Ревность богов

— Если ты к царю, рано явился, — один из агамемноновых глашатаев — не Талфибий; немного моложе, ростом ниже и смуглый — сидел в вытащенном наружу кресле и ел виноград, сплёвывая кости на песок. — Обедают пока. Присоединяйся, потом дело изложишь. — Обедают, значит… Ахиллес не хотел начинать. Правда не хотел. В нём и так всё дрожало: терпение его стало перетянутой струной, которую тронь — и она порвётся, и хлестнёт до красного следа на коже… но это ведь невозможно. В тридцати шагах отсюда горел костёр, и благовония вонь пали от тел и заражённых саванов не перебивали. А у Агамемнона «обедают»! — А не Агамемнон мне нужен, — заговорил Ахиллес, и с силой сжал руки на копье — оно ему заменяло царский жезл. — Мне нужны все остальные! Нестор, Диомед, фиванские воеводы… ты знаешь. Мне нужно, чтобы они стояли здесь. Все. Сейчас же. За Большим Аяксом я сам заеду, не зря же колесницу запрягал… — Я знаю, — вестник — Эврибат, кажется? — так и продолжал есть этот виноград — захватывал ягоду целиком, втягивая щёки, и затем с шумом сплёвывал, отвернув голову от Ахиллеса. — Только такие приказания отдавать не тебе. Цари не поймут, если их заставит собраться мальчишка… не в обиду тебе, но сам понимаешь. Да плевать, чего хотел Ахиллес. Он поднял Эврибата за ворот хитона свободной рукой, заставляя наконец-то оторваться от кресла. Блюдо с виноградом перевернулось, и остатки полетели во влажный песок. Эврибат вдруг закашлялся, и пальцами слепо шарил по сжимающей его руке Ахиллеса. Треснула ткань. — Слушай, ты, собачий язык! — зашипел Ахиллес, когда вестник перестал кашлять. — Ты сейчас же пойдёшь и соберёшь всех, кто может стоять на ногах и что-то решать. Я — не твой хозяин, и я не собираюсь смотреть, как мои люди умирают… проваливай! Вернёшься ни с чем — полетишь на ближайший погребальный костёр, это я тебе обещаю!.. Эврибат что-то захрипел, и только в тот момент Ахиллес вспомнил, что всё ещё держит его. Он отпустил. Вестник скрылся за углом агамемноновых построек. Издалека слышалось, как он не своим голосом раздаёт указания слугам. Ахиллес растёр лицо руками и сделал несколько глубоких вздохов. Хорошо, что Патрокл это не видел. Вряд ли бы он что-то сказал против — сам понимал, что иначе от агамемноновых клевретов ничего не добьёшься, но… Виноград безнадёжно испорчен. И его жаль куда больше, чем Эврибата. Ахиллес пнул песок со злобы и вскочил на колесницу: от своего предложения он не отказывался, а до Аякса путь и впрямь не близкий… Через час все цари собрались на агоре. Многие, плюнув на чумное время, взяли с собой свиты — те, правда, из-за внезапности собрания были меньше, чем обычно… всё равно. Ахиллес, сидя на своём месте, искал глазами только одного человека: пророка с водянистыми глазами. Раз он слышит иногда «свист» — как и Алким, и Менесфий с Евдором, — то дело точно в боге. А боги, в отличие от иных богинь, не прячут причин своего гнева!.. Агамемнон сидел на краю стула недовольной птицей. Его губы шевелились — не иначе, проклятия посылает на ахиллесову голову, — но вслух он не говорил. Вслух не говорил! Хотя давно должен был озаботиться благополучием войска!.. — Что? — не выдержал Ахиллес и вскочил на ноги. — Одни мирмидонцы, что ли, потеряли от этой болезни людей больше, чем за иные сражения? Нет, не одни! Видел я ваши места, и костры горят у всех, и у некоторых горелых черепов больше наших… это надо прекращать. Пусть жрец, или толкователь снов… не важно, кто, скажет нам, за что гневен Аполлон. Ахиллес смотрел на Калхаса. Тот испустил шумный и долгий вздох. С видимым усилием поднялся на ноги, и всё время косился на Агамемнона, словно тот должен кинуться на него… — Ты… ищешь опасного знания. Оно принесёт нам беду, может быть, большую, чем мы переживаем сейчас… — проговорил Калхас, устремив мутный взгляд на Ахиллеса. — Пообещай мне, что защитишь меня. И словами, и мечом. Наш общий владыка скор на гнев и, даже если смирит его сейчас, редко оставляет мысли о расправе. Станешь ли ты мне заступником? Ахиллес поглядел на Агамемнона, с каждым словом пророка всё больше мрачневшего. Он вдруг понял, насколько же тот постарел — осунулся, поседел, лицо стало треугольным и жёстким, как морда ядовитого гада… поделом. Поделом! Он мог бы с честью выйти из этой войны — ведь бесчестие был готов взять на себя Паламед. Но он решил этого не делать. Поделом. — Да, — сказал Ахиллес и облизнул отчего-то пересохшие губы. — Говори. Клянусь Аполлоном, пока я жив — тебя никто не тронет. Калхас на мгновение прикрыл глаза. Он пересёк площадку для собраний и встал за плечом Ахиллеса. Агамемнон следил за ним коршуньим взглядом и что-то шептал в ухо сидящему по левую руку от него Одиссею. По правую сидел Менелай и, судя по его сгорбленной позе и устремлённому на ноги взгляду, не желал иметь с братом ничего общего. — Буду надеяться, что твоего слова достаточно… — вздохнул Калхас и сложил ладони вместе. — Аполлон гневен за своего жреца Хриса. Десять дней тому назад он приходил с богатыми дарами и молил Агамемнона выдать дочь, но её не получил. Язва уймётся не раньше, чем Хрисеида вернётся к отцу безвозмездно, а Аполлон не получит гекатомбу. Иные пути мне не открыты. Агамемнон с шумом втянул воздух. Его жёсткое лицо перекосило от гнева, и, другой рукой отведя плащ от бока, где висел меч, он костлявым пальцем указал то ли на Калхаса, то ли на Ахиллеса. — Так и знал… только и можешь, что беды накликать. Нет бы хоть раз предсказать мне добрую судьбу!.. Да, я не отпустил деву, — Агамемнон резко поднял голову. — И не желаю отпускать и сейчас! Будь моя воля — я бы Хрисеиду сделал законной женой. Почему нет? Она не хуже Клитемнестры и лицом, и умением ткать, и куда лучше держит язык за зубами!.. Но хорошо, не следует спорить с богами. Раз этого требует общая польза — я сделаю, как сказал Калхас. Но Хрисеиду я получил как победитель Фив, и этого у меня Аполлон не отнимет… я требую равновеликую цену за неё. Ахиллес едва не задохнулся от возмущения — ветер несёт гарь от погребальных костров прямо сюда, а этот о наградах думает!.. первые пару мгновений он молчал — заставлял себя молчать — в надежде, что кто-то другой осадит этого пса. Нестор, например — он же всегда так чтит обычаи. Или итакийцы — с тех пор, как Паламеда не стало, эти глубоко запустили руки в общую казну… Но все молчали. Нестор, наткнувшись на взгляд Ахиллеса, только отвёл глаза. Менелай головы так и не поднял. Одиссей смотрел сквозь толпу, словно мыслями был давно не здесь. — Славный наш царь, — почти вкрадчиво начал Ахиллес, — …не подскажешь ли, где тебе взять эту цену? Сам постановил, что общая казна нужна лишь для необходимой торговли, а боевые награды раздаются в походах. Не торгуйся с богом, как ростовщик. Лучше забери себе втрое или вчетверо, как Трою возьмём. — С каких пор ты, славный доблестью, стал славиться коварством? — едко спросил Агамемнон. — Хочешь, чтобы всё твоё осталось при тебе, пока меня бесчестят? Так не будет! Я свою волю сказал. Или вы возмещаете мне добычу, или я сам себе возмещу. А заплатишь за это ты, или Аякс, или Одиссей — мне безразлично. Боги поставили меня над вами, и твоё горе, что ты об этом забыл! Ахиллес смотрел на это самодовольное, обветренное лицо, такое жалкое в дорогих одеждах. Смотрел на то, как все старательно отводят глаза. И никто — никто из этого заячьего племени — даже не подумал осадить Агамемнона. Как будто его слово и впрямь закон. Даже после того, как он — дважды! — оскорбил богов, и заставил расплачиваться за это других: сначала собственную дочь, а потом — все народы, которые опрометчиво пообещали помощь его брату… Ахиллес свёл лопатки до боли. Стиснул зубы с такой силой, что жилы загудели. О, как жаль, что они не в битве. Будь они в битве — никакая сила не помешала бы Ахиллесу повернуться против этого пса… но нет. Нет. Только не здесь и только не так — а то расплачиваться за него придётся мирмидонцам. Но будь он проклят, если позволит стадной трусости заставить его потупить взгляд, как все остальные. — …тебе напомнить, что, собака, все здесь умирают только из-за тебя? — заговорил Ахиллес. — Фтии Троя никогда не угрожала! Да и не стала бы угрожать, слишком далеко… и вот мы приходим, годами проливаем кровь за тебя… и ради чего? Чтобы ты смотрел на нас, как на грязь под ногтями? Я хоть раз за эти годы говорил, что ты, кровопийца, наживаешься на нас, как даже афинские ростовщики себе не позволяют?! Нет, я покорно сносил и обиды, и несправедливый раздел, хотя должен бы требовать больше! Хватит с меня. Хватит с нас всех. Властвуй над немыми, но я этого не потерплю! Я уйду во Фтию, и мои люди меня только поддержат! — Проваливай! Я в тебе не нуждаюсь! — Агамемнон грохнул жезлом об дощатый помост. — Беги к фессалийским дикарям, поджав хвост, и лай с того берега, пока не охрипнешь! Аполлон требует деву — я отдам. Но сперва лично выволоку из твоих палат Брисеиду, чтобы впредь понимал, каково бросаться на своих господ! Только через мгновение Ахиллес вспомнил, что в этой части лагеря женщин называют не иначе как по отцу. Плевать. На всё плевать. Его убьют на месте? Пускай убивают, он пережить эту войну никогда не надеялся!.. Ахиллес воткнул копьё в землю — его и без него осквернили, а вторым быть Ахиллес не любил. Он положил руку на меч. Ему нужно сделать всего один шаг — и он разрубит Агамемнона до самых гнилых костей, и тот свалится грудой тухлого мяса, и все наконец-то увидят его настоящее нутро… которое он не слишком-то прячет, но блеск золота застит глаза, верно?.. Затылок обожгло болью, словно кто-то дёрнул его за волосы. Ахиллес развернулся — это отчего-то далось тяжело; словно воздух стал плотнее морской воды, и теперь каждое движение приходилось совершать с силой. За ним стояла фигура, больше похожая на бронзовую колонну, чем на живое существо. Под бронзовым шлемом с торчащими на локоть синими гребнями сверкали круглые, как у совы, глаза. — …и что ты здесь делаешь? — Ахиллес напомнил себе, что разговаривает с богиней, но от этого стало только хуже: богини давно вызывали в нём только тоскливую злобу. — Хочешь посмотреть, до чего пал Агамемнон? Пусти меня! Пусти — я прослежу, чтобы он за всё заплатил!.. — Я прослежу, чтобы никто из ахейских владык сегодня не погиб, — голос богини скрёбся где-то в глубине черепа; от этого хотелось пятиться и прятаться — как зверю, заслышавшему грозу. — И ты, и Агамемнон дороги владычице Гере. Смири гнев, Пелид. Язви словами, но не мечом. Будь покорен, и я обещаю: ты получишь во много раз больше, чем стоит твоя обида. «Будь покорен», значит. Да и что ещё могут сказать боги? Только это проклятое «будь покорен». Даже если от мысли о том, чтобы покориться, в горле встаёт ком, и хочется бросаться на стены, сдирая руки в кровь!.. — Как повелишь, — склонил голову Ахиллес. Его отпустили. Его отпустили, и он обнаружил, что, хоть и схватился за меч, так его и не обнажил. И он был там же — среди этого заячьего племени. И стоял против Агамемнона один. Один… — Вот как заговорил, трусливая псина! — Ахиллес заставил себя отвести руку от рукояти; он не мог нарушить обещание, данное богине, но никакая сила не запретит ему говорить. — Ну конечно!.. Зачем самому выходить на дозор или рисковать получить стрелу в засаде, если можно ограбить того, кто тебя к ответу призывает?! Пожиратель народа!.. видят боги, будь у тебя в подчинении мужчины с честью — ты уже сотню раз лежал бы мёртвый!.. Что-то в груди свистело. Феникс смотрел на него испуганной птицей, но Ахиллесу было уже всё равно. Давно пора было так сделать. Служить такому, как Агамемнон — только себя бесчестить. — Но я тебе обещаю, о, клянусь тебе… ты пожалеешь о том, что сделал! Настанет день, когда троянцы наконец-то сбросят вас в море. И ты ничего, ничего не сможешь с этим сделать… и даже мной защититься, как всегда, не сможешь! Ахиллес сел, грохнув древком копья о деревянный помост. И сейчас — только сейчас, как будто до того в мире не было никого, кроме него, микенской псины и Калхаса! — толпа наконец-то загалдела. Заячье племя вспомнило, что у него есть голос. Агамемнон сжимал зубы и кривил губы, и борода его, не то чтобы светлая, но на тёмных одеждах резавшая глаз всё равно, дрожала… Ахиллес — чего теперь терять? — закрыл глаза рукой. Хватит смотреть. На гниль и падаль он ещё до Трои насмотрелся на жизнь вперёд. — Боги, за что вы послали нам такой скорбный день? — и теперь, когда Агамемнон уже спустил весь гнев на Ахиллеса, Нестор отважился заговорить! — О, знали бы в Трое о том, что здесь творится — уже начали бы праздновать победу, зная, что лучшие из нас позабыли общего врага и поворотились друг против друга!.. послушайте совета старика, великие! Мой совет был незазорен и Пирифою, и Дриасу, и грозному Эскадию… Ахиллес не стал давить зевок. Подумал, что надо было заставить Нестора говорить раньше. Глядишь, усыпил бы своими речами Агамемнона, и вскипевшая в его пустой голове дурь улеглась бы… — …то были великие люди, подобных которым уже не будет. Но и они не считали зазорным меня слушать, и даже сами просили из Пилоса!.. мой совет не повредит и вам. Ахиллес, не давай гордости взять верх над собой. Ты, сын богини, возвеличен богами как воин, но власть Агамемнона над людьми шире и прочнее твоей. А ты, царь Агамемнон, не лишай Ахиллеса подаренной девы: пусть ты и могущественнейший среди нас, но тот дар преподносили мы сообща. Умоляю, отложи гнев на Пелида! Лучшего воина между нами нет, а война далеко не окончена… — Справедливо говоришь, Нестор, — в голосе Агамемнона было что-то едкое; такое, что у самого Ахиллеса язык обожгло желчью. — Только разве не видишь, что ему недостаточно быть просто воином? Мало ему было оторвать всех нас от дел и приказывать моим вестникам с почтением меньшим, чем он обращается со своими рабами — так теперь он смеет оскорблять меня, поставленного над всеми царём, на моём же собрании! И этого я не потерплю! Ахиллес грохнул кулаком об ручку кресла — дерево, кажется, затрещало. Посмотрел в лицо Агамемнона, ища хоть призрак насмешки. Не может же он верить в то, что говорит. Не может же он и правда в это верить?.. Но насмешки не было. Была только непрошибаемая уверенность: и в том, что он может обокрасть Ахиллеса, и в том, что он был в своём праве, когда пил, пока по его вине Аполлон косил войска… — Да проклянут меня мои люди, если я забоюсь с тобой спорить! — Ахиллес поднялся на ноги. — Так бы и сказал сразу, что тебе нужны безмолвные рабы! Хватит с меня твоего царства. Хватит с меня твоих гнилых повелений. Хочешь забрать Брисеиду? Забирай, что дал, не стану я терять людей за неё — из-за тебя и так многих забрал Аполлон. Но если наложишь свои руки на что-то ещё — зарежу, как вора! Кажется, Агамемнон кричал ему в спину слова более крепкие, чем говорил ему сам Ахиллес. Кажется, кто-то вопил. Но ему уже было всё равно. Ахиллес сказал, что хватит с него, и был своему слову верен — должен же быть хоть кто-то на этом берегу верен слову! Когда подходил к колеснице, Ксанф ткнулся ему в плечо носом, но Ахиллес оттолкнул его. И только когда поднялся — заметил, что за ним следовал Калхас. — …что тебе ещё надо? — спросил Ахиллес, едва подавив порыв сплюнуть на песок — желчь всё никак не унималась. — Я своё слово сдержал. Теперь Агамемнон про тебя и думать забыл. Зачем, когда можно бросаться на меня!.. — Я боялся, что так выйдет, — кивнул Калхас. — И боюсь того, что будет дальше. Ахиллес не боялся. Чего ему бояться? Хоть разок отца порадует. Это ведь давняя его мечта — чтобы он умер обесчещенный, неприкаянный и как-нибудь побыстрее, лишь бы его любимому Менесфию не мешать… — Станет плохо — приходи в мой лагерь, — выдохнул Ахиллес, заставив себя смягчиться — в конце концов, Калхас ничего не мог; не мог раньше, когда пришлось убивать Ифигению, и не может теперь. — Не я, так мои люди в беде не оставят. — Спасибо. Потом он погнал титанов в свой лагерь, и даже не смотрел, есть ли кто-то впереди. Когда остановились перед жилищем — почти свалился с колесницы, как подкошенное дерево, но быстро взял себя в руки. Влетел в переднюю так, что пара собак, до того в шутку грызшихся за утащенный моток пряжи, заскулили и бросились вглубь дома. Подумал, не грохнуть ли треножником в стену, но пожалел — этот им служил с самой Мизии… — Ахиллес?.. — из проёма показалась рыжая голова Диомеды. Что-то в нём заставило её попятиться ещё до того, как Ахиллес ответил. — Я позову Патрокла, — тихо — а ведь обычно не дождёшься, чтобы она говорила тихо — сказала она и скрылась за стеной. Ахиллес сделал глубокий вдох, побрызгал водой на лицо. Злоба стекала с него вместе с каплями. Стекала — и оставляла такую гнетущую, такую тяжёлую печаль, словно у Ахиллеса в живот зашили бычий желудок, в который шутки ради напихали камней… он посмотрел на себя в воде. Вид жалкий. Кожа белая, как кости — даже у погибших в последние дни от лихорадки кожа не становилась настолько же бледной, как у Ахиллеса. Низкий — ниже всех встречных полубогов точно, да и многих людей. Лицо как у мальчишки — без бороды, пусть бы и самой плешивой. И волосы эти, нестриженные десятый год, из-за морского воздуха пушились и вились, как у нечёсаного барана!.. Такого не захочешь, а пнёшь мимоходом. Потому что на вид — мальчишка мальчишкой, слабак слабаком. Не поверишь, что перед тобой царь. Воин. Человек… — Так, — к щеке прислонилось что-то мягкое; Ахиллес не стал противиться, и Патрокл утёр его лицо, как утирал мордочки своих щенков, когда те, не привыкнув ещё к твёрдой пище, до ушей перемазывались в мясном соке. — Давай ты сейчас попьёшь воды, немного подышишь и расскажешь, что там случилось. Гипподамия, принеси воды! — Не надо её сюда!.. — голос вдруг сорвался, и горло драло; да, похоже, накричался он на этом собрании… — Кого угодно, только не её… Но было уже поздно. Гипподамия появилась с чашкой, и Ахиллес взял её, и всё пытался — трус, слабак, падаль! — не смотреть ей в глаза. Не смотреть в глаза той, кого — опять, опять, опять — не смог защитить от Агамемнона… Чашка полетела в стену. Он взвыл и упал бы на колени, где стоял, не прижми его к себе Патрокл. — Почему он не мог подождать полгода?! — завыл Ахиллес — не так, как на собрании; как зверёныш, которого отпихнули от матери. — Совсем немного… я ведь сдохну, не успеет кончиться год, и тогда пусть на моём хребте топчутся, пока ноги не отнимутся! Почему сейчас… почему сейчас?.. — Ахиллес, послушай меня, — и Патрокл взял его лицо в свои руки — как ему не противно? Оно ведь точно холодное и мокрое; склизкое, как жабья кожа или морские гады, иногда жалящие купальщиков. — Ты дома, со мной. Никто по тебе не топчется. Всё хорошо… давай ты всё-таки попьёшь, как следует. Посиди, приди в себя… — Ксанф и Балий… — пробормотал Ахиллес. — Автомедон распряжёт. Должна же быть и от него польза, — слабо усмехнулся Патрокл. — Я отойду ему сказать. Постарайся не разнести ничего без меня, хорошо? И Патрокл отошёл. Ахиллес хотел было приказать ему остаться — царь он или нет? — но понял, что не сможет. После того, что натворил Агамемнон, он лучше откусит себе язык, чем кому-то прикажет. Не должно быть так. Не должно… Но с каких это пор боги заботятся о «должном порядке вещей»? Гипподамия усадила его на кушетку и — с явной неохотой — подала ему вторую чашку воды. — Эту не разбей, — холодно сказала она. — Её сделал Ликиф. Хороший был человек. — Тоже мне, напугала, — цыкнул Ахиллес, но этой чашкой бросаться не стал. — Все мы когда-нибудь «будем». Не все «хорошими»… но что тут поделаешь. Гипподамия подняла одну бровь. Лицо степенное, холодное — можно сорвать с неё царские одежды, но эту привычку «держать лицо» уже не вырвешь. Даже интересно, будет ли она кричать на него, когда узнает, на что он согласился — да, согласился! Был бы по-настоящему не согласен — или собирал бы сейчас людей, чтобы встретить воров во всеоружии, или убил бы Агамемнона ещё там, плюнув на поджигательницу-Афину… будет ли проклинать. Попытается ли ударить. Лучше бы попыталась. Ахиллес устал всё делать сам. — Уж не знаю, что у вас там произошло, но даже титаны расстроились, — скрипнуло ложе; Патрокл сел рядом и приобнял Ахиллеса за плечи, позволив откинуться на себя. — Так что произошло? Я уже и не помню, когда ты в последний раз был таким потерянным. — Я… — взгляд опять уцепился за хрупкие запястья Гипподамии, и голос предательски сорвался. — …я даже не знаю, с чего начать. — Ты собирался узнать, на кого зол Аполлон. — Сам угадаешь? — мрачно спросил Ахиллес, но тут же устыдил себя: Патрокл ничем не заслужил его яда. — На Агамемнона. Конечно, на Агамемнона… в жизни не видел того, кто был бы богам противнее, кроме как в зеркале! Он… отказался выдать дочь жрецу. Жрец воззвал, Аполлон ответил… и Агамемнон, конечно, замёл всё под ковёр, даже когда люди гибнуть начали!.. — И?.. — Патрокл, похоже, не был впечатлён: в отличие от Ахиллеса, его не удивишь тем, что низкий человек снова делает низость. — Я созвал собрание, Калхас сдал своего господина с потрохами, и он вроде согласился выдать этому жрецу дочь… а потом сказал, что платить за это должен я. Он… — Ахиллес бросил быстрый взгляд на её лицо — точёное, острое; есть в нём что-то общее с рыбьими черепами, но Ахиллес не был уверен, ведь ему они чудились повсюду, — …он заберёт Гипподамию. Но не было… ничего. Она дёрнулась сначала — или свет так упал, что в складке её век Ахиллесу почудилось что-то плачущее. Но это прошло. И не осталось ничего. Гипподамия просто сидела напротив. Просто… смотрела. Сквозь него. Как будто только и ждала этих слов, и, может быть, желала именно их услышать. Не потому что ей нужно к Агамемнону, но потому что ей даже поцелуй Танатоса будет милее него. Как будто заранее знала, что на Ахиллеса нельзя рассчитывать ни в чём. Как будто его тут и не было. — Я пытался это остановить! — запричитал Ахиллес, потянувшись к Гипподамии, но тронуть её так и не посмел — она ведь вжалась в спинку кресла, явно его не желая. — Надеялся, что кто-то ещё вступится, ведь он сперва хотел обокрасть вообще всех… не меня одного… но он не послушал. Даже когда я сказал, что больше не подниму меч за него — не послушал. И я хотел его убить… прямо там… но Афина… — Афина, значит, — голос Гипподамии был таким ровным, что Ахиллес почувствовал, будто на него падает колонна всем весом. — Афина это серьёзно… Мне хоть позволят собрать вещи? — Гипподамия, — вздохнул Патрокл и положил ладони ей на плечи — а вот от него она отстраняться не стала. — Мы… что-нибудь придумаем, обещаю. Это не может быть надолго. Агамемнон горд, но не жесток. Увидев тебя, он устыдится собственной выходки. Вряд ли тебе что-то грозит, а мы… мы придумаем, как тебя вызволить. — Так не отдавайте, — теперь её голос звучал надтреснуто; как будто перед Ахиллесом она носила маску, которую снимала с остальными. — Похищать чужих невест уж точно против ваших обычаев!.. — Боюсь… не выйдет, — Патрокл вздохнул. — Только если за оружие браться, но мы просто не можем терять людей. Не после Аполлона… собирайся, конечно. Бери всё, что понадобится. И спроси у Ифисы каких-нибудь снадобий, она знает, где что лежит. Гипподамия кивнула и отошла вглубь жилища. Кажется, голова её дёрнулась, чтобы обернуться на Ахиллеса. Кажется — а она всё равно остановила себя; как будто ей настолько ненавистен его облик… Ахиллес закрыл лицо руками и шумно вздохнул. Патрокл остался рядом и положил ладонь ему на спину. Ждал, когда он перестанет скулить… сказать бы: «побитой псиной», но нет — у Патрокла собаки во много раз терпеливее, чем был когда-либо Ахиллес. — …вот зря ты ей пообещал, — Ахиллес сложил руки клином и прислонил их по бокам носа. — Зря… я, конечно, сказал Агамемнону, что когда-нибудь они без меня ничего не смогут, но… но сам понимаешь, какая это глупость. — Почему сразу «глупость»? Агамемнон дважды споткнулся на одном и том же месте, — Патрокл мрачно усмехнулся. — Не удивлюсь, если совсем скоро он так сделает и на поле битвы… — А толку? У Трои никого не осталось поддержки — только если нам вдруг Мизия в спину не ударит, но сейчас это делать глупо… да и десятый год подходит к концу… сейчас даже Агамемнон не сумеет проиграть… только если какого-нибудь бога опять прогневает, но какому богу я нужен? Кому я вообще нужен… — Я, конечно, не бог, но… — Патрокл скользнул ладонью ему на плечо и надавил, чтобы Ахиллес привалился к нему. — Не знаю, чем тебя утешить. Это несправедливо. Но на этом берегу осталась одна несправедливость, и боги слышат кого угодно, кроме нас… в общем, мне жаль. Не так всё должно было быть. Боги. Боги… немые, слепые боги, которые не вмешаются до тех пор, пока их очередной любимчик не переступит дорогу Ахиллесу — и тогда они с удовольствием втаптывают его в грязь. Выставляют перед всеми ахейскими владыками глупым мальчишкой, чьи слова недостойны доверия… повергают на колени молнией, как волка пугали бы огнём… бесчестят его, оторвав от него невесту, словно он — раб и, как вещь, просто не может иметь с кем-то связь… …и одна из этих богов его родила. Снаружи послышались голоса. Ахиллес вытер лицо руками и отнял их за мгновение до того, как в дверном проёме показалась голова Автомедона. — К тебе тут это… от Агамемнона. Несут какую-то чушь про Брисеиду… у нас вообще есть такая?.. — Пусти, пока и отца Гипподамии не забыли, — Ахиллес не сдержал едкой усмешки; мысль о скором отомщении встряхнула его, и он не собирался прятаться и плакать. Талфибий и Эврибат — так и не переодевший хитон с порванным воротом — явно не хотели его видеть. Вошли, встали у стенки, глаза поднимали с такой робостью… и где же была эта робость раньше? Впрочем, даже неплохо, что они его побаиваются. Ахиллес боялся представить, что захотел бы натворить, смотри они с вызовом и напоминай о том, какой псине прислуживают… — Здравствуйте, здравствуйте! — Ахиллес развёл руками. — Встаньте поудобнее, а не пытайтесь вдавиться в стену!.. меня оскорбил ваш хозяин, а не вы. Я же сказал, что не буду лить кровь. Патрокл, приведи Гипподамию. Патрокл кивнул. Гипподамия закуталась, как не кутались и на Скиросе, и, когда встала рядом с вестниками, Ахиллес даже не видел её лица. Они, кажется, тоже. Но не стали спрашивать, кто это. На мгновение Ахиллес подумал, что мог бы и сам так закутаться — почему нет? Скирос его научил притворяться, — и прийти к Агамемнону, и там, когда он повернётся спиной, голыми руками сломать ему шею… почему нет? Агамемнон сегодня его обесчестил так, что подобная выходка хуже не сделает. Его жизнь просто не могла стать хуже. — Я свою часть сделал. Даже никого не ударил! — Ахиллес улыбнулся, и вестники от этой улыбки шарахнулись. — Передайте своему господину, что если он захочет говорить — пусть приходит лично. Я не цепная собака, чтобы ко мне псарей посылать. И, если нападут троянцы, пусть не рассчитывает ни на меня, ни на моих людей. Прощайте. Нам говорить больше не о чем. Он хотел остаться безучастным, но всё-таки поднялся и стал смотреть вслед вестникам и Гипподамии. Она не пыталась сбежать — хотя могла бы: у мирмидонцев все друг друга знали, и за неё кто-то да вступился бы. Воины, сидящие у костров, провожали их взглядами. Лица были мрачные: здесь знали, что агамемноновы вестники всегда не к добру. И хорошо. Чем больше увидят, что происходит — тем проще завтра будет на собрании… Потом Ахиллес скинул верхний плащ, который вымочил, пока торчал над треножником, и снял пояс с мечом. Патрокл перехватил его за запястье. — Куда ты собрался? — спросил он, подняв брови. Сердце Ахиллеса рвалось остаться с ним — лежать у него на коленях или зарыться лицом ему в волосы… спрятаться в его объятиях, как он всегда прятался. Но Патрокл… Патрокл, кажется, мог всё. Сердце так говорило. Но разум понимал, что нет — ничего Патрокл не мог. И если Агамемнон войдёт во вкус, распробует краденное, то как под удар первыми попадут люди вроде Патрокла — изгнанники, безземельные… те, которым в жизни не повезло. И если Ахиллес сдастся, оставит Агамемнона безнаказанным — Патроклу будет не в ком спрятаться. — Я… на берег моря, — уклончиво сказал Ахиллес; узнай Патрокл истинную причину — стал бы его отговаривать, а отговорить Ахиллеса сейчас слишком легко. — Приду поздно… наверное… ложись без меня. — Хорошо, — кивнул Патрокл. — Разбуди, если захочешь. Ахиллес кивнул. Патрокл заметил, что на его глазах выступили слёзы, и поцеловал его веки раньше, чем Ахиллес успел их смахнуть. Вечерело. Ветер до костей пробирал, а Ахиллес даже не подумал надеть другой плащ… всё равно. Всё равно! Он не собирался проводить у моря ни мгновения больше того, что необходимо. Можно и потерпеть. Он растёр ладонями плечи. Скинул сандалии и по лодыжку встал в холодную воду. Он едва помнил, как это бывало раньше. Во Фтии её никто не звал — она приходила сама. Кажется, он сам звал на Скиросе — но перестал так быстро, что никаких воспоминаний о том, как именно он её звал, не осталось. Всё перечеркнуло следующими за ними болью и унижением. Тень тех, что испытал Ахиллес сегодня. — Фетида! — может, ему следовало бы принести жертву? Ей бы это польстило. — Среброногая! Море всё так же лизало его ноги, и ничто в нём не двигалось. Может, зря он тратит время? Может, она и не собиралась ему никогда помогать, и, как отец с этими проклятыми волосами, только говорила то, что должно говорить?.. — Мне нужна твоя помощь, — выдохнул Ахиллес; слова каменной грудой свалились на плечи, словно мало было унижения — им нужно пригнуть его к земле. Ладно. Ладно… у него больше не было сил играть в гордость. Он сел на песок, согнул голову и почесал затылок. Снова хотелось плакать, но Ахиллес себе не позволил — ей он свои слёзы не доверит. Волны раздвинулись. Мать вышла на песок, но разглядывать её Ахиллес не стал. Какая разница, как она теперь выглядит? Это для него прошла целая жизнь. Для неё — может, дней десять, кто знает, как боги считают время. И дни эти явно были самыми счастливыми с тех пор, как её выдали за Пелея… — Что случилось? — голос мерный, как биение морских волн. — Что тебя заставило прийти сюда? — …ты же всезнающая богиня, — цыкнул Ахиллес и почесал затылок, только больше песка в волосах запутав. — Сама знаешь. — Интересно, почему сейчас. Потому что он скоро умрёт. Потому что Агамемнон в образе Ахиллеса укусил слишком многих — всех, кто ниже тех богоизбранных царей, кого он считал своей ровней. Потому что он не вынесет, если опять подведёт её. Только не снова. Только не снова… — Так ты сдержишь слово или нет? — Ахиллесу не стоило говорить с ней так резко — она могла и не простить. — Агамемнон обесчестил меня. Отторг от меня славу, думая, что раз он царь, то Зевс будет ему заступником… ты поможешь? — Чего ты хочешь? — мать сдалась и не стала выспрашивать. — Я обещал ему, что настанет день, когда трояне их потеснят, и он станет молить меня вернуться… пусть всё так и будет. Ты говорила, что Зевс тебе должен? Вот и пусть сыграет на руку троянцам… пусть Агамемнон пожалеет, — Ахиллес оскалился, представляя ужас на этом змеином лице. — Пусть он пожалеет!.. давно пора ему пожалеть… Мать вздохнула. В её вздохе Ахиллесу чудилось что-то горестное, но это мало что значило. Ведь она стоит здесь по слову своей главной горести. С чего бы ей не вздыхать?.. — Молить, значит… этого не будет. Гера не даст своему питомцу падать к чужим ногам, — мать покачала головой. — Но за твою обиду он расплатится. Я пойду к Зевсу, когда он вернётся от эфиопов. Ты — не вздумай сражаться. Пока ты на стороне ахейцев, расплаты не дождёшься. И она исчезла, как схлынувшая волна. Ахиллес смотрел на тонкую красную полоску, которую оставило после себя заходящее солнце. Красное, красное… слишком много в нём красного. Но такова цена воинской жизни. Останься он во Фтии — цветом его жизни был бы песочно-зелёный. Такой же, как листья в оливковой роще, которую он мог бы вырастить на своей земле. Такой же, как глаза Патрокла. Ахиллес поднялся с песка. Он сделал, что мог. И — пока что — не настолько низко пал, чтобы крушиться о несбыточном всерьёз.

***

— Я собрал вас, чтобы сообщить две вещи, — на мирмидонское собрание Ахиллес с собой копьё не брал, да и толком не одевался: милостью Агамемнона в его доме, можно сказать, траур. — Во-первых, похоже, хворь нам больше не грозит… кто-то у порта был? — Был, был! — махнул из толпы Евдор. — Видел, как венками провожали Одиссея и какую-то женщину. Что за женщина — я не разобрал, но перед отплытием пели славу Аполлону. — …в общем, да. Хворь пришла из-за Агамемнона. Он отказался выдать жрецу Аполлона его дочь, оставил её греть постель, и… вы видели, что вышло. Послышались свист и недовольные возгласы, и Ахиллес невольно улыбнулся тому, что в кои-то веки «собакой» Агамемнона клянёт не он один. Хорошо, если они сохранят свою злобу и дальше. Для того, что задумал Ахиллес, ему понадобится вся мирмидонская злоба — ведь только она удержит их, привыкших его виной к битвам, от боя… — Теперь об этом можно не волноваться — я призвал Агамемнона к ответу, и он, если верить Евдору, отправил дочь, как говорил ему прорицатель Калхас. Но мало мне радости. Агамемнон давно разучился пользоваться кулаком, ему бы только живых женщин терзать!.. — голос дрогнул; Ахиллес заставил себя собраться — потом скулить будет. — Он забрал Гипподамию. Деву, что сам же подарил мне под Лирнессом. И его не остановили ни законы людей, ни богов — ведь я обещал ей, что женюсь, как во Фтию вернёмся, и Гера была нам свидетельницей!.. Свист усилился, но кто-то позволил себе усмехнуться. Ахиллес скрипнул зубами, быстро обернулся на стоящего за его плечом Патрокла — только бы этим дуракам не взбрело в голову шутить над ним, этого Ахиллес точно не вынесет!.. — Печальная история, конечно, — Менесфий упёр руки в бока и вышел из толпы вперёд, ближе к срубу. — Мог бы даже посочувствовать твоей холодной постели, но она-то тебе не грозит… только зачем ты об этом рассказываешь, царь? Уж не надеешься ли, что мы станем драться с микенцами за твою невесту? — Не станете, — хмуро сказал Ахиллес. — Я за этим и говорю, чтобы сказать вам, что драться тут ни к чему. Для себя я решил, что пока Агамемнон не вернёт Гипподамию и не извинится, что вздумал лаять на меня, будто у него кость отбирают — сражаться не буду. Ни с микенцами, ни с троянцами… хватит с меня. Агамемнон сказал, что не нуждается во мне? Вот и не буду мозолить ему глаза! И я больше всего на свете надеюсь, что вы сделаете то же самое. А вот теперь повисла тишина — плотная, мутная; как ил под кромкой болотной воды, который вроде и земля, а вроде и засасывает, как руку жидковатое тесто… Менесфий нахмурился. Склонил голову набок. Словно пока не решил для себя, шутит ли Ахиллес или говорит всерьёз — и за что из этого следует наказывать строже. Ахиллес прочистил горло — отчего-то оно в миг пересохло — и, пока на него не обрушили шквал возражений, продолжил говорить: — Я понимаю, чего прошу от вас. Но и вы поймите, что моя боль могла стать чьей угодно. Ещё на вчерашнем совете, Агамемнон не сразу поворотился против меня. Пока я не стал указывать ему на бесчестье — он хотел поворотиться и против Аякса, и против — заметьте! — Одиссея, своего вернейшего лизоблюда!.. — Ахиллес поймал сомневающийся взгляд Евдора, и это его ободрило — раз даже вернейший дружок Менесфия почти готов встать на его сторону, то, может, у него что и выйдет… — Агамемнон — это лев, попробовавший человечины! Раз так сделав, второй он не остановится. И если он не побоялся повернуться против меня — сына богини, лучшего его воина и обещанного богами покорителя Трои, — то перед кем он вообще остановится? Ни перед кем! Сами знаете, как мало от него помощи, когда нам нужно на что-то кормить коней и воспитывать новых — взамен тех, кого мы потеряли в битвах за него! А теперь что? Теперь он и то немногое, что давал, начнёт отбирать — и повезёт ещё, если не с процентами, как ростовщик! Нет, если не отказать ему сейчас — всё станет хуже, помяните моё слово. А отбирать — дело быстрое. Девять лет наживали, а на десятый год всего лишимся. Вы придёте во Фтию нищими… и не будет для меня, вашего предводителя, позора хуже. — Ага… — Менесфий потёр подбородок; глаза у него оставались холодными — его, похоже, речь Ахиллеса не проняла. — И чтобы отплатить за свой позор, ты нас приговариваешь к позору ещё хуже! — Это какому? — нахмурился Ахиллес. — Предать друзей. Оставить беззащитными тех, кому мы поклялись помогать. У тебя к Агамемнону давняя вражда, и не делай вид, что это не так! Но то, что ты предлагаешь, касается не только его. Даже не столько его, — презрительно усмехнулся Менесфий. — Его-то всегда найдётся, кому из пекла вывезти… Вообще-то, это хороший знак — что Менесфий отзывается об Агамемноне так же презрительно, как сам Ахиллес. Хороший знак — а всё равно щёки обожгло, будто он выставил лицо над кузнечным горном. Потому что если Менесфий убедит остальных, то он всё разрушил. И зря, получается, Ахиллес ходил к матери. И сдохнет он, как пришлая псина, у которой всегда можно смеха ради отобрать кость и выкинуть со двора. И никто, ни одна живая душа его гонителей не упрекнёт — ведь как можно упрекать за то, что ты видишь в чужаке чужака?.. Ахиллес сжал ладонь в кулак и почувствовал, как ногти впились в кожу. Это немного отрезвило — часть жара отлила от головы к рукам. Хорошо. Ему нужна холодная голова… — Предать друзей? Как много я, оказывается, упустил! Вне нашего лагеря «другом» я мог бы назвать только одного человека, и его обесчестил и убил всё тот же Агамемнон!.. — Ахиллес издал нечто среднее между смешком и всхлипом, от чего его самого передёрнуло. — Мы были первыми во всех битвах. Мы пролили столько крови, сколько не проливал больше никто. И что-то нас защищать никто не бросается! Да и к тому же, троянцы сидят в своих стенах, как крысы под перевёрнутой вазой, и их видно, как на ладони. В таких условиях не проиграет даже Агамемнон. — Тогда твоя выходка ещё более бессмысленна, — ответил Менесфий. — Хочешь, чтобы мы лишились славы участия в битвах? — Битв мы выиграли столько, сколько не выигрывали и твои деды, и все родичи вместе взятые, — махнул рукой Ахиллес. — Я лишаю вас славы немых рабов Агамемнона, готовых стерпеть любую несправедливость! Пока вы здесь — я лично берусь отражать все попытки лишить вас дорогих сердцу людей и вещей, как вчера лишили меня. Но если после битвы микенцам вздумается присвоить ваши трофеи себе — здесь я уже не помощник. На этом Менесфий опустил глаза на носки сандалий. Опустили многие. Ахиллес внутренне выдохнул. А ведь он почти испугался, что они и правда — хотя бы в дань привычке — продолжат сражаться за эту собаку!.. — Если никому из вас больше нечего сказать — голосуем, — сказал Ахиллес и спрыгнул со сруба. Лишь ненамного голоса за ахиллесово предложение перевесили голоса против. Что удивило — по правде сказать: «напугало», но Ахиллес не мог позволить себе показать этого в толпе — сильнее всего, так это что Патрокл проголосовал «против». Ахиллес не удержался: дождался, пока большинство отвлечётся на подсчёт голосов, а сам взял Патрокла за локоть и отвёл его подальше от любопытных ушей. — Я-я понимаю, что не должен этого спрашивать… но… — у него даже не хватило сил посмотреть Патроклу в глаза. — Ничего. Рано или поздно ты бы всё равно спросил, — вздохнул Патрокл и легонько — не будоражаще; просто чтобы дать знать, что он здесь и всё ещё Ахиллеса желает — сжал его талию. — И… уж прости, но у меня нехорошее предчувствие насчёт этого всего. Ты говоришь разумно, и я согласен с тобой… просто… ещё вчера ты был уверен, что никак не сможешь призвать Агамемнона к ответу. Теперь сверкаешь глазами так, будто уже уверен в его поражении. — Знаешь, раз в десять лет и моя мать может про меня вспомнить, — Ахиллес натянуто улыбнулся и обнял Патрокла за плечи, поглаживая подушечками пальцев заднюю сторону шеи. — А вот её Агамемнон так не растопчет!.. — Ты… — голос Патрокла упал, и он посмотрел на Ахиллеса почти со страхом, — …ты доверишься Фетиде? — Нет, — Ахиллес пожал плечами. — Я доверюсь её желанию укусить побольнее тех, кто её… ну… не помог ей в прошлом. Она не допустит, чтобы её сына запомнили как того, над кем безнаказанно измывался любимчик Геры. — Ох, Ахиллес… — Патрокл протяжно выдохнул и зарылся лицом в его волосы; теперь Ахиллес жалел о том, что вчера так и не взял на себя труд вычесать их как следует. — Во что же ты нас всех втянул?.. — Спроси лучше, во что нас втянул Агамемнон. Потом ему оставалось только ждать — когда Зевс вернётся от эфиопов, когда мать сдержит своё слово… ждать, значит. На этом берегу Ахиллес отвык ждать. Всегда находились дела, которые не могли без него обойтись, и не мог он «ждать» — приходилось постоянно «делать». Но теперь… теперь он предоставлен сам себе. Только пару раз приходилось сходить к посланникам Аякса, чтобы сказать: нет, мирмидонцы свои разъезды оставили, и да, Ахиллес верен всем словам, что говорил тогда на собрании… сам Аякс, впрочем, не приходил. Как и все остальные цари. Только Феникс вяло пытался увещевать, но, видя, что Ахиллеса куда больше занимали попытки забрать у Патрокла виноградины посочнее — и из пальцев, и в поцелуе, — морщил лицо и беспомощно качал головой. В конце концов, как им может быть не плевать? Им плевать. До тех пор, пока троянцы вдруг не вылезут из своих стен — глупостью с их стороны это будет, но затягивающаяся удавка осады подточит чьё угодно здравомыслие, — будет плевать. А уж потом… противно это признавать, но это и правда зависит только от матери. А мать — надо отдать ей должное — слово сдержала. Прошла, кажется, дюжина дней с тех пор, как Гипподамию вырвали из его рук, когда в лагере началось смятение. Сам Ахиллес всё благополучно проспал. Ему оставалось довольствоваться только словами Патрокла и Эпигея, что вернулся с дозорной башни. — Уж не знаю, какой демон их надоумил, но троянцы покинули город, — сказал он, мрачно жуя вяленые абрикосы — от одного их запаха у Ахиллеса свербило в носу. — Я, кажется, видел, что Менелай бился один на один с каким-то из их воинов… — Парисом, наверное, — предположил Патрокл. — Остальные ему безразличны. — Тогда паршиво. Менелаю ведь стрела в плечо прилетела, а этот молодчик исчез… не к добру это, — сказал Эпигей и вдруг уставился на Ахиллеса так пристально, словно это он должен объяснять, что случилось. — Что? Думаешь, теперь все неурядицы — моя вина? — хмуро спросил Ахиллес. — И ешь эту гадость подальше от меня, будь добр. — Я ничего и не думал, — криво усмехнулся Эпигей. — Да и это не неурядица. Это так, затравка… К вечеру, как сказал всё тот же Эпигей, ахейцев прибило к стенам лагеря, как волна выбрасывает на берег плавник. Ахиллес пообещал себе, что, как только увидит пришедшего к нему Агамемнона, принесёт матери в жертву дюжину кобыл — по числу дней, что он выжидал. Неужели она и правда ему помогла? Неужели хоть раз, хоть один раз в его жизни будет так, как хочет? Агамемнон получит, что заслужил, и Ахиллеса запомнят не только как убийцу, но и как причину, по которой зарвавшийся «царь царей» спустился с небес на землю, и хоть одну женщину в своей жизни он всё-таки защитит?.. До этого далеко. Конечно, до этого далеко. Вечером после битвы пришёл не Агамемнон — нет, эта собака будет цепляться за свою гниль до последнего! Пришли Аякс и Феникс — один мрачнее другого. И, словно мало ему унижений, Одиссей. — Радуйтесь! — хотя бы двум из них Ахиллес мог выйти навстречу с улыбкой, не притворяясь при этом. — Добрая встреча, отец мой и родич… да и третий омрачает её не слишком сильно. Что же вы? Просто повидаться, или по делу? — По делу, — в глазах Аякса не было улыбки. — Но выпить всё равно предложи. Я точно не откажусь… Пришлось готовить прямо на ходу, с Патроклом и Автомедоном. Сам Ахиллес всё время оглядывался на Одиссея. Нет уж, вот кого он из поля зрения не выпустит — так это его… когда обжаренное баранье бедро они с Автомедоном выставили на блюде, Ахиллес кивнул Патроклу, чтобы приношение Зевсу, Дионису и Гестии сделал он. Сам же Ахиллес сел напротив Одиссея, закинув ногу на ногу. По правую руку от него сидел Феникс, по левую — Аякс. И чего Агамемнон этим добивается? Слишком стыдится, чтобы показаться на глаза Ахиллесу сам? Но это глупо — совести у него не было и, судя по тому, что после Авлиды он стал только самоувереннее, не будет. Послал Одиссея на разведку, будто Ахиллес ему противник? А вот это уже и впрямь заслуживает меча в шею… Пока ели, Ахиллес честно молчал. Аякс набросился на пищу — как и всегда. Но что набросился Одиссей — уже удивляло. Похоже, сегодня он не был в стороне. Уже больше, чем ждёшь от такой собаки… в какой-то момент Аякс кивнул Фениксу. Тот прерывисто вдохнул — всегда так делал, чтобы собраться перед речью, но… — Благодарю за угощение, — Одиссей заговорил раньше него, и одного звука его голоса хватило, чтобы Ахиллес разом вспомнил всё, за что его ненавидит. — Но мы пришли сюда не ради него, пировать мы можем и при Агамемноне. Мы же боимся, что всему нашему делу грозит гибель, если ты не явишься на битву, как являлся всегда. Впервые за все годы войны троянцы заставили уйти нас за стены, и Зевс им посылает одно знамение лучше другого. Гектор, уповая на его заступничество, лично ведёт атаку, и попирает и законы богов, и законы людей… Ахиллес выгнул бровь, но рвущуюся с губ насмешку — «тебе ли за это судить, убийца Ифигении и Паламеда?» — сдержал. — …ты же помнишь отцовы наставления, Пелид. Он, кажется, не раз тебе говорил, что твоя гордыня тебе во вред. Кротостью ты сыщешь большей чести. Если ты вспомнишь отцовы слова и укротишь свой гнев, Агамемнон щедро тебя наградит… — Мне нет дела… — начал Ахиллес, но не закончил — Патрокл под столом положил ладонь на его бедро и покачал головой. — Возможно. Но не в ваших обычаях, чтобы царь принимал решения сам с собой, — уголок губ Одиссея дёрнулся; многое Ахиллес бы отдал, чтобы стереть эту усмешку ударом!.. — Я исчислю награды если не для тебя, то для твоих друзей. Если ты вернёшься в битву, Агамемнон готов уступить тебе десять талантов золота, двадцать сосудов полированной меди, семь треножников, ещё не знавших огня, и двенадцать коней, каждый из которых одержал как минимум одну победу в гонках колесниц… помимо этого, тебе причитаются семь ткачих, которых привёл в стан ты же, когда захватил Лесбос, и при них — нетронутая Брисова дочь. Агамемнон страшной клятвой клянётся, что не всходил с ней на одр… Ахиллес стиснул зубы и шумно выдохнул. Патрокл не стал его останавливать — сам нахмурился, глядя на Одиссея с такой же неприязнью, как его собаки смотрели на пахнущие незнакомыми людьми следы у стен лагеря. Какое Ахиллесу дело, спал ли Агамемнон с ней или нет? Он её похитил. Отторг. И, хоть и уходила она, не оглядываясь, вряд ли ей это далось легко… рана всё равно останется. Разница только в том, какой глубины. — Когда разрушим Трою — он позволит тебе сам выбрать двадцать женщин из Трои на твой вкус… — Ахиллес не смог сдержать задушенного смешка: нет, ну правда, это Одиссей сам придумал, или Агамемнон с ума сошёл? — После возвращения с войны он предложит тебе выбрать в жёны любую из его дочерей. Обе они, Хрисофемида и Электра, уже должны достигнуть брачного возраста. Я сам могу подтвердить, что ещё девочками они были прелестны, и с возрастом их прелесть зацветёт только ярче… Ахиллес уронил лицо в ладони и шумно выдохнул. Нет, это уже было невозможно. Они что, за идиота его держат? Или сами идиоты?.. — …хватит уже, — выдохнул он, когда Одиссей начал перечислять города, которые — после возвращения из-под Трои! — станут ему данниками. — Больше ворот Аида я ненавижу людей, которые говорят в лицо одно, а сами добиваются совсем другого… я не буду таиться. Быстрее услышите — быстрее избавите меня от своего жужжания… мне без разницы, что предлагает Агамемнон. Да и когда он это предлагает? Не после битв ведь, когда я и мои люди бросались под стрелы и получали меньше Менестея, который только и может, что фалангу по десять раз перестраивать!.. Да и за что мы бросались? За одну жену? Так почему я вдруг должен замолчать, когда у меня мою отняли? Пусть Гипподамия и досталась мне пленницей, но я чту её, как всякий мужчина должен чтить свою жену… пусть и не с тобой об этом говорить, итакиец. Одиссей ничего не ответил — или делал вид, что не понял, или и правда не понял… Ахиллес криво улыбнулся. Патрокл всё ещё не останавливал. Он продолжил. — Я говорил это на совете и повторю ещё раз — хватит с меня. Агамемнону передай, что он может выдавать дочь за кого-то получше «фессалийского дикаря»! А я, пожалуй, и правда хочу туда… почему нет? Мне предначертано погибнуть под Троей. Но я всё ещё жив, и всё ещё могу уйти… великим человеком не стану. Но у меня будут своя оливковая роща, свой дом, свой очаг… жизнь на золото не купишь. И к Аиду золото не заберёшь. Пожалуй, и правда мудрее всего отойти во Фтию — если позволит Посейдон, мы будем дома на третий день. Передайте Агамемнону, что меня не подкупить. И передайте открыто, не прячьтесь, как змеи — пусть каждый, кто печётся о своём имуществе и своих близких, ненавидит его так же, как я, раз он смеет отнимать то, чем однажды одарил! А больше говорить нам не о чем. Феникс, будь добр, останься на ночь здесь. Завтра всё равно собрание собирать. Феникс посмотрел на него с укоризной и с укоризной же вздохнул. Ахиллес выдержал этот взгляд так твёрдо, как мог. Кажется, наставник разочарован — ведь Ахиллес ещё не лгал так откровенно. Но он и сам знал, что лгал: мирмидонцев он заставил выйти из сражений с огромным трудом, и не было надежды, что он убедит их отказаться от незаконченной войны. Но и ему на хребет раньше не наступали так откровенно. Феникс должен его понять. Не помочь — нет, на помощь Ахиллес не рассчитывал, — но хотя бы отойти в сторону… всё равно ведь скоро они избавятся от Ахиллеса навечно… — Сын мой, что ты такое говоришь? — Феникс свёл брови домиком, словно специально пытался сделать взгляд жалостнее. — Пусть в твоём сердце не осталось сочувствия к ахейцам… но разве я его не заслужил? Я был с тобой всю твою жизнь. Ребёнком ты не мыслил своей жизни без меня… так послушай меня сейчас. За такие дары, какие предлагают тебе, незазорно отказаться от праведного гнева. Не отказывайся и от них, и от речей тех, кто пытается тебе помочь… я боюсь, что в своём упорстве ты сам лишишь себя славы, за которой сюда шёл. Так уже лишился её бесстрашный Мелеагр, когда, гневный на свою мать, отказал своему городу в помощи… и его, которому мы на Калидонской охоте дивились, как богу, теперь вспоминают только с насмешкой, и погиб он презренным среди людей, которых в конце пытался защитить. Страшная судьба. Меньше всего я желаю тебе такой. Ахиллес, пожалуйста, прими дары и выйди на бой. Ахейцы готовы почитать тебя, как бога… От этих слов на сердце Ахиллеса становилось ещё более муторно, чем было раньше. Вот обязательно было начинать про богов? Про тех, кто насмехается над их горестями? Про тех, кто помогает им только чтобы своё имя прославить ради минутной — ведь на Олимпе и века будут минутами — славы? Но чаще ради этой славы вредят. Вредить всегда проще. Для зверя ведь нет большей радости, чем перегрызть чью-нибудь глотку — и нет зверей больших, чем боги… — Меня вполне устраивает быть человеком. Меня и выбрали в Мизии, потому что я оказался человеком получше Менесфия, — ответил Ахиллес, скрестив руки на груди и отвернувшись от Феникса — что угодно, лишь бы не видеть его жалость. — А ты как-то слишком сдружился с Атридом, знаешь?.. хватит о нём, если не хочешь рушить былую дружбу. Если я твой сын, то почему тебя не оскорбляет тот, кто оскорбляет меня? Говорю: завтра будет собрание. Останься здесь. Не ходить же тебе холодной ночью. Патрокл сжал руку Ахиллеса, поднялся и, кликнув Автомедона с Эпигеем, отошёл в переднюю, чтобы там расстелить Фениксу постель. Аякс проводил его тяжёлым взглядом. Потом уставился на Ахиллеса так, будто отхожее место увидел. — Ну что, Одиссей, идём? А то нам тут не рады!.. — цыкнул он. — Родич, ты всегда был невыносимым гордецом… но сейчас ты меня поражаешь. Девять лет ты не смотрел ни на кого, кроме этого локра, а теперь что? Сходишь с ума из-за одной девки, когда тебе семь предлагают? — Я схожу с ума, потому что твой царёк публично меня выпорол, будто я в рванье милостыню просить пришёл! — голос Ахиллеса сорвался на крик. — И вот за это прощения нет и не будет, пока он не повинится, и не поймёт, что его безнаказанность кончилась в Микенах! Хватит с меня. Биться я буду только за себя, и закончим на этом. Ахиллес взял со стола недопитую чашку и вышел из жилища. Когда вышел — опрокинул остатки на песок, знаменуя окончание пира. Аякс и Одиссей вышли вслед за ним, и пошли прочь из мирмидонского лагеря, пока их слуги — которых они, конечно, даже в переднюю пригласить не подумали — несли перед ними факела. Вскоре вышел Патрокл, и ткнулся лбом Ахиллесу в плечо. Он протяжно выдохнул. — …что? — Ахиллес запустил руку в кудри Патрокла и стал мягко почёсывать его голову. — Думаешь, я должен был согласиться? Зная, чем кончилось моё прошлое сватовство?.. — Ни в коем случае, — глухо ответил Патрокл. — Последнее, что тебе нужно — ещё больше увязать в обязательствах. — Тогда что случилось? Разве я сказал что-то, что не повредит мирмидонцам? — Нет, нет… только знаешь… — Патрокл сжал его плечи — словно чувствовал себя неустойчиво, и ему нужно было за что-то держаться. — Мне кажется, что время думать только об одном своём народе давно прошло.