Ревность богов

Ахиллес не помнил, как они отплывали. Суша, земля, небо, бездны Тартара — в его голове всё смешалось, и вместо одного он видел другое. Кажется, его кораблю пришлось быть головным — у него Телеф, и только Телеф видел в вихрях звёзд то, что должно там быть. Кажется, все решили молчать, как будто ничего не случилось. Только в море Ахиллес понял, какой он идиот. Что он, будь в нём хоть капля настоящей чести, велел бы своим уходить. Пусть прослыл бы самодуром, пусть его правда закидали бы камнями, но надо было уйти. Плюнуть на всё и уйти. Но он — глупый зверь, и он подумал об этом только посреди моря. На побережье он не думал. Все мысли сбились в такой больной колтун, что отплытием пришлось заниматься Фениксу. Ахиллес чувствовал себя как рыба, которую выкинули из воды. Его перемещения от борта до борта такие же шаткие и неловкие, как прыжки ещё живой рыбы по днищу рыбачьей лодки. Он видел всё мутным и смазанным. Он едва мог понимать чужую речь — она казалась набором булькающих звуков. Его не трогали. Хорошо, что его не трогали — Ахиллес не знал, что он стал бы делать, если бы его трогали. Заставляли что-то решать. Кому-то помогать, когда он ей помочь не смог… По ночам Патроклу приходилось едва ли не силой зажимать его рот, чтобы он не будил остальных слишком часто. Подошли к Трое до обидного быстро — гораздо быстрее, чем длилась проклятая «стоянка» под Авлидой. Взморье, не в пример Мизии, плоское, только с небольшими холмами. Песчаная коса такая широкая, что на неё два корабля можно вытащить в ряд. Плоское место. Удобное, чтобы поджидать противника. Кажется, их первыми высмотрел Телеф. Он стоял на носу, приложив ладонь ребром ко лбу, и, увидев вместо светлого песка тёмную людскую массу, спрыгнул на палубу и подошёл к Ахиллесу. — Похоже, племянники вас встречают. Вам повезло. Место здесь мелкое, и опасных впадин нет. Можно посадить корабли и спешиться. — …и почему ты помогаешь нам, а не племянникам? — всё-таки хватило засомневаться Ахиллеса. — Если вас сбросят в море, вернусь я не раньше, чем Приам отгуляет в честь меня две недели и заставит пообещать отправить в Трою корпус на случай… — Телеф обвёл теснящиеся вблизи корабли, — …ещё одной попытки. И возмещать за то, что я сам людей потерял, он не будет. Ахиллес встал на нос. С такого расстояния мало что видно, и Ахиллес пожалел о том, что сейчас нельзя тратить воду только на то, чтобы побрызгать себе на лицо: всё, что могли, отдавали коням. Нужно собраться. Нужно заставить себя собраться и… что? Защищать тех, кто позволил убить человека, как козу? Разве даже такому зверю, как он, не нашлось применения лучше?.. — Что ты там высматриваешь? — спросил Патрокл и стал щуриться. — Там отряд. Не знаю, насколько большой… надеюсь, отмель начинается ближе, чем нужно лучникам для выстрела… эй! — Ахиллес повысил голос. — Всем снарядиться! Кто остаётся сторожить коней — потом решим! Когда корабль ударялся носом об отмель, встревоженные кони стали брыкаться на привязях. Но тряхнуло не сильнее, чем в Мизии, так что корабли не должно повредить. Троянцы, явно рассчитывая сбросить их в море, не стали выставлять колесницы — на них стояли только предводители в блестящих позолотой шлемах. За ними шли ряды пехоты в диковинных одеяниях, а на холмиках — лучники. — Сколько их вылезло… — пробормотал Патрокл, свесившись с борта. — Интересно, им сегодня оракул был? Или они весь наш простой на берегу выжидали? Ахиллес хотел улыбнуться, правда — Патрокл больше, чем кто-либо, заслуживал, чтобы ему улыбались. Но не смог. От напоминания о «простое» Ахиллес почувствовал желчь на языке и с трудом сглотнул её. Он, перехватив копьё левой рукой, правой опёрся на борт, чтобы помочь себе его перепрыгнуть. Падать чуть дальше, чем с открытых пентекотер, на которых плыли остальные народы — за исключением разве что микенцев и пилоссийцев, — но ничего, на Пелионе он прыгал с мест куда выше… — Подожди-ка, — Патрокл перехватил его поперёк груди. — Зачем тебе бежать очертя голову? Они… — Патрокл кивнул влево — вдалеке угадывался нос огромного, почти двухсотвёсельного корабля Агамемнона, расписанного киноварью и позолотой, — …этого явно не заслужили. — А… — Ахиллес уже хотел огрызнуться, что ему-то нечего бояться: он умрёт не раньше Гектора, а в Гектора никто ещё не стрелял, но осёкся, вдруг поняв: — …что, никто не спускается? Кажется, половина их кораблей уже на берегу, и, даже если брать только их, отряд троянцев им не ровня… но все ждали. Непонятно чего. Словно троянцы могут развернуться и уйти. — Так прорицатель сказал, что первый, кто спустится, точно умрёт, — Эпигей тоже ждал у борта. — Я не стану спорить с волей Ареса, но отдавать себя Артемиде — увольте… — Значит, подождём, — Ахиллес положил щит и копьё и сел, где стоял, спиной опершись на борт. — Пусть Агамемнон и Одиссей искупают, что натворили… пните, как кто-нибудь созреет. — Твоя воля — закон, — кивнул ему Эпигей, но Патрокл тяжело хлопнул его по плечу и покачал головой. Ждать пришлось долго. Ничто не двигалось. Даже когда Ахиллесу надоело сидеть, никто не подумал двинуться. — Вот троянцы, наверное, смеются над нами… — вздохнул Патрокл. — Может, жребий бросим? Раз уж остальные такие трусы… Вдалеке раздались нестройные крики. Чёрные силуэты попадали с кораблей и, борясь с голодным морем, зашагали к берегу. Крики близились и сложились в «Одиссей прыгнул!» — Неужто совесть проснулась? — оскалился Ахиллес и повернулся к своим. — Четверть — оставайтесь с конями, остальные — за мной! …он толком не помнил, как это было. Словно перед глазами мелькали картинки, слова, отдельные ощущения — так бывает, когда ты не берёшь на себя труд петь всю песню и прыгаешь только по лучшим строкам. Он помнил, что пехота троян тоже бросилась в воду, и волны сделались красными от их крови. Он помнил, что его копьё пробивало медные щиты, как гнилые доски — хорошее всё-таки копьё; оно не заслуживало быть осквернённым Пелеем, — и как он кричал не своим голосом, посвящая каждого убитого тени Ифигении. Как они с Патроклом едва не сбросили одного из предводителей с колесницы, но его возница вытащил меч бросился на них сверху, пока его хозяин — такой рослый, что, наверное, один был бы Клитемнестре вровень — гнал коней назад к городу… Они дрогнули. Они побежали. Они оставили им берег и тела, которое лизало море, свои и чужие. Кто-то предлагал бросить троянские трупы в море, раз они мечтали отправить их туда, но Менелай велел собрать все. Своих предали огню, чужих — погрузили на повозки и оставили за чертой предполагаемого лагеря. Корабли вытаскивали на берег с расчётом, чтобы их прилив не мочил, пока критяне и коринфяне валили кедры, чтобы укрепить их брёвнами. — Надо один далеко не убирать, — сказал Ахиллес своим. — Завтра повезёте Телефа в Мизию. Мирмидонцы, слышавшие это, радости не испытали: море никому не полюбилось. Лагерь разбивали, как придётся, но Ахиллес видел, как Паламед с Эвбеи ходил с Асклепиадами и вместе с ними что-то размечал на листе пергамента, который перед ним с двух сторон держали служки в белом. Мирмидонцев отправили на правый край лагеря — если это попытка Агамемнона «извиниться» за одиссеев обман, то она просто смешна. Впрочем, у Ахиллеса не было сил спорить ни с Талфибием, который эту волю сообщал, ни с собственными людьми. Да и место неплохое: песок кончался, начинались поля и совсем рядом было устье пресной реки, в которой можно поить коней. Судя по тому, что следов троянского лагеря не нашли, город совсем недалеко. Так что, хоть коней и не хотелось держать на песке, загоны им пришлось выстраивать у бортов кораблей: пока не окопаются как следует, лучше держать их под присмотром. Ахиллес больше мешал, чем делал что-то полезное. Он раздал примерно те же общие указания, что и в Авлиде, но в них не особенно нуждались: каждый, кто хоть раз видел даже самый захудалый лагерь, сказал бы то же самое. Потом помог расставить палатки Патроклу и Автомедону, но Алким, увидев, как у него руки трясутся — Ахиллес не знал, почему у него трясутся руки — погнал его «подышать». Ахиллес, не заботясь о хитоне, сел на влажный песок и, развязав сандалии, подставил ноги волнам. Волосы тоже лежали на песке. Потом с них сыпаться будет… Таким его и нашёл Патрокл. В отличие от Ахиллеса, он только опустился на корточки за его спиной и положил руки на плечи, чтобы сидеть было удобнее. — В этот раз я не… не делал ничего… ну, как в прошлый раз? — спросил Ахиллес, глядя на горизонт, за которым остались и Фессалия, и Авлида, и Пелион… всё, что он знал в этой жизни. Всё, что он больше не увидит. Хорошо, что он сидел к Патроклу спиной. Он бы не вынес, если бы Патрокл посмотрел на него с укоризной. — С другими — нет. Но иногда мне казалось, что ты прыгаешь прямо на копья, как гусь на вертел… — Патрокл резко выдохнул сквозь нос. — Тогда не страшно, — отмахнулся Ахиллес. — Когда я так делаю с тобой — ты не возражаешь. — А вдруг я ревную? — усмехнулся Патрокл и ткнулся носом ему в волосы. — К тому же, мой вертел тебе не навредит… но в троянских не уверен. Больше всего на свете Ахиллес хотел просто остаться с Патроклом. Меньше всего на свете — идти на поклон собаке, отвернувшей лицо, когда отдавал приказ убить свою дочь. Но Менесфий так удачно потерял своё «царство», а остальные любезно швырнули его в Ахиллеса! Хоть самому объявляй новые выборы и вели решать между всеми, кто вызовется, а не только родичами Пелея… Ахиллес пошёл. И, как покорный мальчишка, не стал настаивать, чтобы Патроклу дозволили сесть рядом с ним. Да ему бы и не позволили. Отправь его куда-то к краю стала — может, получилось бы настоять, всё равно на виду не был бы… …но на «пиру» — на юге цари словно только и делают, что пируют — в шатре Агамемнона его заставили сесть по левую руку от хозяина. По правую сидел, конечно, Менелай. Ахиллес видел, что бровь у него рассечена, но ничего больше в глаза не бросилось: значит, он и битвы не бежал, но и не пострадал. А вот за Менелаем сидел… — Погоди-ка, — слуга хотел подлить в вино Ахиллеса больше воды, но он схватился за неё раньше, чем тот это сделал. — Одиссей! Ты что тут делаешь? — Праздную нашу победу, очевидно, — уголок губ Одиссея дёрнулся. Ахиллес цыкнул и опрокинул в себя чашу. Вино терпкое и крепкое; он едва не закашлялся, когда обожгло нёбо, и, кажется, проглотил кусочек битой извёстки, которую туда добавляли, чтобы не скисало. Но ему плевать. Он собирался напиться — должен же кто-то помянуть Ифигению — и не собирался слушать никого… Пир длился и длился. Произносили тосты, и Агамемнон за то, что тот первым сошёл с кораблей, чествовал Одиссея «лучшим из ахейцев». Подавали, в целом, обычные вещи — походная еда, пусть и получше, чем у других ратников. Музыку играли все, кто мог. Кто-то — кажется, Паламед — предложил сыграть и Ахиллесу. Сказал, что у него пальцы кифареда, а не убийцы. — Ты просто таких убийц, как я, не видел, — мрачно ответил Ахиллес: вино уже ударило в голову, и сохранять лживое дружелюбие он просто не мог. От нечего делать Ахиллес стал пересчитывать царей, как пересчитывал патрокловых коней на выгоне. Терсандра тут не было — горько было думать о Терсандре, и следующую чашу Ахиллес посвятил ему. Аскалаф и Иялмен сидели вдвоём вдалеке от Агамемнона, и за кем-то из них Ахиллес заметил красную макушку Алкима. Аякс с Саламина изображал, кажется, первого троянца, которого он сегодня убил, и Диомед с Аяксом из Опунта смеялись над ним. Идоменей тоже был в отдалении, и с ним сидел Мерион — Идоменей представлял его «племянником», но похожи они не были, возрастом близки, да и редкий племянник стал бы утыкаться дяде носом за ухом и класть его ладонь себе на талию… кого-то не хватало. Кого-то не хватало… — …а где Протесилай? — вдруг понял Ахиллес. — Его ранили? — Да нет, — вздохнул Паламед. — Убили. — Убили, — подтвердил Одиссей; на его губах, бледных, как личинки в гнилом мясе, играла улыбка. — Он был хорошим воином. Хорошим воином, но неразумным мужем… с его борта открывался отличный вид на меня. Кто же виноват, что он бросился вниз, не посмотрев, что не спешился, а только на щит встал? Ахиллес стукнул дном чаши по столу, ставя её, и вперился в Одиссея немигающим взглядом. — Ах, вот как, — цыкнул Ахиллес. — А я, как услышал, что ты бросился вниз, уже подумал, что ты свою честь нашёл!.. И ты теперь, значит, лучший из ахейцев? Потому что одурачил девчонку и целое войско? Измельчала порода героев, нечего сказать! Никогда великой не была, а сейчас так вообще — то дворовые псины, то гадюки!.. — Хоть твои слова и призваны меня оскорбить, но я благодарен богам за то, что ты здесь, Ахиллес, — сказал Одиссей, при этом глядя почему-то на Паламеда. — Когда я уходил с Итаки, я оставлял в доме молодую жену и сына-младенца. Я печалился, потому что не успел оставить ему наставлений, но боги дали вместо этого тебя… — …каким боком твоя жена молодая, если Елена замужем лет так пятнадцать? — выплюнул Ахиллес. Сейчас ему всё равно, к чему цепляться. Сейчас он хотел только задеть. Ужалить. Заставить их почувствовать хоть каплю той боли, какую причинил Ифигении нож и которая с того самого утра, когда в Авлиду прибыла Клитемнестра, терзала самого Ахиллеса. Зверь рванулся с цепи. Пусть они узнают боль от его когтей. — Разумный мужчина ищет благонравную жену, — Одиссей безразлично отпил из своего кубка. — А благонравие проще всего воспитать. — Воспитать? — Ахиллес, опершись на стол обеими руками. — Чтобы она не дёргалась, когда её режут на алтаре, как козу?! Да в Тартар такое воспитание! — Ну-ну, Пелид, чего ты раскричался? — Агамемнон похлопал его по плечу, и Ахиллес ничего не хотел больше, чем сломать руку — чтобы больше не смел трогать. — Ох уж эти фессалийцы… всё время забываю, что у вас, верно, мужчины мочатся сидя, а женщины — стоя! Кто-то засмеялся. Кто-то засмеялся, и этот звук тяжело отдавался в висках Ахиллеса. Кровь и вино шумели в голове. Он сделал шаг. Второй. Его не останавливали — видимо, считали неразумным мальчишкой, который ни на что не решится… и за себя не постоит… и будет глотать всё, что ему дают, и забудет про окровавленные покрывала, как забыли они… Ахиллес был наотмашь, открытой ладонью, но голова Одиссея всё равно дёрнулась. «За мою невесту», — выплюнул он. И, пока висело молчание — и близко не такое паршивое, как повисло, когда её тело свалили на алтарь, — вышел из натопленного шатра в стылую ночь. Право? Лево? Ему всё равно, в какую сторону идти. Он пытался расшнуровать сандалии, но пальцы не гнулись — поэтому он стащил их с ремнями, и, неся в руке, зашагал по кромке моря, где волны лизали берег. Темно — совсем ночь спустилась. Месяц умирал. Чужие звёзды блестели над головой, не отражаясь в воде. И хотелось плакать — до одури, до тошноты от самого себя хотелось плакать. Просто лечь в безразличные волны ничком, плюнув на то, как соль — своя и чужая — будет есть глаза, и реветь, реветь, пока корабли не сгниют от времени, и стены Трои не посыпятся от времени, и не останется от него ничего, кроме костей. Белых, как кожа его матери… Он услышал чьи-то шаги, заставлявшие песок шелестеть, но всё уже было неважно. Кто-то, плюнув, что волны промочат сандалии, подошёл к нему близко-близко и обнял за плечи. Но Ахиллес лгал себе, думая о нём как о «ком-то». Он знал. Он всю свою жизнь знал, что если кому-то до него и есть дело — то только Патроклу… Он не слышал, что Патрокл ему говорил. Когда его стиснули тёплые широкие ладони, он понял, что не придётся ложиться в волны ничком и не придётся становиться костями, такими же белыми, как кожа матери. Поэтому он взвыл, как раненный зверь. И он заплакал, отбросив стыд в безразличные волны. Кажется, после этого Патрокл не пытался с ним говорить. Он только повёл его куда-то, и Ахиллес пошёл — ведь ему всё равно, куда идти, если ведёт Патрокл. Этим «куда-то» оказалась их палатка. Патрокл раздел его и уложил на лежанку. Ахиллес попытался поцеловать его в шею, и провёл ладонями по его груди, и расставил бёдра… — Тебе трудно противиться, — Патрокл поцеловал его — и даже сквозь поцелуй Ахиллес чувствовал, что он улыбается. — Но сегодня в тебе больше вина, чем крови. А я хочу тебя. Только тебя… — Я твой царь… — пробормотал Ахиллес, обнимая его за шею. — И я приказываю тебе… сделать со мной… всё, что ты хочешь. — О, — Патрокл округлил губы, и Ахиллес едва не заплакал только от того, какие у него красивые губы. — Это… это я с радостью исполню. И он вдруг лёг ему под бок и обнял со спины. Ахиллес задержал дыхание, но ничего и не произошло. Патрокл зарылся в его волосы и лежал, не двигаясь. — Я хочу, чтобы ты отдыхал в моих объятиях, — сказал Патрокл. — У тебя был сегодня тяжёлый день. У всех тяжёлый… спи и не думай ни о чём. Всё завтра. — Ты — наглец… — не сдержался Ахиллес и слабо укусил плечо Патрокла, на котором лежал. — Просто пользуешься тем, что я не могу с тобой спорить… Утром Ахиллес чувствовал себя… странно. Было не столько плохо, сколько… расплывчато. Словно он толком не спал, и поэтому прошлый день перетёк в сегодняшний, толком не отделённый от него. И эта «расплывчатость» касалась и голосов, звучащих совсем рядом: кто-то говорил, но Ахиллес никак не мог узнать голоса. Он сел на ложе, и ему стало холодно, ведь Патрокла не было рядом. Он потрогал вторую сторону постели. Она была едва тёплой — значит, он был здесь не слишком давно… — Пат? — позвал он. — Патрокл? Разговор прервался. Ткань распахнулась, и Патрокл заглянул внутрь. — Он проснулся, — бросил Патрокл в сторону. — Ахиллес, прикройся немного, а то я правда взревную… с тобой Менелай хочет поговорить. Патрокл пропустил его, не дожидаясь ответа. Менелай вошёл и оглядел внутренности палатки, как-то странно поджав губы. Ахиллес завернулся в одеяло. Патрокл подошёл к Ахиллесу, опустился на одно колено и прислонился губами к его лбу. — Как ты? Голова не болит? Не тошнит? — Да нет… — Ахиллес прислушался к себе, но никакой болезненности не почувствовал. — Вот и замечательно. Я пока воду погрею, чтобы ты умылся. — Я и холодной отлично умоюсь… — нахмурился Ахиллес. — Ты мне сам говорил, что отравленным нужен самый щадящий режим, — хмыкнул Патрокл. — А уж сколько ты вчера выпил — и коня бы убило… я скоро вернусь. Постарайся быть хоть немного приветливым. Патрокл вышел, и Ахиллес, видя, как падает за ним ткань, почувствовал себя одиноким. Менелай сел на край лежанки и смотрел на него странно. Вроде и с отвращением, а вроде и с жалостью. Как мокрого щенка увидел… — Э-э… извини, что я такой неприбранный, — Ахиллес подтянул одеяло повыше, оставив открытым только лицо. — Пришёл бы попозже — я бы поприличнее выглядел… — Уже полдень, Ахиллес, — уголок губ Менелая дёрнулся. — А этот мужчина — твой поверенный? — И поверенный, и… — Ахиллес запнулся: он не знал, как назвать Патрокла, если для него Патрокл — это «всё», — …самый важный человек в моей жизни. Не уважают его — не уважают меня. — Его уважать легко. А вот против уважения к себе ты как будто сам бьёшься … — Менелай вздохнул и сцепил руки в замок. — Слушай. Я не твой отец, и… Клитемнестра рассказывала, что ты один ей пришёл на выручку, и за это я буду всегда тебя уважать… и Одиссей заслужил. Правда. — Но? — после подобных слов не могло не следовать «но». — …но прошу тебя: не трогай Агамемнона, — твёрдо сказал Менелай, глядя ему в глаза. — Я знаю, что иногда… ладно, чаще, чем «иногда»… он бывает невыносимым, но у него есть на то причины. Ты потерял девушку, которую едва знал. Он — потерял дочь. — И закрыл лицо, когда она умирала, — мрачно сказал Ахиллес. — По его приказу умирала… — Его всегда окружали смерти. С тех самых пор, как мы были детьми, он только и делал, что распутывал клубок убийств, которые оставили после себя наши отец и дядя… — цыкнул Менелай. — Я не могу заставить тебя его уважать. Но будь чуть более терпеливым, ладно? И если хочешь винить кого-то за эту войну — вини меня. Если бы я послушал Елену, ничего бы этого не было. — А Елена?.. — Когда я уплывал на Крит, чтобы деда похоронить, она просила взять её с собой. Говорила, что побаивается Париса, — Менелай испустил тяжёлый вздох. — Но я убедил её, что ей в Спарте ничего не грозит… даже не подумал, что в прошлый раз Тесею с Пирифоем это не помешало… в общем, да. И будь добр собраться. Аякс и Паламед тебя уже заждались. Ахиллес потёр лоб. Меньше всего на свете ему хотелось идти куда-то… говорить с кем-то… — Зачем я вам троим? — спросил Ахиллес. — В Трое есть легенда, что её можно взять только при участии потомков Эака, — сказал Менелай. — Вот и покажу вас с Аяксом Приаму, чтобы три раза подумал, стоят ли жизни его людей гордыни одного его ублюдка… я хочу поговорить с ними. Вдруг получится всё это остановить, не начиная войны. Надеюсь на твоё понимание. — Я… — на мгновение это показалось ему предательством предсмертной воли Ифигении, но какая разница? Девочка шла на смерть. Каждому, кто знает, что скоро умрёт, какой-то частью себя хочется утащить весь мир за собой. — Я скоро буду.

***

Тяжёлые прямоугольные ворота с позолоченными зубцами, выложенные синей глазурованной плиткой, блестели на солнце. Отраженный свет резал глаза. Ахиллес боялся представить, сколько стоила их постройка, но вспомнил, что нисколько: ведь их строили Аполлон и Посейдон, оказавшиеся в рабстве за — якобы — раскрытый матерью заговор… странный всё-таки бог Аполлон, если после такого унижения защищает Трою. Из-за блеска разглядеть людей на стенах было трудно. Ехали налегке: Менелай надеялся обернуться одним днём и из поклажи брал только тела троянских воинов, оставшиеся на берегу после вчерашней стычки. Жест доброй воли. Наверное, хорошо, что переговоры взял на себя он, а не Агамемнон. Менелай мог выгораживать его сколько угодно, но… Ахиллес вздохнул. Ксанф и Балий, уставшие от бессмысленного стояния, прядали заплетёнными в косы хвостами. Менелай спустился с колесницы и подошёл к воротам, разговаривая с кем-то. Спустя несколько тягучих минут — Ахиллесу они показались часами — он вернулся на свою колесницу, а ворота раскрылись. Троя одновременно и похожа на все остальные города, и нет. Здесь меньше садов, чем во Фтии, но больше, чем на Скиросе; дома обмазывали не извёсткой, а чем-то горчичным и бурым, от чего город казался прокалённым солнцем. Стои с расписными колоннами и статуями попадались то тут, то там, и, хоть они и изображали всё тех же олимпийцев, было что-то чужое в огромных выпученных глазах, которыми награждали каждого бога. Стража города забрала повозки ещё у ворот и сразу повела их на акрополь. Менелай поначалу направил за ними, но в последний момент свернул с дороги и остановился перед особняком. Он повелел всем спешиться и, когда откроют ворота, вести коней в поводу. — Это дом Антенора, одного из старейшин города, — объяснил Менелай. — Он был нашим с Одиссеем гостеприимцем, когда мы тут были год назад. — Зря ты всё это затеял, Атрид, — хмыкнул Аякс, который стоял, опершись локтем на холку одного из своих коней. — Сначала собрал тысячу кораблей, а теперь вдруг мирные переговоры ведёшь… — Может быть, — уклончиво ответил Менелай; судя по его смурному лицу — он сам толком не понимал, зачем он здесь. — Но пусть потомки помнят, что разжигателем войны был не я. Слуги открыли ворота. Под навесом уже ждали, видимо, хозяева дома — ещё крепкий старик в жёлтом, его жена, вздутая из-за вынашиваний, но сохранившая приятную наружность, и несколько сыновей, самый младший из которых был лет так на десять старше Ахиллеса. Они оставили колесницы во дворе. Менелай поздоровался со стариком за руку. — Позволь представить моих спутников. Это Паламед Навплид с Эвбеи и Аякс Великий и Ахиллес Пелид из рода Эака. Ахиллес услышал, как Аякс фыркнул, когда его отца не назвали. Ахиллес невольно ему позавидовал: только воспоминаний об отце ему не хватало… — Надеюсь, Приам не обидится, что ахейцев вдвое больше, чем в прошлый раз, — Менелай выдавил из себя улыбку. — Приам — нет, но его дети… — Антенор со вздохом покачал головой, — …впрочем, это не твой недосмотр, друг мой. Деифоб может даже в мольбе найти оскорбление, Гектор только и грезит тем, как эта война его прославит, а Парис… — старик осёкся, — …время ещё терпит. Не разделите со мной трапезу? — Это было бы чёрной неблагодарностью — лишить твоих детей права защищаться… — Менелай понизил голос и придвинулся ближе. — Что Парис? Что он с ней сделал? — Приам принял её как дочь, и ей дозволено свободно передвигаться в пределах города. Парис этим не слишком доволен, но… Елена не выглядит так, будто это недовольство её волнует. — Хорошо, хорошо… — пробормотал Менелай. — Если вы не намерены трапезничать, то всё равно прошу подождать. Без подкрепления мои старые кости на акрополь не затащить… Ждать пришлось не так долго, но Ахиллес, сидевший на своей колеснице, всё равно успел заскучать. В дом заходить он не захотел. Пусть и помнил, что гостеприимство вступает в силу только после того, как разделишь с хозяевами хлеб и проведёшь ночь под их кровом, но всё равно рисковать не хотелось: лица он всегда не слишком хорошо запоминал, а в пылу битвы останавливаться точно не станет… Антенору подали колесницу — лёгкую и разукрашенную, годящуюся только для прогулок. Он повёл первым, и Менелай следовал за ним. Подъём на акрополь, пусть и выстроенный не слишком высоко, всё равно оказался крутым. Кони Аякса храпели, и на боках Ахиллес замечал пену. Неудивительно, что он, хоть и царского рода, сражается в пешем строю… Слуги Приама были далеко не такими расторопными, как у Антенора, и тому пришлось отвечать на расспросы, что делают здесь эти «ахейцы». К счастью, Антенор убедил их впустить до того, как Аякс — и, положа руку на сердце, сам Ахиллес — захотел научить их правильному обращению с гостями. На акрополе ближе к крепостным стенам стояли сторожки и склады, в самой высокой точке холма виднелось святилище Афины, а остальное занимал дом Приама. И дом странный: главную часть с двух сторон словно в тиски зажимали огромные трёхэтажные крылья, в каждом из которых половину Фтии можно устроить. Колесницы оставили при царской конюшне. Ахиллесу пришлось прикрикнуть на слуг, чтобы они не пытались стреножить Ксанфа и Балия — Ксанф начинал нехорошо дёргать головой: он всегда кусал сразу, не предупреждая, как это делают обычные кони. Из главной части дома им навстречу выступил мужчина с синими глазами и рыжими волосами, поверх синих одежд носящий жёлтый плащ, по краю вышитый линиями, которые должны напоминать солнечные лучи. — Приветствую, почтенный Антенор… и остальные, — кивнул он. — Гелен, — Менелай натянуто улыбнулся. — В прошлую нашу встречу ты казался разумнее. — В прошлую нашу встречу во мне теплилась надежда остаться друзьями. Но Аполлон открыл мне, что такого не будет. И лучше я пожертвую уважением врага, чем дружбой с моим братом и величайшим воином Трои. — Величайшим? — Ахиллес прищурился. — Ты не про огромного такого… не знаю, как его имя… — Гектор. — Да, — Ахиллес не сдержал кривой улыбки. — Вчера его вознице пришлось спрыгнуть с колесницы прямо на моё копьё, чтобы этот «величайший» удрал. Видимо, и Аполлон не всё открывает. Гелен поджал губы, но ничего не сказал. Он повёл их по коридорам, выложенным мозаикой, куда-то вглубь дома. Он походил на лабиринт: коридоры постоянно пересекали друг друга, двери вели в комнаты, предназначения которых Ахиллес не знал, и всё такое тяжёлое от чада факелов, ведь невозможно сделать столько окон, чтобы осветить внутренности такой постройки… Дышать стало легче только рядом с садиком, разбитом во внутреннем дворе. Рыжая девушка в растрёпанных одеждах сидела прямо на траве и, вышивая что-то на отрезе белой ткани, пела себе под нос. Гелен, проходя мимо, велел ей уйти в дом, но та даже не повернула головы. Повернула голову она только когда увидела Ахиллеса. Это заставило его остановиться. Чувство сродни тому, какое он испытывал под беспощадным взглядом матери — но её он никогда не позволял себе бояться. А эта девушка… богиней она быть не могла. Может, жрица, но жрицы держали себя по-другому. И вдруг она рассмеялась — открыто, обнажая желтоватые зубы и задрав голову на длинной шее… — Что во мне смешного? — не удержался от резкого вопроса Ахиллес. — Думаешь, я только плакать должна? — девушка утёрла рот запястьем и снова вернулась к вышивке — на ней из одних только палочек, словно ребёнок рисовал, составлена фигура с топором о двух лезвиях. — Я плакала. С тех пор, как этот… медвежий выкормыш уплыл в Спарту — только и делала, что плакала. Но я рада тебя видеть. Я всегда рада видеть того, кто будет выть громче, чем я! Ахиллес застыл. Он понимал, что почти потерял из виду своих, и Паламед уже махал ему рукой… но что-то не давало ему двинуться. Словно эта сумасшедшая — или, скорее, тот бог, который через неё говорил — действовала на него так же, как на мышей — змеиный взгляд… — О чём ты, безумная? — Не отдавал бы ты свои перья, сокол. Подумать только. Такой богатый дом, а пару женщин, чтобы ходили за сумасшедшей, найти не могут. Ахиллес тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и быстрым шагом дошёл до Паламеда. Совет проводили в огромной зале с квадратными колоннами. Освещали её отверстия в потолке и светильники из цветного стекла, из-за которых огонь делался синим и зелёным. Лавки, на которые щедро накиданы подушки, поднимались по комнате в несколько рядов. Антенор усадил их в самый низ, прямо напротив царя и царицы, и сам сел за ними. Внизу же, по обе стороны от Приама, сидели старшие сыновья, из которых бороду носил только, кажется, Гектор. Перед началом собрания все старейшины встали на ноги и произнесли несколько слов на незнакомом языке. Ахиллес смутно угадывал в этом хвалу Приаму, и это ему не понравилось: во Фтии стоя приветствовали только мать, но царя — никогда. Затем Антенор поднялся, представил их, изложил суть дела и, на правах гостеприимца, просил к ним почтения и права говорить… — Война уже началась, — Гектор закинул ногу на ногу — боги, какие у него длинные ноги; словно там вместо обычных костей ходули. — И чем слушать врагов, я бы лучше подумал, что делать с мизийцами, которые никак ответить не сподобятся!.. Ахиллес посмотрел на Менелая с немым вопросом. Менелай кивнул на Паламеда, и уже Паламед покачал головой: видимо, вести о том, что Мизия отказалась от войны… вернее, откажется. Если Телеф доберётся до Астиохи в целости… ещё не дошли до Трои. Но корабелы, вроде, говорили, что штормов не предвидится, и знамения были благие… — Война уже началась, но пока что нас не разделяют годы взаимных обид, — начал Паламед, поднявшись на ноги. — Ваши жрецы, верно, получали знамения о том, что война, если позволить ей разгореться, будет длиться десять лет. За нами тысяча кораблей, за вами — вся Азия, и каждый, кто берёт на себя труд рассуждать, понимает, что при равных силах противников ни у кого из них нет надежды быстро переломить сопротивление. Вчерашняя высадка пустила кровь обоим воинствам, но она станет только каплей в море потерь для обеих сторон. И я, как человек, не связанный клятвой Елене, не считаю, что повод для такой войны достаточен. — Но всё-таки ты здесь, — Гектор приподнял бровь. — Потому что меня попросили о помощи, и я помогаю так, как кажется мне наилучшим, — ответил Паламед. — И наилучшим мне кажется, если Парис выдаст Елену и похищенное, выплатит виру за убитых и принесёт жертву Зевсу-Гостеприимцу. Вот и всё, что требуется, чтобы остановить эту войну. Менелай кивнул. На лице Приама отразилось облегчение, но остальные старейшины молчали. Один из его сыновей — самый смазливый из всех, одетый в хитон, собранный в мелкие складки; как же Ахиллес не завидовал слугам, которым это стирать — изобразил пресыщенное лицо. — Слышали, братья? — кивнул Парис на Паламеда. — Ладно, я не хочу спорить. Может, я и правда нехорошо обошёлся с хозяином, и его пару треножников и правда надо вернуть… но виру? За тех, кто не давал мне забрать награду, которую обещала мне сама Афродита? Да это они мне должны платить! — Не смей говорить о Елене как о награде! — прошипел Менелай. — Я называю вещи своими именами, — Парис пожал плечами. Лавка, выточенная из тяжёлого камня, ощутимо вздрогнула: Менелай ударил по ней кулаком. Его ноздри раздувались в бешенстве, таком, какого он вчера не показывал даже в гуще битвы. Ахиллес почувствовал странное облегчение, зная, что не только он не может удержать своего зверя в клетке. — Парис, ты сейчас не только оскорбляешь мужа, бывшего прежде нашим другом, но и мою невестку. И этого я в своём доме точно не потерплю, — осадил сына Приам. — Невестку!.. — цыкнул Гектор. — Я сомневаюсь, отец, что твою сестру кто-то на том берегу называет «невесткой»! — Гектор прав! — раздался чей-то молодой голос. — Елене и так слишком много позволено, пока Гесиона прозябает в рабских одеждах! Ахиллес видел, как сверкнули глаза Паламеда. Он сел и кивнул Аяксу. — Так в чём же дело? — спросил он, обведя присутствующих ладонью. — Гесиона жива, здорова и находится в доме моего отца Теламона! Отец не лишён благородства и не станет отказывать мне в просьбе. Одна весточка от меня — и Гесиона отправится к вам первым же кораблём с Саламина. Отец не станет требовать выкупа. Ему будет достаточно славы миротворца. Старики зашептались — должно быть, ещё остались те, кто застали войну с Гераклом и гибель Лаомедонта. Клио говорила, что из всего царского рода выжило лишь несколько старших дочерей, которые уже были отданы замуж в другие земли, Гесиона, подаренная Гераклом Теламону, и Приам, которого она выкупила. Приам, если в нём есть хоть тень почтения к жертве сестры, не сможет от неё отказаться. Но пусть его и встречают стоя, как будто он Зевс-Олимпиец, слушают его даже меньше, чем Ахиллеса слушали в отцовском доме. — А от неё осталось что-то кроме старой развалины? — с вызовом спросил Гектор. — Да и как узнать, не привезли ли вы под её видом безродную ахейку? Отец беспредельно любит сестру, и эта любовь затмит его взор! Нет уж. Кровь за кровь, и да прославят боги мою справедливость! — Справедливость!.. справедливо ли, что вы приговариваете весь город к гибели? — выплюнул Менелай. — Нам было знамение, что по истечении этих десяти лет Троя падёт, — продолжил за него Паламед. — Перед вами сидят двое потомков Эака, вошедших за стены их предка, и ничто не помешает другим повторить их путь. Думаю, вы и сами знаете о своей злой судьбе, иначе бы слава не казалась вашему царевичу дороже жизни его людей. Но ни один человек не должен быть жесток к другому. Я знаю, что победа над вами дастся слишком тяжёлой ценой. Я не ищу её. Не ищите и вы. Старейшины хранили молчание. Приам приоткрывал губы, но, чувствуя осуждающие взгляды сыновей, не произносил ни слова. Ахиллес не знал, на что надеялся Менелай. Не могут боги позволить, чтобы Ахиллес и славу, заслуженную в Мизии, сохранил, и не умер на этой войне. Не говоря уже о всём остальном… — …слушайте, — Менелай выдохнул, как перед прыжком в воду, и поднялся на ноги. — Мне не страшно показаться трусом. Эта война даже до своего начала стоила моему брату дочери, самый юный мой спутник должен умереть, чтобы мы взяли Трою… и я боюсь представить, что обещанная нам «победа» может забрать ещё. И знаете, что? Паламед прав. Моя гордость не стоит того. Я не царь, пока жив Тиндарей, так что могу позволить себе не думать о ней. Но я — муж, и, кроме меня, у Елены нет защиты. Уже ходят разные… толки. Я не знаю, правда они или нет. — Какие толки? — спросил Парис с гадкой улыбкой. — Что Елена выбрала кого помоложе? — Не так уж ты меня моложе… но да, — Менелай сцепил руки в замок. — Антенор сказал, что она здесь свободна. Приам назвал её невесткой… так что, похоже, я не прав в том, что думаю, будто она в плену. Приведи Елену. Даже если я захочу вывести её из залы с оружием — четырёх людей мне для этого не хватит. Если она скажет, что полюбила тебя и что готова считать Трою своим новым домом — я пожелаю ей счастья и уведу корабли. Клятва обязывает всех, кто искал руки Елены, защищать её. Если ей не нужна защита, она никого не удержит. Приведи Елену. Я пришёл за ней, и мне хватит её слова, чтобы отказаться от всех притязаний. Парис пытался сохранить самообладание. Но Ахиллес видел, как бились жилы у него на шее и как он, надменно складывая руки на груди, на самом деле вытирал влажные ладони о рукава. Это не звериная паника, которая настигает всякого, кто чувствует гибель и готов взять за себя выкуп кровью. Это трусость. Обычная мальчишеская трусость, которая прилична разве что детям, думающим, что взрослые узнали в огрызке сворованное у соседа яблоко… — Я бы и рад, но… — кадык Париса дёрнулся; он шумно сглотнул. — Ей не здоровится. Всё лицо бледное, губы потрескались… страшно смотреть. Ты, верно, посчитаешь, что я какую-то наложницу вместо Елены подсунул… Менелай оскалился. Синий свет ламп его медовые глаза превращал в какие-то багровые: словно он уже видел, как потрошит Париса. — Нездоровится, да? Ну, пожелай ей скорейшего выздоровления, — сказал Менелай и сделал знак, что пора уходить. — И не забывай молиться Афродите. Рука у Елены гораздо тяжелее моей…