Ревность богов

— Не похоже на воинский отряд, — бормотал Эпигей, что стоял на колеснице, выехавшей на вершину холма, и, приставив ладонь ко лбу ребром, глядел на разбитый в низине лагерь. — Что будем делать, царь? Ахиллес тёр подбородок. Патрокл, щурясь, пытался посчитать, сколько у них людей. Судя по тому, что лагерь разбит у одного корабля, их не могло быть много. Да и воины бы взяли палатки поскромнее… вряд ли там больше двух дюжин человек. Лёгкая добыча. — Просители, похоже, — заключил Ахиллес. — Оставьте их. Таких трогать — только богов гневить. Будь Патрокл поумнее — понял бы, что в тот миг в Ахиллесе проснулся пророческий дар. Просители не были чем-то необычным. Ко всем рано или поздно приходили, чтобы выкупить родичей, попавших в плен, или особенно дорогие сердцу вещи. Их не трогали. Даже итакийцы, чей царь первым голосовал за полное уничтожение городов, молящих оставляли в покое… или просто прятали налёты, с Одиссеем нельзя быть уверенным. Мирмидонцы просителям обычно не отказывали, ведь своё всегда получали — в вещах или в славе, уже другой вопрос. Остальные… зависит от наглости. Кто небогат — поступал, как они. Кто богат… как велела им совесть. Ахиллес был уверен, что у их предводителей совести нет, но Патрокл надеялся на обратное. И хворые собаки, забредавшие в лагерь, тоже не были чем-то необычным. На них обратил внимание только Патрокл — боялся за своих. Боязнь эта кончилась тем, что он перестал отдавать их на охрану лагеря и запер в жилище, прося всех следить, когда выходят на улицу, чтобы под ноги им никто не бросался. Собакам быть запертыми не понравилось: скреблись, смотрели печальными глазами в душу, и даже старая, ленивая уже Лалапа начинала тоскливо выть, когда перед её носом захлопывали двери. Эпигей и Диомеда жаловались на скулёж, и никто из них в выражениях не стеснялся. Патрокл честно старался не огрызаться в ответ — не хотел плодить злобу, — но уступать не собирался. Когда он, идя на агору за благовониями, увидел в других частях лагеря, где собак держали больше мирмидонцев, целые погребальные костры для одних только псов — убедился, что был прав. — Есть что-нибудь от шума в ушах? — спросил Ахиллес, когда Патрокл вернулся обратно. — У тебя болит, или?.. — Патрокл не сдержал удивления: он и не помнил, когда Ахиллес в последний раз жаловался на что-то… и жаловался ли вообще. — Нет. Но иногда слышу свист, который больше никто не слышит. Или просто не признаются, что слышат… — Ахиллес пожал плечами. — Ага… — Патрокл в замешательстве почесал бороду. Патрокл мог бы понять звон — он иногда появлялся у тех, кто сильно получал по голове или пережил какой-то громкий звук. Подалирий говорил, что пара человек ему признавалась, что слышит его просто так — но начинали они слышать его в возрасте младшем, чем сейчас был Ахиллес… да и, опять же, речь про свист не шла. Но не может же Патрокл просто сдаться. — И на что свист похож? — Как будто стрелу спускают. Стрелу спускают, значит… — Поговори с Ифисой, — посоветовал Патрокл. — И с Алкимом. Мне кажется, это не с болезнью связано… по крайней мере, не с твоей точно. После собак начали падать кони — и вот это напугало каждого мирмидонца. Причём падали они ровно так же, как, говорят, падают собаки: отказ от пищи, скоротечная лихорадка. У кого-то нарушался стул. Одна кобыла на глазах Патрокла свалилась на бок и забилась в судорогах. Что это может быть — не понимал ни он, ни другие коновалы. Объединяло все эти случаи одно: дольше пары дней не жил никто. У знакомой палатки воняло так, что даже Патрокл, привыкший ко всякому, почувствовал, как горло сжалось. Он, отойдя на несколько шагов, сделал несколько глубоких вдохов и с усилием сглотнул, чтобы прийти в себя. Потом — невольно задержав дыхание, хоть и понимал, что это бесполезно — заглянул в палатку. Алким, словно совершенно не замечая запаха, сидел на лежанке и по одной виноградине отрывал от лозы, и ел их не спеша… — Как ты в этой вони ещё не вывернуло?.. — Патрокл всё-таки сделал вдох — и крепко пожалел об этом. — Ты хоть знаешь, в чём сукно замачивают? — Алким поднял бровь. — Я на красильном дворе вырос. Мне никакая вонь виноград не испортит. — Но это правда невыносимо… — пробормотал Патрокл. — Ты свою кобылу давно проверял? Алким дёрганым движением приподнял полог палатки — запах стал только хуже. Скривил лицо от жалости и опустил полог. — Да уж, не быть мне колесничим… — Патрокл сам потянулся к пологу, но Алким остановил его жестом. — Оставь, ей коновал уже не поможет. Отнесу на костёр, как только виноград доем. А потом произошло самое страшное: болезнь перекинулась на людей. Когда Патроклу сказали о первом заболевшем — это был одинокий воин, который в Фивах потерял возницу и после этого держался особняком, — он тут же понёсся к нему, хоть Гипподамия его и удерживала. Как он и боялся, признаки один-в-один повторяли те, что показывали собаки и кони — и Патрокл всё ещё понятия не имел, что с ним делать. Поэтому он выпросил у Ахиллеса колесницу — титаны несравненно быстрее других коней, — и, пока лихорадка ещё давала больному стоять, понёсся с ним к Асклепиадам. Ученики в белом приняли больного безмолвно и ни одного вопроса не задали. Это показалось Патроклу странным: чужое страдание должно вызывать отвращение, а хворь, похожая на ту, которой болеют совершенно не похожие друг на друга животные — интерес. Он на ходу рассказывал, как дела в их лагере и откуда, он думает, могла бы взяться болезнь: вопрос этот сложный, ведь коней этот воин продал ещё под Фивами, а с чужими рядом не появлялся. Когда воина ввели в главный чертог, где за больными приглядывали Асклепиады, Патрокл понял причину их безразличия. На походных постелях и носилках лежало не меньше трёх дюжин больных, заходящихся в той же лихорадке. Асклепиады тоже были здесь. Махаон ощупывал совсем молодого юношу, а Подалирий стоял рядом и писал за братом на вощёной табличке, которую держал на сгибе локтя. — Уже сорок второй… и это только те, кого потрудились к нам доставить, — пробормотал Подалирий, быстро взглянув на больного мирмидонца. — Печень увеличена, селезёнка тоже и лимфоузлы взбухли…надо сказать, чтобы больше не привозили, — бросил Махаон, накрыв больного одеялом и всполоснув руки в душистой воде, которую ему поднёс слуга. — Не привозили? — Патрокл нахмурился: не такой трусости перед болезнью он ожидал от врачей. — Если вы не можете помочь им — никто не может. К кому нам ещё обратиться? — Думаешь, мы что-то можем сделать? — Махаон с силой отряхнул ладони. — Я проверю раненых. Подалирий, раздай указания и не задерживайся. Ты нужен в других палатах. Подалирий проводил брата печальным взглядом. Потом захлопнул дощечки на манер створок раковины и повернулся к Патроклу, нацепив на лицо всегдашнюю приветливость. — Здравствуй, Патрокл, — кивнул он. — Не думай, что брат отказывается от дела отца, но… ты не замечал, что признаки хвори одинаковы и для собак, и для коней, и для людей? — Замечал, — согласился Патрокл. — Насколько я понимаю, это редкость. — Это не редкость. Это… невозможно в природном порядке вещей. Каждое живое существо чем-то отличается от других… даже одни и те же процессы в них должны происходить немного иначе. Поэтому не бывает, чтобы болезнь проявлялась у всех одинаково, — Подалирий на мгновение замолчал. — Если это настоящая болезнь. — Разве она может быть «ненастоящей»? — Для человека — нет. Но бог, возжелай он поветрия, может напустить одну из существующих миазм… а может и ударить сам. Даже призрачной надежды не оставить. Подалирий говорил про бога. Ахиллес жаловался на свист… будь Патрокл мудрее — он бы умыл руки сейчас: зачем спорить с божьим приговором? Но Патрокл не был мудрым. — И всё-таки… даже если мы не можем их исцелить… что можно сделать? — спросил он. — Ну… немного, — Подалирий пожал плечами. — Обезболить, чем можно. Чтобы облегчить лихорадку — отвар ивовой коры… но на лихорадку я бы внимания не обращал. Они так горят, что отвар только продлит их мучения. И избегай снадобий и трав с сильным вкусом и запахом — многие их плохо переносят. Боюсь, это всё, что я могу посоветовать. — Спасибо и на этом, — Патрокл неглубоко — Асклепиады, в отличие от многих южан, не требовали раболепия — поклонился. — Да поможет вам с братом Аполлон. — Аполлон, да… — Подалирий не сдержал кривой, болезненной улыбки. — О, он уже помог, не сомневайся!.. С одной стороны, когда по всему стану распространяется хворь, это не самое умное решение — созывать народное собрание. С другой — а какой у него ещё есть выбор? Мирмидонцы не станут подчиняться даже царскому приказу, если его не одобрят люди. Такие вещи нельзя решить через одного Ахиллеса. Ахиллес мог только собрать народ и проследить, чтобы Патрокла выслушали. — Тихо! — он грохнул тупым концом копья о вкопанный в песок сруб, с которого произносили речи. — Я созвал вас по просьбе Патрокла Менетида. Сами знаете, что он человек тихий и мудрый, и не станет никого отрывать от дела без крайней нужды. Так что замолкните и выслушайте, потом мне кости перемоете! Патрокл коротко сжал плечо Ахиллеса и сам поднялся на сруб. В первых рядах он заметил Менесфия и Евдора — хорошо; если убедить их, то они убедят тех, кто так и не научился ценить Ахиллеса. Где-то в толпе мелькала рыжая голова Феникса — должно быть, он только возвращался от Нестора… — Я буду краток. Хворь, что косит наших коней, угрожает и людям. Асклепиады не знают, что она такое, и подозревают во всём волю богов… виновны ли в нашей болезни боги или нет — я не знаю. Но я знаю, что все люди обязаны заботиться о самих себе. И только из этой заботы я прошу вас избегать толп, на время закрыть наш лагерь от чужеземцев и следить за вашими соседями. Если найдёте, что они больны — помогайте им, чем возможно, но избегайте быть с ними слишком долго. — А Асклепиады? — спросил Алким, подняв руку. — Пришлют кого-нибудь? — Боюсь, что нет, — не стал таиться Патрокл. — В этот раз мы сами по себе. — Хорошо устроились! — цыкнул Алким. — Их дед осыпает нас стрелами, а они умывают руки! — Стрелами… — пробормотал Ахиллес и вдруг вздрогнул; и вдруг отвернулся от всех, стараясь скрыть наползшую на лицо тень. Больше всего Патрокл хотел спуститься к нему, и мягко встряхнуть за плечи, и напомнить, что вряд ли он погибнет от этих стрел… но он стоял на срубе, держал речь и вынужден ждать, пока народ не задаст все вопросы и не отпустит его. В конце концов, никто ведь не просил Патрокла говорить. — В общем, мы можем рассчитывать только на себя. Потому я и предлагаю то, что кажется мне наилучшим, чтобы нас обошёл стороной гнев Аполлона. Конечно, я не останусь в стороне. Мне и моей невесте посчастливилось учиться у Асклепиадов и, пусть и через вторые руки, у Хирона, и я с радостью поделюсь снадобьями. Но и вы должны себе помочь. Пусть это и будет значить, что на время придётся запереться в жилищах. — А разъезды? — спросил кто-то, глядя на Ахиллеса. — Неужто из-за этой хвори мы дадим распоясаться троянским псам?! — Разъезды никуда не денутся, пока по нам могут ударить, — объяснил Ахиллес. — Но чтоб в остальное время никаких прогулок! Не собаки, чтобы выгуливаться. — А вот это, царь, нам решать, — Алкимедон звучал едко; Патрокл заметил, что он стискивал руку Пизандра до тяжами проступивших на тыльной стороне ладоней сухожилий. — Если никто больше умного не скажет — голосуем! В итоге предложение Патрокла приняли с перевесом на треть. Не касалось оно всех, кто не мог позволить себе оставаться в жилищах — пастухов, дозорных, торговцев, — а также тех, кто чувствует в себе силы помогать заболевшим. Сам Патрокл относился к последним. Вечер после собрания они с Ифисой потратили на то, чтобы разделить травы по небольшим пучкам: мягкие обезболивающие и что-нибудь, чтобы облегчить зуд от возможной сыпи. Ифиса согласилась раздавать эти травы в отсутствие Патрокла. Сам Патрокл вечером обходил лагерь и выслушивал жалобы, и новости о заболевших… Весь лагерь — не только мирмидонцы — из-за болезни погрузился в одуряющее безделье. Патрокл видел, что некоторые, ещё чтя запрет, перекрикивались через тонкие стены палаток. Ржание встревоженных коней было повсюду: боясь чужих миазмов, многие забрали своих коней из общих загонов, откуда их выводили за стены лагеря на поля и водопой. Даже те, кто могли позволить себе деревянные жилища, не избегали всех тягот. Перед одним таким жилищем выросла палатка. На деревянном пороге стояла медная чашка, в которой жглись пахучие травы и птичье сердце. Рядом с плошкой, завернувшись с головой в чёрный плащ с бахромой, сидел Алкимедон и мрачно жевал сорный колосок. Во всклокоченных чёрных волосах показалось несколько седых прядей, которых Патрокл не замечал ещё на собрании… — К Пизандру нельзя, — отрезал он раньше, чем Патрокл успел открыть рот. — Даже если меня Ахиллес послал? — не удержался от насмешки Патрокл. — Через мой труп, — Алкимедон нахмурился — похоже, не понял, что Патрокл спорил только в шутку. — Нет, никто меня не посылал, — Патрокл присел на корточки перед палаткой, чтобы не смотреть сверху вниз. — Я просто смотрю, насколько всё… — Плохо? — …серьёзно, — Патрокл развёл руками. — И почему ты не внутри? — Пока это безумие не закончится, вот мой дом, — Алкимедон кивнул наспех расставленную палатку. — Сам сказал, что можно занести заразу. Я рисковать не буду. — Пизандр в порядке? — В порядке… пока что, — цыкнул Алкимедон и закопошился в плаще. — Разве не помнишь, что у вас всё лето занятий не было, потому что его свалило? Он едва выкарабкался… а, ты не знаешь. Это было за два года до тебя. — Вот как… тогда я могу только позавидовать его здоровью! По нему и не скажешь, что когда-то он болел так долго… в общем, тогда имеет смысл, что ты снаружи, — кивнул Патрокл. — Прошлая болезнь может его ослабить. Скажи ему, чтобы отдыхал побольше и, если можно, заменял вино чистой водой. — Слыхал? — Алкимедон шумно ударил локтем в стену. — И не жалуйся, что тебе скучно! За дверью послышалась какая-то возня: видимо, Пизандр их подслушивал. — …в общем, да, — Патрокл поднялся на ноги и отряхнул полы плаща. — Если будет что-то беспокоить — найдите меня. Или передайте через Ифису. — Хорошо. Хотелось бы, конечно, чтобы хоть сейчас без врачей обошлось… — Алкимедон ущипнул себя за переносицу. — Поверь, мне тоже. Да хранят боги вас обоих. Но Патрокл сам не верил в своё пожелание. Как могут боги кого-то сохранить, если они и наслали эту эпидемию? Да и зачем им так поступать? Вернее, это как раз понятно — болезни сыплет Аполлон, Аполлон желает защитить Трою, и ничто не помешает ему использовать хворь как оружие. Но почему только сейчас? Об этом Патрокл думал, когда они с Ифисой раздавали травы родичам и друзьям заболевших: Ифиса приносила запасы, Патрокл, даже не вдумываясь в то, что говорит, объяснял, как их использовать и чем можно облегчить чужие страдания. Вслух об этом он говорить не собирался. Во-первых, не ему, человеку без капли божественной крови в жилах, обсуждать подобные вещи. Во-вторых, щадил Ахиллеса: упоминания «аполлоновых стрел» повергали его в чёрное уныние, которое он старался скрыть, и от необходимости скрываться делался только злее и печальнее. Но Ахиллеса в тот раз не было: он ушёл разбираться с телами погибших. С первого заболевшего прошло всего лишь шесть дней, а тел уже больше, чем после иных битв… — Бросали бы вы вашу филантропию, — посоветовала Диомеда, что затворяла дверь за очередным просителем. — Твоих запасов мало, а покупать сейчас бессмысленно: травникам только дай повод цены взвинтить. К двери рванулась одна из собак. Патрокл подхватил её на руки быстрее, чем та успела выскочить на улицу. И стал чесать её, обиженно скулящую, между опустившихся ушей, а сам думал: сколько же собак успел унести Аполлон? Их, в отличие от людей и коней, никому не придёт в голову считать… — Пусть берут, пока могут. Для Харона всем придётся отыскать обол, — Ифиса пожала плечами. — Почему сейчас? — всё-таки пробормотал Патрокл, смотря на свои ногти, грязно-зелёные от травяного сока. — Никогда нас не поражала такая болезнь. Даже во Фтии подобного не случалось… на что прогневался Аполлон? Гипподамия, что подметала полы, на которые с улицы занесли пыли и песка, не сдержала кривой улыбки. Улыбка была страшная, потому что не затрагивала стальных глаз — те смотрели холодно и отстранённо, и так мало двигались, словно принадлежали другому лицу… — В Лирнессе был храм Аполлона, — тихо сказала она. — Не думаю, что его тушили. — Будь дело в нём — болезнь началась бы тогда, а не через пару месяцев, — спокойно сказал Патрокл; мог бы добавить, что в каждом из городов, через который они проходили, горели храмы и святилища, и ни разу боги не гневались из-за них, но не стал травить ей душу. — Он мог подождать, пока вы… — Гипподамия осеклась, — …нас соберут в одном месте. — Нет-нет, Патрокл прав, — покачала головой Ифиса. — Аполлон скор на расправу. Время умаляет его гнев, а не зажигает вновь. Его, должно быть, оскорбили совсем недавно… — В любом случае, не нам это решать, — Диомеда нарочито громко наступила на доску и, не отрывая подошвы сандалии, провела по ней, и нахмурилась, видя, как размазываются остатки пыли. — М-да… брось, только больше размажешь. Эдона, сходи за водой! Полы помыть надо. Эдона, дремавшая в кресле, поёрзала, выпутываясь из покрывал. Патрокл заметил, что глаза у неё воспалённые… может, она недавно плакала — с ней такое до сих пор иногда случалось. — Пощади, — слабо попросила она, замотав головой. — Лучше ты сходи, а я помою. Пожалуйста. — Я схожу, а помоете вы с Гипподамией, — предложил Патрокл. — Только не делай это одна. Что-то мне твой голос не нравится… Позже Гипподамия сказала, что мыть пришлось почти в одиночку — Эдона, толком не начав, пожаловалась на боль в спине и ушла отдыхать. Следующие пару дней Патрокл приглядывался к Эдоне, но, кроме этой странной слабости и красных непонятно отчего глаз, не замечал ничего. А потом она свалилась с таким жаром, что его замечаешь не то что когда тронешь лоб — когда поднесёшь ладонь достаточно близко. Слушая её поверхностное дыхание, глядя на залитое потом заострившееся лицо, Патрокл начинал понимать, почему Махаон велел не привозить никого. Это страшно — видеть чужую боль и понимать, что ты не можешь ничего сделать. Хотя должен — не зря же ты учился?.. Это так страшно, что Патрокл не мог отвернуться. Как будто Танатосу будет дело, забирать ли тень на виду или нет. Эдону он положил на собственную постель — та была лучше, да и пользовался он ей только в те редкие ночи, когда точно знал, что Ахиллес не заночует дома и вернётся лишь днём. Сам сидел рядом в кресле, чтобы подавать питьё и подтыкать сброшенные в беспамятстве одеяла. Когда Эдона забывалась поверхностным сном — вырезал из деревяшки собаку, чтобы чем-то руки занять. В их комнату входить Патрокл позволял только двоим — Ифисе, когда та приносила еду для него и питьё для больной, и Ахиллесу. За Ахиллеса сердце Патрокла было спокойно. Впервые в жизни он по-настоящему завидовал его полубожьей крови: она делала его неуязвимым для болезней. Ахиллес ходил мягко, как рысь, чтобы не тревожить Эдону — Патрокл благодарен возлюбленному за это. Он остановился за спиной Патрокла и сжал его плечи. — И как? — спросил Ахиллес. — Ничего, — Патрокл, перехватив нож и фигурку одной рукой, второй накрыл пальцы Ахиллеса. — Лучше ей не становится. Хуже, кажется, тоже, но… эта болезнь коварна. Всё может случиться за мгновения. Ахиллес повернул голову к ложу. Там, под тканями, лишь очертаниями узнавалось человеческое тело. Шумное дыхание выдавало, что Эдона жива. Его прерывистость, поверхностность, неровность — что это ненадолго… — Не понимаю, как ты это выдерживаешь, — сказал Ахиллес. — Смерть в бою вынести проще. Там ты хоть не бездельничаешь. А здесь… — Мы ведь ей эту смерть принесли, — тихо сказал Патрокл. — Лишили её дома… семьи… а теперь я праздно смотрю, как она умирает. И ничего не могу сделать… — В отличие от её муженька, ты с ней остался. — И всё-таки… — Патрокл почесал затылок. — Это не делает никакого смысла. Я бы понял, если бы болезнь поразила Ифису — она по столько раз на дню говорит с близкими больных, что никакие окуривания не помогли бы. Диомеду, Автомедона… даже Гипподамию… но Эдону? Она всегда не любила разговоров. По своей воле не покидала жилища. Только собак привечала, но все мои здоровы… почему она? Откуда?.. — Боги не спрашивают, — заметил Ахиллес. — Но боги и не нападают на простых людей. Тех, чьими несчастиями не прославишься… — Патрокл против воли усмехнулся. — Кого Аполлон на самом деле наказывает? Вряд ли Эдону… — Какого-нибудь царя, наверное… может быть, меня, но мне он, наверное, сказал бы лично… — Ахиллес вздохнул. — Не знаю, Пат. Правда не знаю. И теперь, когда пострадало столько народа, уже никто не признается, если не заставить… а заставить может только Агамемнон. Агамемнон. Человек, приговоривший к смерти родную дочь. Патрокл не брался судить его — точно не разумом, ведь разумом он понимал, что в подобной ситуации едва ли бы нашёл решение лучше… но простить его за ложь так и не смог. И не сможет — до тех пор, пока не простит ставший её жертвой Ахиллес. Да и Паламеда приговорил к смерти тоже он, лишь бы не признавать, что не может найти достойных причин остаться под Троей… — Тогда, похоже, всё кончено, — с горечью заметил Патрокл. Эдону похоронили на десятый день. Складывать отдельный костёр для неё было бессмысленно — по всему лагерю давно стали складывать для погибших общие, и принимали туда равно и ахейских воинов, и троянских пленных… словом, там уравнивали всех. Тело вынесли они с Ахиллесом, завернув прямо в перину, на которой она отошла: смерть не смоешь. На тело Эдоны Патрокл положил пару обрезанных прядей: свою собственную и Ифисы. Один из распорядителей похорон по просьбе Ахиллеса показал место, где они будут закапывать прах. Патрокл поставил перед ним собаку, которую вырезал у её одра. Большего памятника предложить он не мог. Да и никто не сможет. Не на этом берегу. — …да провались оно всё, — вдруг выплюнул Ахиллес; крылья носа раздувались от гнева. — Если вдруг спросит Феникс, скажи, что… не знаю, что я у Аякса. Без разницы. Говори что угодно, лишь бы он не кинулся меня искать, пока его не позовут. — А ты?.. — А я заставлю Агамемнона делать свою работу! — глаза Ахиллеса блестели, как у взявшей след гончей.