Ревность богов

— Зря они его выбрали, — бормотал Менесфий, расхаживая под одной из башен. — Я бы нас в такой капкан не загнал. — Капкан? — Патрокл, нёсший мешок зерна для коней, замер на середине шага. — Крепковато слово, тебе не кажется? Патрокл спрашивал, скорее, по привычке. Рассудок говорил, что это просто глупо. «Капкан» — это вступать в заведомо проигранную битву. А если мать Ахиллеса — впервые в жизни — вступилась за сына, то битва, чей шум подступил к самым стенам лагеря, проиграна ещё вчера. Но спокойно слушать этот шум и оставаться безучастным… что-то в Патрокле противилось этому. Противилось ещё тогда, на собрании после того, как увели Гипподамию. Но народ решил поддержать Ахиллеса. И Ахиллес был прав, в конце концов: неужели они проливали кровь только затем, чтобы отдаться на милость Агамемнона так же, как Елену злая судьба отдала на милость Трое? Только… — А с дядей только крепкие слова на ум и приходят, — Менесфий жестоко усмехнулся; его лицо, отчего-то осунувшееся, всё больше напоминало Патроклу недовольную собаку, невыпущенную в поле. — Впервые за десять лет троянцы подошли к нашим стенам. Впервые! И Ахиллес вёл себя так, будто это предвидел. — Может, и предвидел, — не стал спорить Патрокл. — Только почему ты раньше молчал, а? Многие голосовали против. Я тоже. Но когда решение было легко исполнять — никто спорить с ним не хотел. Патрокл ещё пару мгновений посмотрел на Менесфия — тот отвернулся и упёрся ладонями в тёсанные брёвна, словно пытался сдвинуть башню, напирая всем своим весом, — думая, захочет ли он продолжить. Не продолжил. Патрокл продолжил путь к загонам, где держали коней, и, с облегчением сняв мешок с плеч, ссыпал зерно в кормушку. Зета и Эпсилон, фырча и толкая друг друга, накинулись на корм. Они плясали и вели себя громче, чем обычно. Застоялись. Ни в колесницу поставить, ни на пастбище вывести — не пока снаружи творится безумие… Патрокл вздохнул. Когда первое возбуждение прошло, и эти двое устроились так мирно, как могут устроиться потомки людоедов, стал гладить их между ушей. Когда коням надоели и угощение, и ласки, отправился обратно к жилищу. Менесфий всё ещё бродил у стены и, размахивая руками, что-то объяснял — теперь его слушали трое мужчин и две рабыни, которые, судя по кувшинам в руках, шли за водой. Его встречали мрачные обветренные лица. Решение Ахиллеса ещё тогда, на собрании, приняли со скрипом. Но стерпели — убеждать он умел, если пытался, да и Агамемнону верить не получалось. Теперь же, после вести о поражении вчерашнего дня и о том, что троянцы впервые за много лет осмелели настолько, что не вернулись на ночлег в город, терпеть получалось с трудом. Патрокл всерьёз опасался, что его попросят с этим что-то сделать. Пока не просили. В доме оказалось тихо. Ифиса, сидя на ковре, скрестив ноги, вышивала метёлки асфоделей по краю короткого плащика, а кроме неё никого не видно. — Не знаешь, куда делся Ахиллес? — спросил Патрокл, когда всполаскивал от зерновой шелухи руки. — Говорил, что пойдёт на стену. Куда-то на север. Ифиса не собирала перед работой волос, и они падали на полотно. Патрокл взял первую попавшуюся ленту и присел на корточки позади неё, чтобы собрать их в хвост. — Он боится, что его обманут, — тихо сказала Ифиса, когда почувствовала Патрокла рядом. — Зря. — Знаешь, его мать… — Патрокл почесал затылок. Бледная и костистая Ифиса вдруг показалась ему похожей на Ахиллеса в женских одеждах — пусть она и не выглядела такой же несчастной, каким он был тогда, — …не была добра к нему. С ней трудно не настораживаться. — Нет, я не о том… неизвестность рождает страх. Но ему ведь известно, что всё не будет так, как он хочет. — …почему ты в этом так уверена? — Не знаю, — Ифиса пожала плечами. — У него взгляд такой… бегающий. Так смотрят, когда врут сами себе. Фигурку в знакомом синем плаще Патрокл увидел, как и ожидал, на крайней северной башне — там, где участок мирмидонцев уже кончался. Под ней собрался десяток зевак — Патрокл старался не думать, что вынужденное бездействие превратило в «зевак» всех мирмидонцев, — но его пропустили к лестнице. Он вскарабкался наверх. Паламед строил стену на века — на площадке могло разместиться и шестеро взрослых мужчин… но сейчас тут был один Ахиллес. — Где лучники? — дозорных не было, и Патрокл насторожился. — Брезгуют со мной стоять, — мрачно усмехнулся Ахиллес — он опёрся локтями на круглые спилы брёвен и глядел на битву, издали казавшуюся танцем цветных насекомых. — Сказали, что раз я запретил сражаться, то и нечего им тут делать!.. ничего я не запрещал. А вот за дезертирство мог бы и высечь, как царю положено… — Ахиллес, — Патрокл обхватил его плечо ладонью. — Когда они отсюда ушли? Как ты пришёл? Ахиллес повернулся к нему. Лицо у него было мрачным, жилы на щеках напряжены — как будто врага перед собой увидел… — Да не собирался я с ними ничего делать, что ты?.. — Ахиллес вдруг уронил голову — как будто плод потянул слишком тонкую ветку к земле. — Ладно. Извини. Просто… если меня и собственные люди обвинять начнут, то я точно с ума сойду… — Ахиллес, — вздохнул Патрокл. — У тебя были причины принять своё решение. У остальных — есть причины не соглашаться. Вот и всё. — Как у тебя всё просто… кто-то из нас не прав, верно? Хотелось бы, чтобы ошибался не я. Хоть раз… Пат, можно тебя попросить? — Конечно, — кивнул Патрокл. — Я, кажется, видел, что Нестор кого-то увозил с битвы… что старик вообще там забыл?.. — цыкнул Ахиллес. — Проверь, если не сложно. Может, это важно. — Хорошо. Скоро вернусь. На самом деле Патрокл рад, что Ахиллес его отослал — сложно быть рядом, когда разделяешь тревоги людей, но понимаешь, что высказывать их нет ни смелости — ничего бы Ахиллес с ним не сделал, но Патрокл сам не хотел ссориться… пусть и должен бы, — ни смысла. Всё равно, пока он в таком состоянии, слушать не станет. Колесницу решил не брать: только зря раздразнил бы тех, кто остался пока без силы мирмидонских коней. Хоть и быстро пожалел об этом. Было что-то неправильное в том, чтобы идти в праздной одежде по лагерю, когда ветер треплет пологи пустых палаток, хозяева которых могут и не вернуться из боя. И со стены, кажется, пахло гарью… Плохо дело. Очень плохо. Патрокл остановился перед несторовыми палатами. Рядом, на расстеленных прямо на земле лежанках, валялись несколько легкораненых солдат с белыми щитами. Асклепиады не держали большую дружину, и своих воинов они использовали, чтобы те приглядывали за раненными или за ними самими. Значит… Его не останавливали. Патрокл вошёл. В душной зале, где совсем недавно притушили очаг, на длинной скамье, куда наброшен ковёр, лежал Махаон. Кровь на его светлой одежде горела так ярко, что Патрокл невольно предположил худшее. Горло против воли издало какой-то странный булькающий звук. Он, по привычке озираясь в поисках инструментов — ничего, конечно же, не нашлось, — подошёл к Махаону и опустился перед ним на одно колено. — Крови много, но вся венозная. Уже затворилась, — пояснил Махаон, и голос его от кровопотери звучал вяло и нехотя. — Уже перевязался. Только одежду не сменил. — …лучше сменить. — Сменю. Когда Нестор вернётся. Не хозяйничать же в чужом доме. — Тебя Нестор привёз? — Да. Спроси его. Мне нужен покой. Похоже, вот и ответ, которого хотел Ахиллес. И он куда горше, чем казалось Патроклу: воинов на этом берегу много, а вот настоящих врачей — двух пальцев хватит пересчитать… Патрокл не хотел думать о том, что будет с ахейцами, погибни кто-то из Асклепиадов. Нестор вошёл в залу, и за ним тянулась вереница рабынь — мужчин в этой части лагеря не оставляли в живых даже пленниками. Одна поставила на стол два кубка с вином, смешанным с обжаренным ячменём и щедро присыпанным тёртым сыром, трое других помогли Махаону сесть и, пока четвёртая держала покрывало, сняли с него окровавленные одежды. Нестор хмурым взглядом следил за ними. Когда увидел Патрокла — просиял так скоро, что поневоле заподозришь в наигранности. Было бы от чего сиять. Мирмидонцы ведь единственные, кто сегодня не пострадали. — Менетид! В злой час привели тебя боги, но нельзя выдумать встречи добрее! — Нестор хлопнул его по плечам, как одного из своих сыновей, и потянул за собой. — Окажи нам с добрым Махаоном честь. Сядь с нами. Скрась трапезу старикам, которым на поле делать нечего… — Боюсь обидеть тебя в лучших чувствах, о Нестор, но мне и самому не до трапез, — Патрокл покачал головой и мягко освободился от рук Нестора. — Ахиллес просил меня узнать, что случилось и почему тебе пришлось лично увозить Махаона из боя. И я страшусь задержаться больше, чем необходимо. В такое время не следует оставлять его одного. — Как непоследовательно, — Махаон, отпустивший рабынь и теперь сидящий, упершись одной рукой на колено, не удержался от едкой улыбки. — Ему нас оставить ничто не помешало. — Ахиллес просил, да… — Нестор тяжело сел и схватился за кубок с напитком так резко, что часть сыра просыпалась на столешницу. — До сих пор не пойму, как Пелей породил такого… лесного кота? Те, говорят, тоже любят не сразу мыши шею перекусить, а сначала играться с ней, как ребёнок с мячом!.. вот так и наш Ахиллес: сам нас бросил на растерзание Трое, а теперь спрашивает, как идёт дело! А ведь он был таким великодушным… что же с ним стало, боги милостивые?.. Патрокл вздохнул. Присел на край лавки — не чтобы оставаться, но… нельзя же просто их бросить — наедине с обидой и болью. Тем более, что тот, кто причинял эти обиды, добивался совсем не того и не хотел их… это не освобождает Ахиллеса от суда, конечно. Но последнее, чего Патрокл хотел — чтобы того, кого он любит, судили, не зная всей правды. — Он верит, что это вы его бросили. Тогда, на совете, когда Агамемнон отнял у него Гипподамию… — Патрокл вздохнул. — А я ведь устроил их помолвку. В глазах мирмидонцев она ему почти жена. И даже дороже жены, ведь у жены есть свои родичи и своё имущество, а у Гипподамии один Ахиллес… разве все мы здесь не чтобы отбить у Трои похищенную жену? — Да, но пойми, Елену и эту Гипподамию сравнивать… — Нестор, наткнувшись на тяжёлый взгляд Патрокла, осёкся. — Да даже если и так! Даже если и так… я бы понял, развяжи он из-за этого междоусобицу — за обиды исстари брали кровью. Но вот так… предать дружбу… предать обещания защиты… этого я не пойму. Это жестоко. А я, поверь, знаю пару вещей о жестокости!.. Нет, это совсем не дело. Да и к тому же… это спор касается только его и Агамемнона. А он, когда отдал нас на растерзание троянам, заставляет платить всех. — Почувствуй он безнаказанность, Агамемнон может начать обирать всех, — заметил Патрокл. — Может, — хмуро сказал Махаон. — А Ахиллес уже обобрал. Меня — на шестерых людей. — Патрокл, пойми… я уважаю, что ты ему предан. Но наша судьба сейчас покоится в руках человека с каменным сердцем, с которым и сам Гермес не сторгуется, и это пугает меня. А ахейцам нужно чудо, чтобы переломить бой. И кто явится этим чудом — Ахиллес ли, ты, любой другой человек — уже не так важно. — Я… я понял, — выдохнул Патрокл. — Сделаю, что смогу. Но на многое не надейтесь. Он вышел раньше, чем ему ответили: откровенно не хотелось слушать лживые заверения, что всё в порядке… не в порядке. Патрокл с силой отряхнул руки о хитон и, сунув их под плащ, стал возвращаться обратно. Запах гари унялся: видимо, потушили. Он смотрел себе под ноги и всё крутил в голове слова Нестора. «Человек с каменным сердцем», как же… …возможно, Ахиллес и правда виноват во всём этом. По крайней мере, он сам верит, что это просьба его матери прибила троянцев к их стенам. С другой стороны… с другой стороны, они все просто забыли, что такое Фетида. Холодная богиня, готовая обречь сына на рабство и город на годы недорода и ящура, чтобы отомстить смутные давние обиды, вдруг берётся кому-то помогать?.. Может, троянцы бы пришли и так, и без ахиллесовых просьб — рано или поздно у них бы кончились запасы, а отбить их сейчас можно только здесь. И так уж совпало, что Ахиллес вышел из боёв, и оказалось, что без него — того, кто первым бросался на врага все эти годы — воевать оказалось в разы сложнее, чем все привыкли… — Патрокл! — кто-то позвал его на агоре; Патрокл, выдернутый из мыслей, как корень из рыхлой почвы, вздрогнул и повернул голову. — Менетид!.. подойди, пожалуйста, а то я не удержусь!.. Патрокл успел вовремя — мужчина, звавший его, едва не повалился на песок. Из голени у него торчала обломанная стрела. Хорошо, что не стал выдёргивать сразу. А то, может, и не доехал бы… — Так, Еврипил, а теперь дыши, — заговорил Патрокл так твёрдо, как мог. — Эй! Есть поблизости место, где можно уложить раненого?! Одна из рабынь, ухаживающих за алтарями, взялась проводить его. Еврипила приходилось придерживать, и потому волочился Патрокл медленно. Привели его на подобие склада, где хранили вещи для продажи. Мысленно пообещав себе потом за всё заплатить, Патрокл расстелил телячью шкуру на столе и с трудом устроил на ней Еврипила. Пожалев о том, что не взял с собой инструментов и жёлтой горечавки — даже представить не мог, что кому-то понадобится, — послал рабыню в «Асклепион»: ей должны доверить, раз уж она служит богам… — Дыши медленно, — говорил Патрокл, пока разжигал жаровню. — Не тревожь рану, скоро всё кончится… правильно сделал, что стрелу не попытался вытащить. Стало бы хуже. А так — быстро тебя на ноги поставим… Рабыня вернулась со обещанными инструментами и корнем, и Патрокл сердечно её поблагодарил. Он прокалил нож и щипцы на огне и, отводя повреждённую плоть так аккуратно, как мог, вытащил из неё наконечник стрелы. Он был правильной листовидной формы. Хорошо. Некоторые племена делали их зазубренными, чтобы принести больше боли и выдавить побольше крови… — Так… есть тут?.. неважно, — Патрокл, чтобы не брать чужого, снял пока собственный ремень и, сложив его в несколько раз, дал взять зубами Еврипилу — не последний ведь отдаёт. — Сейчас будет больно. Когда он промывал рану чёрным неразбавленным вином, Еврипил глухо рычал и бил кулаком по столешнице. Когда Патрокл втирал в рану тёртый корень — было едва ли легче… затем он перевязал рану и, утерев пот со лба, присел в ногах Еврипила. — Должно пока хватить. Кровью не истечёшь, зараза вряд ли будет… но я бы на твоём месте всё равно показался бы Асклепиадам, когда всё это кончится, — Патрокл, увидев, что Еврипил приподнял голову и смотрит на него, заставил себя улыбнуться ему. — Спасибо, но… когда всё это кончится, боюсь, не будет ни меня, ни Асклепиадов, — вздохнул Еврипил. — Троянцы как с ума посходили, представляешь? Никогда не видел, чтобы боги настолько открыто помогали смертным… Диомеда, когда он преследовал Гектора, едва молнией не убило. Посреди чистого неба! От воспоминаний, что под Киликийскими Фивами Ахиллеса тоже едва не убило молнией, Патрокла пробрал холодок. — Да… печальная была бы судьба, — пробормотал Патрокл. — Не печальнее нашей общей участи. Многие винят твоего Ахиллеса, но… я так не думаю, — Еврипил покачал головой. — То, что там творится, можно устроить только волей бога. А то и нескольких, и самых великих из них… не может это быть ответом на молитву смертного мужа. Даже Аполлон не устраивал нам подобного бедствия… Патрокл уронил лицо в ладони. Он не знал, как сказать, что это и правда было ответом. Ахиллес этого хотел — чтобы Агамемнона наказали, чтобы у него отняли всё, чтобы ему наступили на хребет божьей ногой… только почему-то Патроклу казалось, что Агамемнон сейчас отсиживается в своём шатре, потягивает сладкое вино, как ни в чём не бывало, и разве что нахмурится на особенно печальную сводку. А люди, которые никакого касательства к их тяжбе не имеют — врач Махаон, царь беззвестного Орхомения, сотни и тысячи простых людей, в жизни богов не встречавших, — втоптаны в кровавую пыль поступью богов. И ради чего? Ради чего?.. Какая разница, что будет с Гипподамией и станут ли их обирать, если никого не останется? Так быть не должно. Не Патроклу — преступнику без капли божественной крови — об этом судить, но сердце подсказывало ему: так быть не должно. — …прости, Еврипил, — Патрокл поднялся. — Кликни кого-нибудь сам. Рана неглубокая, и не будет большого вреда, если ты пройдёшь немного сам. А я пойду к мирмидонцам. Я… думаю, что могу помочь вам. — Ты — хороший человек… но наивный, — Еврипил покачал головой. — Своего царя ты никогда не переубедишь. Кого угодно, но только не его. — А я и не говорил, что вам поможет Ахиллес, — Патрокл горько усмехнулся. — Я отвечаю только за себя. Голова, до этого забитая мрачными предчувствиями, вдруг сделалась удивительно лёгкой. Патрокл почти не заметил обратной дороги, и страшных звуков приблизившейся битвы он почти не слышал — зачем её оплакивать сейчас, когда у него есть возможность действовать? Ахиллеса на башне не оказалось. Патрокл надеялся, что он не пошёл к морю. Пойдёт к морю — потеряют время, а время терять нельзя… У жилища Ахиллеса, мрачно скрестив руки на груди, расхаживал Менесфий. Он исподлобья смотрел на закрытую дверь, но зайти не решался. Когда увидел Патрокла — оскалил зубы в улыбке. — Где ты пропадал? — Менесфий опустил взгляд ниже — Патрокл вдруг понял, что так и не отмыл их, как следует, от крови Еврипила. — Уж не царёву волю нарушал ли?.. а, впрочем, неважно. Будь моя воля — я бы тоже нарушил… — Во-первых, на неё согласились мы все, — напомнил Патрокл по привычке. — А во-вторых, нет. Еврипилу стрелу вытаскивал. Менесфий, слушай… я думаю, мы можем кое-что сделать. Кого встретишь — вели собираться. Если у меня выйдет… а я уверен, что у меня выйдет… то совсем скоро мы отправимся на битву… — …я, конечно, знаю, что Ахиллес за тобой и в ров с кольями прыгнет. Но чтобы настолько? — Это Ахиллеса не касается. Сколько можно прятаться за его спиной? — Ладно! — Менесфий поднял руки. — Как хочешь. Но, помяни моё слово — проще забить Ахиллеса камнями и избрать нового царя, чем заставить его перемениться! Патрокл вздохнул. Вот поэтому Ахиллес, наверное, и сходит сейчас с ума. Если все так хотят, чтобы он переменился, то зачем же ему быть?.. Не о нём сейчас разговор. Его упрямство вышло за пределы разумного. Надо с этим что-то делать. Патрокл толкнул дверь. Ахиллес сидел в передней, закинув ногу на ногу, а в кресле напротив, свернувшись на подушках, дремала Лалапа. Патрокл хотел было потрепать её между ушей, но увидел то, какое… каменное безразличие написано на лице Ахиллеса, и не выдержал. Почему? Почему он теперь таков? Неужели одна только потеря Гипподамии ожесточила его настолько, что он, пару недель назад готовый спорить с самим Агамемноном за благо людей, обрекает их же на смерть от троянских копий?.. — Пат? — Ахиллес вдруг поднялся; теперь его лицо скривилось в страхе, почти что ужасе. — Патрокл?.. что ты там такое увидел, что теперь слёзы льёшь?.. Патрокл провёл по щеке и с удивлением понял: мокрая. И правда — мокрая. А ведь он не помнил, когда плакал в последний раз… до Клитонима? Или немного после?.. — То же, что и ты видел с башни, — выдохнул Патрокл. Ахиллес, подойдя к нему вплотную, взял его лицо в ладони. Патрокл, немного поколебавшись, обнял его за плечи. Руки у него всё ещё в крови, но не Ахиллесу её бояться. К тому же, эта кровь пролилась из-за Ахиллеса. А он никогда не был тем, кто бежал от своих деяний… — Махаон ранен. Еврипил из Орхомения тоже… Диомеда чуть не убило молнией. Корабли могут поджечь в любой момент — и не пару штук, как бывало, а множество разом… Ахиллес, что ты натворил, а? — Патрокл встряхнул его за плечи. — Неужели из-за одного Агамемнона у тебя настолько окаменело сердце?.. или Фетида вдруг предрекла тебе судьбу ещё более страшную, чем та, с которой ты уже живёшь? — Ничего она мне не предрекала, — отозвался Ахиллес. — И… да, ты прав. Один Агамемнон и правда не стоит… всего этого… но я просто не могу, понимаешь? Давать слово, а затем — брать его назад… это притворство. Лживость. То, что и завело всех нас сюда. — Ясно… — Патрокл прикрыл глаза. — Тогда… тогда и правда придётся стоять за себя самим. Мирмидонцы слова не давали, так ведь? Ты, конечно, представляешь всех, но не стал бы давать подобной клятвы за всех нас… дай мне свои доспехи. Я поведу людей. Троянцы измучены и разобщены, а мы не вступали в битвы. Мы сметём их. Отобьём корабли. Отбросим их… и Агамемнон точно поймёт, что лишился не только тебя, но и главной своей ударной силы. Ахиллес застыл, так, будто вместо Патрокла призрака увидел. Глаза расширились. Потом он протяжно выдохнул и, притянув лицо Патрокла к себе, прижался лбом к его лбу. — Хорошо. Раз ты хочешь… только, пожалуйста, не приближайся к Трое. Боюсь, как бы на тебя не накинулись их боги… просто вернись ко мне, хорошо? Вернись ко мне… — Ахиллес издал странный прерывистый звук. — Вот бы все они… Зевс и Афина с Аполлоном, троянцы и ахейцы… просто перерезали друг друга на этих гиблых полях. И остались бы только мы вдвоём. Только мы… Ахиллес не собирался его отпускать. Когда вёл к доспехам — держал его за руку, а за поддоспешным хитоном послал Ифису. В чаше, поднесённой Диомедой, Патрокл наконец-то как следует омыл руки и затем стал переодеваться. Доспехи закреплял на нём Ахиллес. Сели они лучше, чем Патрокл ожидал — в плечах он к Пелею ближе, чем Ахиллес, — и только латная юбка была короче, чем он привык. — Годится, — заключил Ахиллес, когда кончил с застёжками по бокам нагрудника. — В них можешь вообще ничего не боятся, пока не метят в швы… меч тоже мой возьми, если по руке. Патрокл взвесил в руке меч Ахиллеса. Ложился в руку он отлично. Что не говори, а Пизандр умеет подбирать оружие… — Хорошо, — Патрокл повесил ножны на пояс. — Будет напоминать о тебе. Только копьё твоё я не подниму. — Его я и не предлагаю, — как-то мрачно отозвался Ахиллес. — Его лучше лишний раз не трогать… пни Автомедона, чтобы колесницей занялся, а я пойду остальных поднимать. — Ахиллес… — Патрокл поймал его за плечи и поцеловал в уголок губ. — Спасибо тебе. Спасибо… — Благодарить будешь, когда вернёшься, — Ахиллес ткнулся лбом в чешуйчатый наплечник — кожу драл, наверное… Ксанф и Балий, утомлённые бездельем, сами встали к колеснице и даже пытались зубами «помочь» надевать сбрую — хоть и больше мешали, чем ускоряли дело. Когда всё было готово, Автомедон сел на дно колесницы и стал щёлкать пальцами. Подошёл Эпигей, обвёл Патрокла слегка удивлённым взглядом. — Справляешь Дионисии посреди лета? — спросил он с насмешкой, быстро сменившейся одобрительной улыбкой. — Неплохой ход. Твоего любовника боятся так, что один вид доспехов заставит их трястись и делать ошибки. — Не думаю, что нас с Ахиллесом кто-то спутает, — хмыкнул Патрокл. — Скажи ему спасибо, что свидетелей он почти не оставляет. А издали видно только гребень и кальмаров… к тому же, надеюсь, мы с тобой не одни поедем? — Конечно, нет, — Патрокл покачал головой. — Ахиллес ушёл собирать людей… я думаю, нам надо выстроиться клином и влететь им в бок. Раз мы вышли из битвы, то троянцы резвятся на левом фланге — там, где саламинцы. Так что с нашей стороны их можно брать тёпленькими… — Разумно. Один вопрос — кого берёшь? — Да не вопрос это, — Автомедон, обернувшись на Балия, грызущего зачем-то косицу из гривы брата, обречённо вздохнул. — Последнее, что нам нужно — это договариваться с ними прямо посреди боя… в общем, давай-ка лучше с Менетидом поеду я. — А. Отлично. Пойду тогда поспрашиваю, не потерял ли какой возница воина. — Что, надоели колесницы? — усмехнулся Патрокл и хлопнул Эпигея по плечу. — Надо всё попробовать! Арес любит тех, кто меняется. — Удачи тебе. Будем надеяться, что он на нашей стороне. Лагерь приходил в возбуждение. Те, кто уже собрался на битву, выстраивались на главной лагерной дороге — кто-то, недавно бывший в северных частях, сказал, что троянцы пробили стену у корабля Протесилая, так что в поле выезжать нечего… Патрокл находил командующих — Менесфия, Феникса, Евдора и Пизандра с Алкимедоном — и объяснял им план. Ахиллес с ним не ходил, чтобы не травить душу ни другим, ни себе самому. Когда Патрокл занял место во главе колонны, Ахиллес всё-таки появился. Жестом он согнал Автомедона с колесницы и, поднявшись сам, прижался к Патроклу на виду у всех. — Ты помнишь, что я тебе говорил? — спросил он, заглядывая Патроклу в глаза. — Не ходить к Трое. Отогнать троянцев от лагеря и вернутся, — Патрокл пожал плечами. — Было бы, что запоминать… — Вот и хорошо. Вот и хорошо… я молился за тебя Зевсу, — это Патрокла удивило: Ахиллес за пределами царских обязанностей почти никогда не обращался к богам. — Просил, чтобы тебе не причинили вреда. Раз он мне исполнил всё остальное, то и в этом, наверное, не станет отказывать… всё. Езжай. Будь осторожен, и… только вернись, хорошо? Пожалуйста, вернись… — Что ты… — похоже, пришла очередь Ахиллеса лить слёзы — его блестящие глаза были влажными, и Патрокл осторожно поцеловал его нижнее веко. — Я здесь потому что не хотел бросать тебя, помнишь? Конечно, я вернусь к тебе, что бы там не случилось. Не терзай себе душу и жди нас с победой. Ахиллес поцеловал его и только затем, с явным трудом, сошёл с колесницы. Автомедон занял место возницы, и Патрокл показал копьём, что им пора выступать. Колесницы плавно набирали скорость. Смазывались, если специально не задерживать дома, палатки, жилища, стены. Их встречал густой запах гари и схватка, как и предсказывал Патрокл, вялая на их фланге — ближе к Ахиллесу селились разрозненные народы, приведшие с собой хорошо если десяток кораблей, и здесь сложно организовать слаженное сопротивление… но тем лучше для мирмидонцев. Тем лучше. И они ворвались в бок троянского воинства, как гарпун в податливую рыбью плоть. Поднялся крик, и смятённые троянцы рассыпались, лишь бы не попасть под копыта. Ксанф на бегу умудрился рвануть зубами чьё-то плечо, и его блестящая серебром морда окрасилась густо-красным. В какой-то момент толпа стала слишком плотной, чтобы кони могли пройти, и колесницы сбросили скорость. Патрокл спрыгнул с колесницы и сразил ближайшего к нему воина с синим щитом. Он даже не смотрел толком, куда бил — тело вело себя так, будто и не было никакого простоя, и действовало почти что само. Смотрел только на спину рослого воина, который бежал от него, как заяц от гончей… Подумать только — и смерть этого труса будет означать смерть Ахиллеса? Неужели на Олимпе его так мало ценят? — …Патрокл! — критянин Мерион, весь покрытый кровью — Патрокл надеялся, что чужой, — раскинул руки. — А на колеснице один в один Пелид… неужели и нам боги улыбнулись? — Нет, — усмехнулся Патрокл, перехватывая копьё — с наконечника вязко капала кровь. — На меня боги размениваться не станут… но и что же! Что сами посеем — то и пожнём! И всё-таки какое же это упоение — на что-то влиять. Не ждать царской воли, не трястись от страха перед бессердечной богиней — а сделать что-то самому, пусть и дело это не назвать благородным… благородно сейчас только то, что приход мирмидонцев отогнал троянцев от кораблей до того, как разгорелся огонь, и другие смогли потушить его, пока не стало поздно. Троянцев вытеснить за стены лагеря получилось быстро, но там — без укреплений и без рва поблизости, куда их можно сбросить — силы стали равны. Да и не все командующие троянцев были Гекторами. Один, вот, носился, как вспышка молнии, и окружавшие его люди с щитами-полумесяцами сражались яростно, как разъярённые львицы… Ахиллес бы бросился в первую очередь туда — он бы выдержал удар, и после него эта «молния» не поразит никого. И Патрокл поступил так же. Мирмидонцы, изголодавшиеся по действию, были за ним. Не сразу Патрокл вспомнил, что имеет дело с ликийцами, и царь их — с волосами ещё белее, чем у Пелея — явно отступать не собирался. Удар у царя едва ли слабее Ахиллесова, но доспех честно держался. Даже кажущиеся тонкими, как лепестки мирта, наручи не гнулись… С неба закапало, хотя утром не было ни облачка. Привкус крови, вставший вдруг во рту, Патрокл поначалу не заметил — мало ли, сколько сегодня он пролил крови и сколько попало под маску. Полубог — а он уверен, что это был полубог, очень может быть, даже сын Зевса — упал на колени, когда удар меча рассёк ему шею под шлемом. — Главк!.. — прохрипел он из последних сил, дрожащей рукой зажимая шею. — Главк… оставляю всё своё тебе… только не отдавай… не отдавай им… моего тела!.. И упал наземь. И на поле вдруг опустилась ночная тьма. Так не должно быть. Но Патрокл только тряхнул головой, как его собаки отряхивают влагу, и в мыслях посмеялся над собой. Всего, что произошло на этом берегу, не должно быть. Так о чём теперь думать? Как будто тьма заставит отступить троянцев. Значит, не заставит отступить и его. Да и не стал бы никто отступать, даже если бы Патрокл приказал мирмидонцам: доспехи полубога — слишком ценная добыча, чтобы её упускать. И даже в темноте схватка продолжилась. Патрокл бросался на всех, до кого мог дотянуться, связывал их боем — лишь бы кто-то удачливый больше, чем он, сумел забрать доспехи и тело. В темноте огоньком пламени вспыхнул гребень Эпигея. Патрокл выдохнул — ему он доверял, и у него хватит сил… должно хватить… А потом из темноты вдруг сгустилась фигура рослого воина в синем. И тяжёлый — наверное, размером не меньше человеческой головы — камень опустился на шлем Эпигея. Он обмяк. Повалился. — Эпигей! — не своим голосом закричал Патрокл. Пропади оно всё. Он, не глядя, сколько противников его ожидает, кинулся к телу друга. Гектор исчез — ну конечно, исчез, боги же вдруг его полюбили!.. Эпигей лежал на земле. Кровь сочилась из-под шлема. Глаза под закрытыми веками дёргались, словно больше не могли подчиняться хозяину. — Нет… нет-нет-нет… — Патрокл упал на колени и, приподняв его одной рукой под грудью, попытался ощупать ему голову. — Всё будет хорошо, ну же… дыши. Ты с друзьями, тебя отвезут к Асклепиадам… тебе помогут… только дыши. Посмотри на меня… прошу, посмотри же ты на меня!.. Но Эпигей не посмотрел. Он приоткрыл губы, и из них вырвался животный невнятный хрип, который Патрокл и в самых страшных снах не вкладывал в уста человека. Дрожащей рукой он попытался накрыть щёку Патрокла, но коснулся только шлема. И обмяк. И Патрокл достаточно много повидал смерти, чтобы её узнать. Он поцеловал Эпигея между бровями — лоб был закрыт шлемом — и так плавно, как мог, опустил его наземь. — Отвезите… — голос прервался; Патроклу пришлось с усилием сглотнуть, чтобы вернуть ему твёрдость. — Отвезите его в лагерь. Его тело не достанется псам. Остальные — за мной! — Патрокл вновь взял в руку копьё и показал туда, где в последний раз видел Гектора. — Пока мы были праздными, боги многих повергли к ногам Гектора… и я спрошу с него за всех! Мирмидонцы закричали, ободряя его. Патрокл вскочил к Автомедону и велел ему гнать. Он никогда не считал себя мстительным человеком, но Гектор… Гектор — иное дело. В конце концов, это война. Он отнял у Патрокла друга. И отнимет возлюбленного. Даже отец не осудил бы его, узнай, за кем он открывает охоту. И Гектор — трус, падаль! — бежал от него до самых стен Трои. А ведь он, в отличие от простых ратников, знал, что имеет дело совсем не с Ахиллесом — о, мало людей, которые в бою глядели в глаза Ахиллеса и оставались в живых! Остальные троянцы казались Патроклу не больше чем назойливыми оводами, пытающимися вцепиться ему в руки. Их отогнать несложно — так их пугал огонь того, кого сегодня представляет Патрокл. Тьма кончилась. Вновь лучами-стрелами забрезжило аполлоново солнце. Блестящие синим глазурованным камнем Скейские ворота становились всё ближе, и запряжённая вороными конями колесница Гектора неслась быстро — но не быстрее, чем Ксанф и Балий… «Отступись, пока не стало поздно, — стрела света поразила Патрокла внезапным жаром. — Тебе не дано взять Трою, как не дано твоему возлюбленному. Вспомни, о чём он молил. Не губи вас обоих». Патрокл попытался вспомнить — честно, попытался. Но всё, что приходило ему на ум — это дрожащие под веками Эпигея зрачки и вязкая кровь, сочащаяся из-под шлема, под которым голова раскололась перезрелым плодом… — Ты как? — Патрокл не сразу узнал голос Автомедона. — У тебя лицо было такое… будто ты… странное, в общем. — …уже прошло, — Патрокл надеялся, что это его обнадёжит. — Возвращаемся. Не станет же Гектор бросать союзника на поругание!.. Патрокл ошибся: Гектор стал. Битва за тело того полубога была тяжёлой, но не благодаря троянцам. Сами ликийцы стояли до конца, а когда Гектор наконец-то явился — оно просто… исчезло. Словно и не было никогда, и остался только доспех. Патрокл велел его отвезти в лагерь, а сам бросился вслед за Гектором. Тот опять стал убегать. И лишь отойдя на достаточное для разбега расстояние, повернул колесницу назад… Патрокл спустился со своей. Схватил камень — не такой большой, какой оборвал жизнь Эпигея, но череп расколет даже в шлеме, — и примерился. Гектор нёсся прямо на него. Один бросок — и Эпигей будет отомщён. Один бросок — и Ахиллесу не придётся разменивать свою жизнь на эту… сказать бы — «псину», но Патрокл не хотел унижать своих собак сравнением с ним. Один бросок — и!.. …и свалился возница Гектора. А не он сам. — Ха! — губы против воли разошлись в оскале; прав Ахиллес, говоря, что если ты пытаешься превосходить остальных людей хоть в чём-то — невольно становишься зверем. — Ловко нырнул, нечего сказать! Многих бы он накормил, если бы искал устриц, а не славы в битве… какого водолаза лишилась Троя! И Патрокл бросился к этому вознице. И Гектор, как он и надеялся, был там — а ведь мог бы и не быть, раз он так легко бросает союзников… они бились. Яростно, напрягая все силы, и жилы в руках горели, как раскалённые железные прутья… но Гектор вдруг снова исчез. На этот раз Патрокл только рассмеялся. Исчез — ну так что же! Как исчез — так и найдётся. Патрокл упорен. Его паре неудач не сломить. Поднялся после изгнания — не встанет на колени перед судьбой и сейчас… Несмотря на то, с какой звериной яростью за этого возницу бились троянцы, его тело всё равно досталось мирмидонцам. Патрокл велел увезти его в лагерь. Велел — а сам продолжил разить, пока натруженные руки не перестали слушаться… если у Гектора есть хоть капля чести — он найдёт его сам. Если у Гектора есть хоть капля чести — он примет опасность вместо своих людей, а не даст пришлому врагу упиваться их кровью. Если у Гектора… «Мне жаль, — вдруг шепнул в ухо Патроклу, кажется, сам солнечный свет. — Ты хорошо сражался. Слишком хорошо для человека…» Патрокл даже не успел обернуться, чтобы понять, от кого исходит опасность. Просто вдруг стало невыносимо горячо — словно всё его существо заполнила до краёв вспышка пламени. Через пару мгновений — или пару вечностей? Патрокл не мог понять — пламень ограничился одной его спиной, а остальному ему телу вдруг стало легко. Так легко, что это вселяло только страх. Когда перед глазами перестало белеть — Патрокл увидел, что ахиллесов доспех лежит на земле. Шлем упал, и его гребень впервые осквернился кровавой грязью. Его верное копьё, служившее ему и все эти десять проклятых лет, и под Орминием, расщепилось. Железный наконечник беспомощно свалился в грязь. Патрокл, с трудом заставив себя сжать пальцы, поднял его. Лучше хоть какая-то защита, чем никакой… Так. Главное — не поддаваться панике. Патрокл встал, перехватил наконечник обеими руками. Ему надо только добраться до своих, и его отвезут в лагерь, и отдадут на поруки Асклепиадам. А ожог… даже, наверное, не так плохо, что это ожог. От ожогов умереть не так уж просто — сложнее, чем от колотых и резаных ран, это уж точно… надо просто дойти до своих. Надо просто дойти… Спину пронзило болью, но уже другой — куда более сжатой, словно связанной одним кончиком иглы. Что-то в груди лопнуло, как порванный мех. Патрокл обернулся, но увидел только всполох золотисто-рыжих кудрей, спрятанных за синими щитами. Смех забулькал в горле кровью. Похоже, этот молодчик так его — безоружного, обнажённого! — боялся, что его хватило только на удар в спину и позорный побег!.. Но своё черное дело этот трус сделал: Патроклу проткнуло лёгкое. А от такого увечья его не спасли бы и Асклепиады, и Ахиллес — даже помни он, чему его учил Хирон. Разве что Асклепий с воскрешающей травой, но ведь его за то и убили — чтобы знание о ней умерло вместе с его смертным телом… Но боги жестоки. Они не оставили Патроклу даже такого ничтожного достоинства, как смерть на руках у своих. Жало боли впилось ему куда-то в пах. Её вспышка ослепила его. Когда Патрокл сумел поднять глаза — над ним горой возвышался убийца Эпигея. Убийца Ахиллеса. Боги, почему именно он?.. — Что, Патрокл? — надо же — старший сын Приама знал его имя! — Думал, что Троя будет тебе лёгкой добычей? Верно, Ахиллес велел тебе не возвращаться без славы победителя Гектора!.. Нет уж! Не пировать вам, стервятникам, жёнами и дочерями троян, пока я жив! Патрокл схватился за древко гекторова копья. Не вытащить. Специально, наверное, бил так — чтобы не убить сразу; чтобы враг мучился, и истекал кровью… омерзительно. Какая омерзительно-высчитанная, чисто человеческая жестокость! — Да уж… — Патрокл усмехнулся. По бороде текла кровь, и говорить больно, но он не собирался отдавать победу Гектору. Он обещал победу Ахиллесу — и только ему. — Легко тебе славится третьим-то… а ты третий, знаешь? Сначала был Аполлон, потом — какой-то трус меня в спину ударил… и теперь ты. Пришёл, как коршун, на падаль, которую тебе приготовили Зевс и Аполлон!.. но недолго ты будешь моей смертью упиваться, знаешь?.. Ахиллес найдёт тебя, — говорил Патрокл, и сердце его разрывало и печалью — ведь это будет значить ахиллесову смерть, — и злорадством — ведь они с Эпигеем не сойдут в Аид неотомщёнными. — И ты сгинешь. Сгинешь так же, как все мы… Гектор выдернул копьё. Патрокла больше ничего не поддерживало, и он рухнул, как подкошенный; и, в отличие от коней, которых укладывал, не имел воли бороться. Небо было голубым, как глаза Ахиллеса, и он видел половину его. Вторую занимала вся та кровь, которая сегодня пролилась. Патроклу много о чём жалеть — о том, что он не отомстил Эпигея, не сделал Ифису законной женой, не дал Гипподамии настоящей свободы, не завещал никому собак, не увидел отца и не дождался первого урожая собственной оливкой рощи… жалеть ему много о чём. Но в тот момент Патрокла почему-то больнее всего язвило одно знание. Он пришёл на этот берег, чтобы Ахиллесу не пришлось умирать в одиночестве. И теперь, умирая до срока, оставлял его одного.