу после свадьбы, — сказала она. — Или ты так спешишь к ратным подвигам, что забываешь не только милую супругу, но и волю богов? Ахиллес ущипнул себя за переносицу. Какую ещё супругу, какую свадьбу… это что за ликомедово поветрие?.. — Уж прости меня за прямоту, госпожа, но я не понимаю, о чём ты говоришь. Мне никто предложений о браке не делал, и если бы сделал — не принял бы. Я не женюсь ни на этой Ифигении, ни на любой другой женщине. И ни о какой «воле богов» я не знаю, кроме того, что твой муж решил оскорбить Артемиду и потом, когда его брат замаливал его глупость, бросился с пира, стоило пошептаться с Калхасом!.. вот всё, что я знаю. Если вы с дочерью думали что-то другое — простите. Я не собирался вас обманывать. Я даже не знал о том, что вы здесь. Клитемнестра пару мгновений смотрела на него пустым взглядом, словно не понимала смысла его слов, а затем сложила руки у рта и сделала глубокий выдох. Фигура в белом потянулась к царице — должно быть, та самая Ифигения; как она только не задохнулась под всей этой тканью? — …понятно, — Клитемнестра коротко сжала плечо дочери и резко встала на ноги. — Шептался с Калхасом, говоришь?.. иди за мной. Или, будь добр, одолжи меч. — Что, прямо сразу мечом?.. — Ахиллес тоже поднялся. — Посмотрим, как будет себя вести! Брать никого другого с собой Клитемнестра не стала. Она шла по лагерю таким уверенным шагом, что не уступить дорогу ей мало кто решался. Калхаса она, незнакомая с местностью, всё равно нашла безошибочно — он, в компании пары юношей в белых длинных хитонах, окуривал серой алтарь Артемиды. — Калхас! Любезный друг! — пропела Клитемнестра, но в том, как она надвигалась на прорицателя, любезности не было. — Что же это получается? Одиссею ты говоришь одно, а я узнаю другое? И зря моя дочь выплакивала слёзы по своему девичеству? Калхас сделал шаг назад, но наткнулся на постамент алтаря. Он смотрел на Клитемнестру, и лицо его не двигалось. Ахиллес вообще не помнил, чтобы у Калхаса хоть раз двинулось лицо. Как будто там не плоть, а маска со стеклянными глазами — вроде бы, в Египте делают глаза из стекла и камня так ловко, что их от живых не отличишь, пока не подойдёшь совсем близко… — К твоему обману я не причастен. — А к моему? — Ахиллес обнажил меч и острием указал на Калхаса. — Что ты сказал Агамемнону?! — …я знал, что ты так сделаешь, — Калхаса меч, в отличие от Клитемнестры, даже дёрнуться не заставил. — Хочешь знать — я скажу. Безветрие наслала Артемида. Агамемнон забрал её оленей и должен заплатить. — Гекатомба Менелая её не устроила? — спросил Ахиллес, вложив меч в ножны — к чему держать железо нагим, если никого оно не пронзит. — Нет. Она берёт кровью за кровь, — Калхас повернулся к алтарю. — Её цена — дитя Агамемнона. Я сказал это твоему мужу, а что пошло с его уст — решал уже не я. Ахиллес не знал, смеяться ему или плакать. Смеяться — потому что всего этого было бы так легко избежать, если бы Агамемнон не стал играть в «великого охотника»! Плакать — потому что… не ему верить в милосердие богов, конечно. В то, что они остановятся хоть перед чем-то. Но требовать человеческую жертву? Когда отец Артемиды приговорил к смерти всё прошлое человечество за подобный случай? На Олимпе царит страшная непоследовательность… — Дитя… Агамемнона, — глухо повторила Клитемнестра. — Дитя Агамемнона! И, главное, как Одиссей гладко стелил… как пел, что её брак благословит войско, порадует Артемиду и не даст пресечься нерееву роду!.. извини, Калхас. Я знаю, что ты человек подневольный. На тебя я зла не держу. Но на твоего господина… Ахиллес смотрел на её злобное, как у тех львиц, которых он находил в логовах с котятами, лицо. Ахиллес слушал её слова про Одиссея, вспоминал, что не видел его почти всё то время, когда полог палатки не двигался… и вдруг в голове что-то вспыхнуло. Они с Агамемноном что, наплели, будто эта Ифигения выходит за него? Чтобы ничего не подозревающая мать привезла дочь, и вместо свадьбы невеста получила нож в горло?.. Ахиллес сплюнул на песок, и он стал красным. Только сейчас он понял, как тянет щёку: сам не заметил, как прокусил её до крови. Они играют его именем, как разбойники топором. Они использовали его для обмана. Они думают, что, раз уж он подвернулся, его можно сделать бессловесным соучастником… — …царица, — прорычал Ахиллес и дёрганным жестом протянул ей руку, предлагая клятву. — Я… я не знал об этом, но… да плевать, что я не знал. Я этого не допущу! Я не стану предлогом, чтобы убить твою дочь. Теперь, когда ты знаешь… может, ты заставишь Агамемнона образумиться. А если нет — я буду защищать вас до последнего вздоха. Чего бы это не стоило. Я клянусь. — …благодарю тебя, — Клитемнестра сжала его запястье. — Нет, я не верю… Агамемнон слишком труслив, чтобы посмотреть мне в глаза и решиться на подобное. Но если вдруг решится — я буду благодарна тебе за поддержку. Я свяжусь с тобой через компаньонок, если придёт нужда. Они пожали руки. Потом Клитемнестра направилась обратно, а Ахиллес повернул к себе, не видя толком дороги. Кровь стучала в ушах. Стало даже интересно, что он будет делать, если ему по дороге встретятся Одиссей или Агамемнон. Убить бы обоих на месте… но этого ему не простят… а им, значит, человеческую жертву простят? И не будет ни божьего гнева, ни стены воды с неба?.. Может, приказать собираться прямо сейчас? Может, если для этой войны нужно… такое — то и в Тартар её? Бесчестить себя девичьей кровью, человеческой кровью!.. может, Клитемнестра права. Ахиллес очень хотел верить, что Клитемнестра права, и Агамемнон, как все подлецы, на самом деле труслив. И раз стыда нет, хоть трусость удержит… Он мог бы приказать своим людям не слушать Одиссея. Он почти собирался это сделать, но путь до своей части лагеря отрезвил Ахиллеса достаточно, чтобы понять: если он запретит им слушать — только разожжёт любопытство. К тому же… к тому же кто в это поверит? Ахиллес не сомневался, что Артемида может этого захотеть — но он и знал богов куда ближе, чем безвредно знать людям. Большинство людей даже не представляют, что человека можно принести в жертву. А во всех «ходовых» сказаниях жертв в последний момент спасает какой-нибудь сын Зевса, и посланное за ней чудовище мертво, и пославший бог не чинит козней никому… В Тартар это всё. Было трусостью сваливать всё это на Клитемнестру. Но вряд ли она обрадуется, если ей и впрямь придётся полагаться на чужака. И ещё большей трусостью было бы уехать после того, как он пообещал помощь. Можно, конечно, отослать остальных… но кто же согласится? Его выбирали предводителем на время похода. Если он объявит о его завершении, он станет никем, и они в тот же миг решат продолжить под рукой кого-то ещё… Зайдя в палатку, Ахиллес, прежде чем омыть руки, со всей силой ударил ладонью по борту треножника. Это немного отрезвило. Он побрызгал себе на лицо, глубоко выдохнул и, когда обеспокоенный Патрокл спросил, что случилось, попросил для начала себя раздеть, а расскажет он после… Близость Патрокла отрезвляла. Ахиллес целовал его рвано и торопливо — не ласки, а попытки то ли сожрать, то ли вынудить сожрать себя, — но Патроклу это было не интересно. Он перехватывал его мягко, но крепко. Он не давал двинуться дальше, чем готов был пустить, и Ахиллесу приходилось поневоле подстраиваться, сдаваться, ослаблять напор, и на походную постель его укладывал уже Патрокл. Был бы он с ним так мягок, если бы знал, какие преступления творятся именем Ахиллеса?.. Потом Ахиллес, утомлённый и чуть успокоившийся, лежал на Патрокле, положив голову ему на грудь и сплетя ноги. Патрокл перебирал его волосы, как десятки раз до этого, но лицо у него было не довольным и разморённым, как обычно после ласок, а сосредоточенным. — Тебе уже лучше? — спросил Патрокл, когда заметил внимательный взгляд Ахиллеса. — Мне не может быть плохо, когда ты рядом, — помотал головой Ахиллес. — Поверю на слово… но щёку ты не от хорошей жизни прокусил, — Патрокл погладил его по щеке, где с внутренней стороны затягивались ранки. — Больно? — А, я даже не заметил… — Ахиллес выдохнул. — В общем, ты не обижайся, если я опять начну злиться… и с чего вообще начать?.. — Ты собирался узнать, когда мы двинемся… хоть куда-нибудь. — Не поверишь, но узнал, — Ахиллес снова почувствовал, как в груди вскинулась злоба, и поэтому теснее приник к Патроклу: сначала пусть он скажет, что думает, а потом Ахиллес решит, давать ей волю или нет. — Двинемся сразу, как они дочку Агамемнона зарежут. Рука Патрокла дрогнула. Как Ахиллес и подозревал, на его лице отразился ужас — не этот трусливый страх за себя, но ужас понимания, насколько мир вокруг гнилой. Ахиллес не помнил, чтобы испытывал такое хоть когда-нибудь. Даже откровения Клио казались ему не «срывом покровов», а просто озвучиванием того, что всегда было открыто ему в смутных ощущениях, от которых он бежал. Его просто заставили обернуться назад. — Агамемнон оскорбил Артемиду, и она наслала безветрие, которое не кончится, пока его старшую дочь не принесут в жертву… — Ахиллес цыкнул: теперь, когда перед глазами не было разъярённой матери этой «жертвы», всё это показалось ему дурной шуткой. — Вот интересно, что бы он делал, если бы потребовали сына?.. — …но это просто бессмысленно, — выдохнул Патрокл и обхватил плечи Ахиллеса так, словно искал в нём опоры. — Его дочь, должно быть, в Микенах. И раз уж он предводитель, то он не может просто взять и уехать за ней. — У него есть цепная собака на этот случай, — Ахиллес криво улыбнулся, и на мгновение у него перед взглядом вспыхнул образ, как он зубами рвёт шею Одиссея. — Лаэртид с Итаки, чтоб его в Тартаре черви глодали!.. он поехал в Микены и наплёл, что безветрие кончится, когда я женюсь на Ифигении… этой старшей дочке. Она с матерью уже здесь. И если бы я не пришёл ругаться с Агамемноном, то, может, они бы ни о чём не узнали… Патрокл растёр лицо рукой. Посмотрел на Ахиллеса так… пристально, что Ахиллес не выдержал и отвёл взгляд. — А ты ещё себя чудовищем называл… а тут… — Патрокл всплеснул рукой, будто у него кончились слова. — Что ты собираешься делать? — Ну, я уже пообещал Клитемнестре… царице, что вступлюсь за её дочь. Если придётся — с оружием. — И почему я не удивлён?.. — вполголоса пробормотал Патрокл, продолжив гладить его по щеке. — Потом… не знаю, что потом. Клитемнестра выглядит посильнее Агамемнона. Сомневаюсь, что он дойдёт до конца, когда жена его прижмёт к стенке. Одиссей… вдруг у него разум проснётся. Он же всю дорогу со Скироса причитал, как хочет домой, к жене и сыну? Вот ему и возможность. Скажет, какое бесчестье нужно для продолжения похода, все ужаснутся и разойдутся по домам. — Многие не захотят расходиться, — это «многие» Патрокл выплюнул с презрением, которого от него почти не услышать. — Что им незнакомый человек, когда на другом берегу ждёт добыча… — Зато царям ещё потом править. И вряд ли все домашние легко смирятся, что их так называемый защитник сделал… такое. В общем… в общем я не знаю, что делать. Быть готовым, если Клитемнестра за мной пошлёт… но это очевидно. Зов Клитемнестры пришёл быстро, ещё до наступления вечера. Ахиллес второй раз за день надел панцирь и на этот раз не заботился, как он садится на волосы и не дёргает ли их. Автомедон и Эпигей, теперь расположившиеся в соседней палатке, спросили, что за приготовления. — Хотят убить девицу, которой Ахиллес пообещал защиту, — коротко объяснил Патрокл. — Откуда в лагере девицы? Которым не стыдно предлагать защиту? — спросил Автомедон, почесав затылок. — Предлагать защиту никому не стыдно, — мрачно ответил Патрокл и вытащил свой панцирь из защищавшей его ткани. — Подожди-ка, — Ахиллес схватил наплечник, который Патрокл уже собирался ставить на место. — Ты куда собрался? — Думаешь, я останусь в стороне? После того, что ты рассказал? — А лучше бы остался, — скрипнул зубами Ахиллес, стараясь не смотреть на его левое плечо — там теперь был свежий, ещё красный рубец, стягивавший кожу. — Если вдруг что случится… им будет терять нечего. И щадить они никого не будут. — Тем нам лучше. Их тем более щадить не за что. — …просто держись за мной, хорошо? Выйти им спокойно не дали. Менесфий стоял на спиле дерева, вкопанном в песок, и вещал, как Пелей на агоре… — А вот и царь наш! — Менесфий хлопнул в ладоши и пальцем указал на Ахиллеса. — Собрался этим ножиком, видимо, перекраивать плетение Мойр!.. Послушай мудрого совета и не суйся, дядюшка. Всё происходящее — воля Артемиды. Тебе-то всё равно, ты с жизнью порвал… но подумай, что сделает с нами третья разгневанная богиня! Хватит нам твоей матери с тёткой. Ахиллес оглядел собравшуюся перед Менесфием толпу. К счастью, никто из мужчин не был вооружён, и за оружием не бросался — значит, силой мешать им вряд ли будут. Да и Менесфия они слушали несмело. Многие глядели то на него, то на Ахиллеса, словно не могли решить, за кем здесь правда… — Не прогневаем Артемиду — прогневаем Геру, — выплюнул Ахиллес. Он не хотел говорить. Больше всего он хотел просто развернуться и уйти по своим делам. Но это невозможно — не теперь, когда его выбрали поддерживать справедливость, а царю несправедливо утаивать причины своих решений от народа… — Поясни? — нахмурился Менесфий. — Эта итакийская псина, чтобы приволочь девицу на смерть, наплела ей и матери, будто она просватана за меня! — выплюнул Ахиллес и, подойдя к Менесфию, ткнул его локтем, чтобы освободил место. — Я этого не хотел. Я не предлагал никаких даров, не мечтал о браке, а даже если стану мечтать — то скорее оскоплю себя, чем породнюсь с мужем, готовым зарезать родную дочь!.. Ко мне пришли вести от Клитемнестры, царицы Микен. Она не смогла поставить мужа на место. И теперь я — единственный, кто стоит между её дочерью и ножом. И я не хочу прославиться, как человек, отдавший на смерть собственную невесту! — Ага. Прославишься как человек, предавший обещанный отцом союз! — отозвался Менесфий. — Сложи оружие. А о невесте забудешь, как бёдра Патрокла увидишь. Ахиллес почувствовал под ладонью рукоять меча и тут же себя одёрнул. Ещё не хватало прославиться убийцей родича… пусть и за Патрокла он заслужил!.. — О да, — ехидно отозвался Патрокл. — Ахиллесу хоть бёдра нужны, чтобы забыть о чём-то. А вот ты о чести забыл без особого повода. Она у тебя есть вообще, Менесфий? Или пропала, как отцовские воды перестали в ушах журчать? Менесфия освистали. Может, не столько за слова Патрокла, сколько за то, что он позволил им заставить себя попятиться. И правильно. Такие, как Менесфий, только и годятся в посмешища… — Только твой любовник всё ещё идёт против воли богов! — всё-таки нашёлся с ответом Менесфий. — В старые времена выборных побивали камнями и за меньшее. — Я не прошу вас идти со мной, — сказал Ахиллес. — Я представить боюсь, на какую низость способны люди, готовые зарезать человека вместо скотины. Я могу вызвать гнев царей много более могущественных, чем есть в Фессалии. Если у этих людей есть хоть капля стыда — они устыдятся, когда увидят, что остались ещё честные люди. Если нет… похороните, что от меня останется, как сможете, а всё моё, включая обещанную мне землю, отдайте Патроклу Менетиду. Считайте это последней волей человека, которого выбрали предводителем вы, а не оставшийся за полмира царь. Для меня не будет больших почестей. Ахиллес спрыгнул со спила и зашагал к шатру Клитемнестры. Краем глаза он увидел, что за ним пошли и Автомедон с Эпигеем, причём второй сжал предплечье первого, словно пленника вёл. Лагерь гудел. Кто-то вооружался, кто-то носился, но больше собирались в кучки и обсуждали, обсуждали всё это, пока не переберут все известные слова… — Время прозевал, — сказал Эпигей, наклонившись к Ахиллесу. — Надо было тебе, как ты узнал, объявить на своих условиях. — …я выигрывал время Клитемнестре, — вздохнул Ахиллес. — Не хотел обязывать их с дочерью. — Благородно. В Фессалии могло бы сработать, — кивнул Эпигей. — Но здесь — глупо. Больше половины местных видят в женщинах только собак… её бы не послушали. — Пусть теперь мой меч говорит, — мрачно отозвался Ахиллес, подходя к шатру. Служанки Клитемнестры перегораживали туда вход, но, узнав Ахиллеса, пропустили. Патрокл, посмотрев на них, решил остаться снаружи и предупредить, если что-то случится. Ахиллес подумал, что и правда надо было подсуетиться — хотя бы Алкима предупредить, он позвал бы братьев, а те, может, подняли бы свой Орхомен… но это глупо. Как бы они это сделали? И зачем им, детям и так не слишком любимого бога, втягивать отца в дрязгу с Артемидой? Отца, который о них заботился, которого не захочется подводить — не то что Ахиллесу мать… Быть может, она об этом и предупреждала, когда говорила про «отторгнутую славу»: ведь Артемида не только себя ублажает, но и его бесчестит… но пока Ахиллес не собирался идти к ней на поклон. Пока у него есть хоть один, хоть самый недостижимый другой выход — матери он обязан не будет. Ифигения, уже без покрывала — миловидная, конечно, но слишком похожая на псину-отца, чтобы думать о ней как о «невесте», — сидела в кресле, обхватив плечи руками. Она не плакала. Лицо у неё было больше задумчивым и печальным, чем испуганным. Клитемнестра, держась ладонями за живот, прикрытый палантином — Ахиллесу на мгновение показалось, что для её сухой фигуры он слишком выпирает, — ходила взад и вперёд и остановилась только когда заметила его. — Он не послушал? — Чуть не заплакал, когда понял, что я знаю, — цыкнула Клитемнестра. — Сказал, что «не дерзнуть ещё страшней», и что теперь чернь точно заставит, раз Одиссей растрепал!.. и после этого он обвиняет Эгисфа в трусости… — Одиссей… растрепал? — спросил Ахиллес, чувствуя, как от одной мысли об итакийце на губах кипит злоба. — Пришёл к Агамемнону, когда мы разговаривали. И теперь наплёл, верно, что я преступаю волю богов!.. плести он мастер, это да. — Вот тварь… вот могильный червь!.. — Ахиллес едва не задохнулся. — А ведь так плакался, что не хочет этой войны!.. — Правильно дядя Икарий говорил, что лучше раб в зятьях, чем внук Автолика… жаль, что не убил его, когда дочь у него пытался отбить… но ничего… Клитемнестра подошла к ларцу — кажется, ещё более тяжёлому, чем материн — и достала из него железный двусторонний топор. Ифигения посмотрела на мать. — Матушка, успокойся… это не стоит того… — тихо сказала она. — Стоит, — заверила её Клитемнестра. — Ты им пользоваться умеешь? — спросил на всякий случай Ахиллес. — Не так ловко, как Елена, но дочь без боя не отдам, — Клитемнестра взвалила его рукоятью на плечо. — Оставайся с дочерью. Будешь ей защитой, когда совсем плохо станет. У меня есть несколько людей. Я не могу обещать, что они останутся, когда я паду… — Ифигения на этих словах крупно вздрогнула, — …но будем надеяться, что пара ударов по шлемам собьёт с них спесь. — Ты не знаешь Одиссея… да и я, видимо, тоже, — вздохнула царица. — Не могут же быть все его люди такими, как он. Ахиллес вышел из шатра. Эпигей, на странность спокойный, опирался на копьё. Патрокл, приложив ладонь ко лбу на манер навеса, всматривался, нет ли движения к ним. Автомедон не отрывал взгляда от своих сандалий. — Что? Будем драться? — спросил Эпигей. — Куда денешься, — выплюнул Ахиллес. — Клитемнестра сказала, что из-за Одиссея все уже знают… — Никуда, — согласился Эпигей. — Но сделай милость и, когда он подойдёт… поговори с ним сначала. Можешь не пытаться его переубедить. Но потяни время, чтобы первыми ударили они, а не мы. Если остальные царьки озаботятся разбирательством, это будет нам на руку. Они появились. Целая толпа, ощетинившаяся копьями, и сам Одиссей. Вместо глупой шапки он был в шлеме, выложенном кабаньими клыками. Чем ближе подходил он и его люди — тем больше Ахиллес видел, что многие колеблются: сандалиями шаркают, глаза прячут… правда, спереди были только такие же безразличные, как их предводитель. А те, что сзади, своим в спину не ударят. — Ну что? — спросил Эпигей с кривой улыбкой. — Четверть на каждого. Заберёте? Автомедон издал какой-то жалкий пищащий звук и закрылся щитом, хотя лучников не видно. Вряд ли их вообще потащили. Одиссей ведь только женщинам лгать может, а неустойку Агамемнону за порчу шатра стрелами платить не захочет!.. — Так уж и быть, твою четверть беру я, — Патрокл похлопал Автомедона по плечу. — Мы выжили в Мизии. Под Авлидой нас не похоронят. Одиссей выступил перед отрядом, и Ахиллес тоже сделал шаг вперёд. Хорошо, что они с Ахиллесом примерно одного роста — он бы не перенёс, если бы эта скотина посмотрела на него сверху вниз. — Приветствую, Лаэртид! — Ахиллес криво улыбнулся. — Хочешь, чтобы я пригласил тебя и твоих людей на свадьбу? Не дождёшься. Не хочу смущать тёщу видом лживой собаки, которая уже дважды наносит оскорбление её роду! — Не будь глупцом, — ровно сказал Одиссей. — Ты ни медяка не потратил, чтобы считаться женихом царевны. — Поздно! Слов обратно не вернёшь. Твои люди, может, собственных дочерей вместо коз режут, но мои этого не поймут… проваливай отсюда, пока я не взялся за оружие. Ифигению ты не получишь. — Споришь с волей Артемиды? — Одиссей поднял бровь; так вот у кого Менесфий слова украл, а Ахиллес ещё подумал, что он впервые в жизни до чего-то додумался… — Воля Артемиды!.. — цыкнул Ахиллес. — Я бы ещё понял, если бы в лагере чума нашлась… или появился бы второй Калидонский вепрь… но что мешает отойти от Авлиды? Ты хотел к жене и сыну? Вот и возвращайся. Скажи Агамемнону, что овчинка выделки не стоит… Елену жаль, конечно, но она только Менелая волнует. Что скажешь? Заметь, я даже взыскивать за ложь не пытаюсь. Хотя должен бы!.. Одиссей пару раз делал резкий вдох, словно хотел что-то сказать, но всякий раз так и не открывал рта. Это начинало действовать на нервы. Хотелось уже просто ударить его в лицо — хотя бы за то, что подумал, будто именем Ахиллеса можно безнаказанно прикрываться, — но Эпигей прав: если дойдёт дело до разбирательства, судьи должны знать, что начал не он. Не ради Ахиллеса, но ради его людей. В шатре послышались голоса. Клитемнестра что-то на повышенных тонах объясняла дочери, но той, похоже, было всё равно. Она резко распахнула полог и прежде, чем женщины успели её оттащить, бросилась между Ахиллесом и Одиссеем. — Не надо! — голос Ифигении дрожал, и она шумно сглотнула, чтобы вернуть ему твёрдость. — Не надо… не надо крови, не надо распри… я согласна. На… на всё согласна. И на брак… и на алтарь. Ахиллес не знал, какое безумие заставило его вцепиться в руку Ифигении. Может, потому что он не хотел отдавать победу Одиссею. Может, потому что… не может же она в здравом уме говорить подобное. — Иди к матери и не лезь под копья! — шикнул Ахиллес. — Без тебя управимся. — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умирал, — упрямо сказала Ифигения. — Пусть лучше… пусть лучше я. — Никто не умирает, царевна, — заверил её Патрокл. — Иногда мужчины бряцают оружием, пока один не дрогнет. Дальше этого не зайдёт, я уверен. — Но Одиссей не отступится, — Ифигения покачала головой. — И твой хозяин тоже… я не хочу, чтобы из-за меня начался раздор, как из-за тётушки. Я всё решила. Я хочу, чтобы… чтобы вы отомстили Трое за Елену. И чтобы меня прославили как причину, по которой стало возможным восстановить справедливость, а не просто… не просто как девочку. — Эта девочка гораздо мудрее тебя, сын нереиды, — сказал Одиссей; на его лице улыбка выглядела так же жутко, как поднявшиеся уголки губ у сохнущего трупа. — Она предлагает решение, которое избавит нас от необходимости браться за оружие. И Афина, поверь мне, будет не на твоей стороне. Он прав. Ахиллес ненавидел это признание, но он прав. Вчетвером — впятером, если считать Клитемнестру с топором, но даже Автомедон не настолько трус, чтобы прятаться за женщиной — они эту толпу не остановят. Но что он мог сделать? Смотреть, как она умирает? Просто смотреть?.. — Ахиллес, — вполголоса позвал его Патрокл. — Боюсь, мы больше ничего не можем сделать. Если она согласна… не сочти за трусость, если придётся, я буду стоять до конца… но ты сам видишь, что всё не в нашу пользу. Просто смотреть… даже Патрокл не заставит его просто смотреть. — Ладно, — резко сказал Ахиллес. — Ладно! Но я своим клятвам верен. Если ты поймёшь, что никто из этой… разбойничьей шайки твоей жизни не стоит — я буду рядом. Ифигения кивнула, глядя на него с таким видом, будто это Ахиллес её жизни не стоит. Той ночью Ахиллес не мог уснуть. Его снедала не тревога, как в Мизии, а просто ненависть. Такая, от которой хочется бросаться на стены, но за их неимением приходилось только выламывать пальцы и принимать самые неудобные позы, просто чтобы что-нибудь заныло и немного отвлекло. Как он жалел, что не выцарапал глаза Одиссею! Надо было сделать это. А потом, не смыв крови, пойти за Агамемноном… и будь, что будет… Люди верят, что полубоги созданы, чтобы побеждать чудовищ? Ахиллес своих нашёл. — …всё не спишь? — Патрокл оторвал голову от подушки; чтобы не было так душно, полог палатки оставляли приоткрытым — не помогало: ветра ведь нет, — и лунный свет делал его растрепавшиеся волосы похожими на серебристые нити. — Если мешаю — могу на ковре полежать. — Нет, нет… иди сюда, — Патрокл приглашающе откинул руку. Ахиллес прижался к нему. Уткнулся носом в его шею — тёплую и гладкую. А ведь у Ифигении завтра шея перестанет быть и тёплой, и гладкой… — Всё думаешь о девушке? Даже в объятиях у любовника? — с усмешкой — сколько же в ней горечи, в этой усмешке — спросил Патрокл. — …сам понимаешь, что тут не до шуток, — Ахиллес подавил рвущийся из груди всхлип. — Понимаю. Просто… может, оно и к лучшему. Что она сама решила, что бы не говорила её мать и не говорил Одиссей. На Скиросе ты за несколько месяцев стал тенью себя. Только представь, каково это — жить так всю жизнь. — Но ведь это всё кончится, — Ахиллес хлопнул ладонью. — Когда она станет чьей-то женой, то даже в Микенах будет хозяйкой в своём доме. Её будут слушаться, муж будет доверять ей… для неё всё может стать лучше. Но она этого не увидит. Потому что умрёт. Ради… ради какой-то войны, ради этой славы проклятой… — И кого мне это напоминает?.. — вздохнул Патрокл и прижал Ахиллеса к себе, словно пытался укрыть от чего-то. — Ахиллес, ты ничем ей не поможешь, если не выспишься. Не твоя рука будет держать нож, так что не в твоих силах его отвести. Если она бросится к тебе — тебе понадобятся все силы. Если нет… пусть вину принимают на себя те, кто обманули её и не попытались спасти. Ты попытался. Тебе не за что себя казнить. — Но ведь это из-за меня её сюда притащили… если бы меня здесь не было… — …они бы выбрали какого-нибудь другого неженатого предводителя. Говорят, Паламед ни с кем не обручён. Аскалаф после Елены не захотел никого искать, его брат вообще не пытался… даже Тевкр с Саламина сгодился бы, ведь он царского рода, — Патрокл со вздохом прижался губами к его лбу. — Постарайся отдохнуть. Даже если ты не уснёшь, всё равно лучше полежать с закрытыми глазами, чем беспокойно вертеться. Можешь… не знаю… косички мне заплести, если совсем заскучаешь. — Косички? — Ахиллес не сдержал смешка: после всех событий сегодняшнего дня плетение косичек казалось ему таким же далёким, как земля кажется небу. — Ты… ты серьёзно? — Да. Просто не дёргай. Утро было тихим — редкость для столь огромного лагеря. Все тянулись к алтарю Артемиды. Тянулись молча, понурив головы. Цари стояли рядом с алтарём. Ахиллес не стал надевать доспехов, но никакая сила не заставила бы его прийти без меча. Его поставили рядом с Нестором и Фениксом. Какой дешёвый ход. Видно, надеялись, что отцовские друзья его удержат!.. но если будут держать — не лучше они этих двоих. Агамемнона не видно. Менелаю хватило совести стоять тихо и только иногда растирать себе плечи. Ахиллес искал в толпе мирмидонцев. Вряд ли бы кто-то из них пришёл на выручку — и Ахиллес на это рассчитывал. Если Ифигения кинется к нему за помощью, он сможет сделать только одно — убить кого-нибудь рядом с алтарём, чтобы осквернить его и сделать негодным для жервтоприношения. Плохо, что вокруг одни цари — за них казнят на месте. Ахиллес сделал несколько глубоких выдохов. Не время трусить. Он обещал Деидамии, что скорее умрёт, чем посягнёт на неё, а Деидамия была ему далеко менее приятна, чем Ифигения, и на кону для неё стояло меньше. Так какое он право имеет отступать сейчас?.. Среди царей послышался ропот. Фениксу пришлось сдвинуться, и между ним и Ахиллесом вдруг появилась Клитемнестра. Ростом ей не уступал только Аякс Теламонид. — О, лебедь-Тиндарида… — пробормотал Нестор, глядя на неё. — Не трави себе душу. Это зрелище не для женских глаз… — Женщины видят крови в сотни раз больше, чем вы все увидите когда-либо, — холодно сказала Клитемнестра, сжав губы в тонкую полоску и снова накинув плащ на живот. — Я не оставлю свою дочь. — Но… — Тебе сказали, Нестор. Не притворяйся, что не понял сразу, — глухо сказал Менелай и встал рядом с Клитемнестрой, ещё дальше оттеснив Феникса. — Прости. Я… я так и не встретился с тобой вчера. Это была трусость. Я должен был быть с тобой и племянницей… — Я не виню тебя, свояк. Ты оказался между двух огней. В отличие от этого, — Клитемнестра кивнула в начало тропы до алтаря. Первым шёл Талфибий с жезлом глашатая. За ним — сама «жертва» в цветах и белых покрывалах, и после — Агамемнон, упёрший взгляд в землю, лишь бы не смотреть на дочь… Ахиллес осмотрел всех. Одиссей оказался на противоположной от него стороне. Вот змея! Знал, что по нему Тартар плачет, вот и сбежал от Ахиллеса, который бы с радостью его туда отправил!.. Музыки не было. Видимо, знамений решили не просить. Перед алтарём ждал Калхас. Когда «процессия» стала ближе, он выступил вперёд и осыпал Ифигению горстью ячменя, как всегда делают с жертвами. — Если богиня требует меня — я отдамся без борьбы, — сказала Ифигения, и голос её не дрогнул. — Пусть Артемида даст вам счастливую судьбу и вернуться из Троады с победой. Но не держите меня. Я — не ягнёнок, и брыкаться не стану. — Ифигения! — Ахиллес рванулся, но чья-то сухая рука взяла его за предплечье. — Ты не животное, чтобы вот так умирать! Ифигения, пожалуйста!.. — Оставь, — тихо сказала ему Клитемнестра. — Я её так и не переубедила. Оставь. Она всегда была похожа на своих дядьёв… слишком отважная, чтобы эта отвага была для неё благом. — Я не справился… я обещал её защитить, но не могу… — Ахиллес вытер запястьем глаза. — Зачем только её бред вчера слушал!.. Тем временем Агамемнон стал опрыскивать алтарь водой и молиться Артемиде. Ахиллес не слушал, что он там говорит. С каждым звуком его голоса Ахиллес всё больше понимал, какой же он невыносимый. Если Ифигения всё-таки перестанет сходить с ума — упадёт Агамемнон. И плевать, чего это будет стоить!.. — Утешься ей и путь даруй судам… — кончал Агамемнон; в его голосе звучали слёзы, но Ахиллес не верил им ни на йоту. — Дай Трою нам высокую разрушить!.. Он повернулся к дочери. Та стояла несгибаемая и гордая — как статуи у святилища Нереид, как скалы, веками терпящие волны. Она ждала, пока её отведут к алтарю. Она ждала — и ни разу не посмотрела на Ахиллеса, чтобы подать ему знак хотя бы резким взмахом ресниц, как когда слёзы смаргивают… — …Талфибий, закутай её в плащ, — велел Агамемнон, а своё лицо плащом закрыл. — Вот тварь… — процедил Ахиллес, и плевать, что его слышали. Пусть слышат. Он не будет притворяться, что всё так и должно быть. — Вот падаль!.. — Падаль, — со странной улыбкой повторила Клитемнестра. — И правда… Одиссей всегда умел ткать обманы, в которые хочется верить. Мне жаль, что мы с тобой не породнились, Ахиллес. Я была бы счастлива иметь такого сына, как ты. — Я… — Ахиллес всё-таки не сдержал всхлипа, — …я был бы счастлив называть тебя матерью. Талфибий накинул свой плащ на Ифигению, но та не дёрнулась. Ахиллес понял, что всё кончено. Талфибий подвёл её к алтарю и, надавив где-то между лопаток, заставил её наклониться. Калхасу пришлось щупать сквозь ткань, чтобы понять, где шея. Он взял нож. Он ударил. Пока её тело билось в агонии — её держали. Кровь впитывалась в одежды тёмными и красными пятнами. Когда мука прекратилась — Калхас отнял руки, позволив трупу повалиться на алтарь. Он пару мгновений смотрел на нож в своей руке. Прикрыл дымчатые глаза… — Первый, кто ступит на землю Трои — умрёт, — изрёк он и, швырнув нож на алтарь, зашагал прочь. Толпа гудела, как улей. Агамемнон наконец-то снял плащ с лица и испустил горестный, как у раненого быка, вопль — какое он право имел вопить над той, кого сам приговорил к смерти?! Ахиллес, не помня себя, вырвал руку у похолодевшей Клитемнестры. Он искал своих. Ему нужен «свой» — и сейчас Ахиллес ненавидел это родство, как не ненавидел никогда прежде!.. Удар в челюсть оказался настолько тяжёлым, что Менесфия сбило с ног, и он утянул за собой и Евдора, который пытался его подхватить. Но племянничек только смеялся. Он сплюнул кровь на песок — в красном виделся обломок зуба — и, опираясь на дружка, поднялся на ноги. Рассмеялся Ахиллесу в лицо. — Вроде бы полубог, а такой дурак!.. — он утёр рукой окровавленный рот. — Я же говорил, что не стоит мешать богам. Ничего ты не изменил… — Что, нравится? — спросил Ахиллес и сам же едва узнал свой голос. — Нравится кровь на вкус? — Недурна, должен признать. — Ах ты!.. Наброситься на Менесфия Ахиллесу не дали. Кто-то оттащил его. Этим «кем-то» был Патрокл — и это единственное, что уберегло Ахиллеса от того, чтобы сломать второй зуб за день. Патрокл снова взял его лицо в ладони. Держал мягко, но крепко. Только он умеет так — заставлять без капли жестокости… Ахиллес перестал сдерживать всхлипы. Он растёр костяшки, саднящие из-за удара, и ткнулся лбом в грудь Патрокла, и взвыл, как раненный зверь. И даже не понял, что странная щекотка возле колен — это его хитон, заполоскавшийся на ветру.