Ревность богов

День клонился к закату, а Патрокла всё не было. Это… это странно. Сколько божьего вмешательства нужно троянцам, чтобы биться два дня подряд и на второй затянуть битву ещё сильнее, чем на первый?.. Ахиллес поначалу пытался следить за полем со смотровых башен. Но с неба вдруг закапал кровавый дождь — страшно подумать, что может он предрекать, — и Ахиллес решил дождаться Патрокла в жилище. В кои-то веки сам перестелил их ложе. Кроличью тушку нашёл — Алким недавно ходил на охоту и поделился, — и стал загодя готовить жаркое, чтобы мясо в бульоне как следует смягчилось… В такие моменты Ахиллес лучше всего понимал, почему Патрокл, сражавшийся не меньше — а то и больше, учитывая, что его никакая божественная кровь не питала — него, после битв не отлёживался, как стоило бы, а занимался всем, чем подвернётся под руку. Когда руки заняты, голова оставалась пустой. Когда руки заняты, куда проще не запутаться в неводе тяжёлых предчувствий, душивших Ахиллеса с того самого мига, когда Патрокл попросил у него доспех. Тени становились длиннее — как руки богов, полюбивших в последние дни собирать кровавую жатву. Всё жилище пропахло пряным духом жаркого. Ахиллес опорожнил треножник, где грели воду для умывания, и стал счищать чёрные чешуйки копоти с его дна. Он и его очистил, а Патрокл не возвращался. Так не должно быть… Когда скрипнула дверь — Ахиллес едва не уронил чашу, которую прилаживал на подставку, и бросился в переднюю. Но вошедший был низок, лишь немного выше него самого. Стянул с головы шлем с сине-зелёным гребнем и открыл бледное лицо с тяжёлым носом. — …Антилох, — Ахиллес не сдержал разочарованного вздоха. — Что ты тут делаешь? Мало того, что вам пришёл на выручку лучший из мирмидонцев? Тогда, боюсь, вас и весь Олимп не спасёт!.. — Ты лучше присядь, — на странность ломким голосом посоветовал Антилох. — Я принёс… горькие вести. — Я сам решу, что мне лучше, — огрызнулся Ахиллес — лишь бы не показать, как он похолодел от ужаса. — Говори сейчас. Нечего утаивать. — Патрокл погиб, — пол ушёл из-под ног Ахиллеса. — Доспехи сорвал Гектор. За тело ещё бьются, но… я бы на твоём месте ни на что не надеялся. Так вот по кому небо плакало кровавым дождём. Ахиллес смотрел на лицо Антилоха, но видел вместо него прикушенную нижнюю губу, раздувающиеся от резких вдохов ноздри, сведённые к переносице смоляные брови. Дом разложился на отдельные доски, и пятна цветных тканей, и чешую блестящей, кровью омытой утвари. Его собственные пальцы были пальцами скелета, очищенного от плоти червями и выбеленного годами разложения. Всё теперь казалось ему разбитой вазой, которая почему-то никак не может ссыпаться осколками вниз, как положено сломанным вещам. «Патрокл погиб», — слова отдавались в его голове так же гулко и настойчиво, как если бы его ударили камнем по шлему. Патрокл погиб. Патрокл погиб потому что Ахиллес его отпустил… сам же мечтавший, чтобы всё полетело в Тартар, его в этот самый Тартар и отпустил… Пол грохотал под шагами. Ахиллес влетел на кухню, и схватился за нож, которым разделывал кролика, и готов был разделать себя… но кто-то навалился на него сзади. Ахиллес взвыл дурным голосом и вслепую ударил локтём. Антилох издал протяжный звук — как мех, из которого резко выдавили воздух, — но продолжил прижимать его к полу… — Пусти! — Ахиллес дёрнулся, но это не помогло — и где эта полубожья сила, когда она нужна?! — Пусти сейчас же! Или я заберу тебя с нами!.. — Эй, заберите у него нож! — завопил Антилох. — Пока он нас обоих не зарезал!.. Вошедшая Ифиса ногой сдвинула нож к стене, а сама опустилась перед Ахиллесом на одно колено, и коснулась его виска — он почему-то ссаднил; сам не заметил, как приложился об пол… — Он будет рад тебя видеть и на берегах Стикс, — мягко сказала Ифиса. — Но если ты придёшь к нему так — ты причинишь боль и ему. И в этот момент — наконец-то — осколки ссыпались вниз. Тело в один миг обмякло и распласталась под Антилохом, как падаль. Ахиллес ткнулся лбом в руку Ифисе. Завыл — не было мочи терпеть, как грудь давит: словно по ней тащат днищем корабль. Заплакал. Заплакал… Ахиллес не знал, сколько прошло времени, пока Антилох не догодался с него слезть. Ахиллес с помощью Ифисы сел, но на ноги подниматься не стал. Зачем это всё? Патрокла нет. Какая теперь разница, на чём сидеть? Патрокл ведь больше не сядет. Больше не… И запахло морем. Ахиллес не сразу узнал богиню, вдруг вставшую перед ним. — …ты плачешь, — заключила она, будто ей для этого понимания её мысли нужно было проделать особую работу. — Зевс исполнил всё, о чём ты просил. Ахейцы готовы на всё, чтобы ты вернулся в бой. Агамемнон унижен и ранен. И ты всё равно плачешь. — Кроме того, что мне было нужно!.. — Ахиллес вспомнил, как сегодня опрокидывал вино из подаренной ей в Мизии чаши, и конец фразы утонул в заброшенном всхлипе. — Патрокл умер… нет, нет… Патрокла убили. Я убил… вот поэтому и голосовал против — предчувствовал, что я его убью!.. лучше бы я всё проглотил. Лучше бы вообще никогда не рождался!.. но что теперь сделаешь? Что теперь сделаешь… только за ним уходить. Ты говорила, что я умру после Гектора? Вот твой лучший подарок… прежде всего с ним расквитаюсь, а уж дальше!.. — И ты… так жаждешь смерти? — лицо матери дрогнуло. От омерзения, конечно, что ей приходится на него смотреть. Почему же ещё… — Если у кого-то из вашего племени осталась справедливость — умру, — Ахиллес притянул колени к груди и обхватил их руками. — Я ведь не защитил его… и всех тех, кто умерли вчера и сегодня, тоже не защитил — он горьше всех упрекал меня за это… зачем я вообще? Сижу здесь, земли бесполезное бремя… а всё из-за склоки! Из-за глупой склоки — ещё глупее, чем та, что тебе на свадьбе подарили!.. я умру. Умру, как предсказано… но сперва сдохнет Гектор. И все, кто заступят мне дорогу!.. — Не вздумай, — мать окликнула его, как в этом доме не окликали даже щенков. — Твой доспех у Гектора. Я пойду к Гефесту и утром принесу другой. А до тех пор — не вздумай показываться. Она исчезла. В комнату, вечная наушница, заглядывала Диомеда. Ахиллес потянулся к остывшему очагу и, набрав полные горсти золы, размазал её по волосам и лицу. Затем поднялся и — неужели мать до сих пор верит, что способна ему приказывать? — схватился за копьё. — Ты куда собрался? — Диомеда нахмурилась и ухватилась за древко. — Надень хоть патрокловы доспехи, раз так нетерпится. — …нет, — Ахиллес отмахнулся от этой мысли. — Их похороню с ним. И свои, как вычищу из них Гектора, тоже… — Ладно, — Диомеда разжала руку. — Только не забывай, что если ты там стрелу поймаешь — ему похороны никто не устроит. — Почему же! Эпигею можно доверить… — Можно. Но его самого мёртвым привезли, — мрачно сказала Диомеда. Плевать — и на мать, и на доспехи… пристрелят? Хорошо, если бы пристрелили. Слишком хорошо, чтобы быть правдой — боги щадят только то, что надо бы размозжить в тот же миг, как оно оскорбит твой взор… Ахиллес с силой провёл запястьем по глазам. Патрокла больше нет. Ахиллесу чудилось, что произнеси он это вслух — оберни эту страшную правду в слышимый звук, — и паламедовы стены тут же свалятся на песок. Произнеси он — и лягут замертво оба воинства. Произнеси он — и небо начнёт падать… упадёт, правда, только на десятый день — или сколько там, Каллиопа говорила, Урания насчитала? Какая разница. Патрокл умер. Кому теперь под этим небом расхаживать? Тварям и падали только… Без Патрокла битва опять сместилась к стенам. Ахиллес, распихивая трусов в задних рядах — лучники давно смешались с пехотой, и теперь в задних рядах оказывались только трусы, — пробирался вперёд. Какой-то ликиец с щитом-серпом посчитал его лёгкой добычей. Какой-то ликиец повис на копье, как разделанная туша, которую сушат, привязав к стропилам. — Гектор! — взревел Ахиллес, ища глазами свой — нет, уже не свой; уже Патроклов — гребень. — Где этот пёс?! Вокруг затряслось. Задвигалось. Попадали наземь щиты-полумесяцы. Доспех — забрызганный кровью так густо, как если бы его марал сам Ахиллес — блеснул в толпе, и горестно заржали кони, которых хлестнули бичом до разошедшейся кожи на спинах. Из толпы возникло усталое лицо Менелая. Он, взяв Ахиллеса за локоть, безмолвно повернул его в нужную сторону. Тело лежало на земле в странной, вывернутой позе — как будто его тащили и бросили, тут же бросили, стоило Ахиллесу выкликнуть псину-троянца. Доспехи сорваны. Хитон остался, но что-то было не так — держал его только пояс. Подол весь в крови. Шея тоже, но по шее растеклось как-то вяло. Как будто резали уже после того, как сердце остановилось… Ахиллес отпустил копьё — до копья ли сейчас? — и упал на колени. Из горла вырвались пара невнятных звуков, но этим и кончилось. Он просто смотрел на лицо, теперь отданное под власть мёртвого мяса, которому нечего больше выражать. На лицо, которое носил тот, за кого Ахиллес должен был умереть. Но Ахиллес был гордецом и мальчишкой — и потому это за него умирали. Взвыть бы, как в жилище. Может, выхватить у кого меч — ему не посмеют противиться — и… Нет. Нельзя. Диомеда права — кто теперь похоронит Патрокла? Ахиллес поднял тело на руки так, как переносил бы спящего. Пришлось повозиться левым плечом, чтобы придерживать голову — рана глубокая, даже позвоночник частично перебит, и та норовила запрокинуться… Ахиллес развернулся и пошёл к лагерю. Кто-то зашипел, пытаясь поднять его копьё. Ахиллес хотел крикнуть, чтобы его оставили гнить, но почему-то не смог. Под крышей он положил Патрокла на постель, которую только сегодня для них заправлял. Она уже не понадобится; можно сжечь вместе с покойным. Ифиса подставила ему под руку сосуд с нагретой водой. Вокруг толпился народ — Автомедон, Менелай, Аякс, кто-то ещё… Алким, вот, вздохнул и, ножом разрезав пояс на пропитанном кровью хитоне, стал освобождать тело от обрывков ткани. В паху, как оказалось, тоже рана. От копья, наверное. И как только залезли под латы? Или?.. — Что… — голос потонул в обволакивающей изнутри глотку влаге; Ахиллес шумно вдохнул. — Что там случилось? — Сам не понял… — Автомедон утёр запястьем красные от лопнувших капилляров глаза. — То есть… всё было… не хорошо, но… — Почему же «не хорошо»? — голос Аякса гремел, как камнепад, и заполнял комнату так же; не будь у Ахиллеса дела важнее — заткнул бы силой. — Лучше, чем было, пока ты… неважно. — В общем, мы отбросили троянцев… Патрокл уже поглядывал, не пора ли отступать… а потом Гектор убил Эпигея, и в него как демон вселился, — Автомедон растёр лоб рукой. — И он погнался за ним. И гнал долго. До самой Трои. «До самой Трои», значит… Ахиллес повернул тело на живот и замер. И увидел на спине ожог, подобных которому не знал. Ни покраснения, ни волдырей… ничего. Сразу в угли, окружённые багровым ореолом омертвелой ткани. И отпечаток такой, словно его ладонью в спину ударили. Чуть повыше — ещё одна рана от копья, но не такая чистая; кто-то дрожащей от страха рукой ткнул его в спину… — …вот падаль, — сквозь стиснутые зубы процедил Ахиллес. — А клялся, что не знает, что Патрокла ждёт! Так гладко стелил!.. его убил Аполлон, да? Вот ведь трус — испугался человека!.. ненавижу. Ненавижу… — Аполлон сбил с него доспехи, но он был жив, — вдруг заговорил Менелай — Ахиллес почти забыл, что он здесь. — Потом троянец Евфроб ударил его в спину. И затем был Гектор. Евфроба я убил, но Гектора… его как будто рука бога хранит. — От меня не сохранит, — оскалился Ахиллес. — Не от меня… я убью его. И притащу тушу к костру Патрокла… а за Евфроба возьму двенадцать мальчишек… — Ты уверен, что Патрокл столько пролежит? — угрюмо спросил Алким. — Сам знаешь, как легко и быстро таким, как мы, убивать… да и к тому же… — Ахиллес положил руку на влажные кудри Патрокла — их от грязи отмывала Ифиса. — Какая разница? Всё равно неотомщённым не упокоится. — Он… он погиб в бою, Ахиллес, — вздохнул Менелай и положил руку ему на плечо; Ахиллес дёрнулся прочь и локтями опёрся на ложе. — Пусть недостойно, пусть его убийство, очевидно, Гектору подарили… но, тем не менее, это смерть в бою. Здесь нечего отомщать. — Нечего?! — прорычал Ахиллес. — Нечего!.. сам же сказал, что его убил не Гектор! Они не имели права его трогать… они, те, что меня сюда швырнули… как они только посмели?.. я что, недостаточно хорошо пресмыкался?.. нет, хватит с меня! Я вырву у Гектора сердце и швырну его в лицо Аполлону! И посмотрю, как им это понравится!.. — Ты… Алким начал было говорить, но Ахиллес поднял на него взгляд — и он тут же заткнулся. Хорошо. Вот в ком, а в Алкиме Ахиллес не сомневался. Он должен понять. Не может не понимать — ведь он знал и про стрелы, и про то, как Аполлон бывает нетороплив в своих казнях, если его не укусить побольнее!.. Кто-то бы поостерёгся дарить свою жизнь тому, кто одним ударом ладони вырвал тебе сердце. Но Ахиллес не был горд — ведь его причина быть гордым хоть чем-то лежала теперь на одре. Он согласен и на Аполлона. Но перед смертью швырнёт ему пепла в лицо. — …как хочешь, — он резко опустил голову. — Чем бы дитя не тешилось… А тешиться было нечем. Диомеда, кажется, предлагала мужчинам поужинать, но те ушли. Правильно сделали. Ахиллесу бы точно захотелось их выставить, но он не знал, хватило бы у него сил. Антилох тоже скрылся. Перед этим только взялся за локти Автомедона и Алкима, наклонил их к себе и, судя по тому, как они бросали на Ахиллеса многозначительные взгляды, всё рассказал. Всё рассказал… плевать. Самому Ахиллесу противна мысль о еде. Простивно, что мысли в голове вообще остались. Он накрыл Патрокла с головой одним из подаренных матерью хитонов — выкроенный на афинский манер, он был достаточно широк, чтобы полностью покрыть и двух мужчин. Он так и не заставил себя смотреть на него. Хотел, но горло начинало давить, и хотелось, за неимением ножа под рукой, своими же пальцами разодрать шею до самой кости… Нет. Нет. Не сейчас. Сначала — обещания, что он дал Патроклу над его телом. Всё остальное потом. Да и как он собирается прийти в Аид сейчас, ничего не исполнив? Что он скажет: «Я оставил их на растерзание Гектору»? Тогда Патрокл плюнет ему в лицо и будет прав. Тысячу раз прав. Подлость. Теперь Ахиллес точно не имел права опускаться до подлости. Не когда его подлость — пусть бы и вынужденная — уже стоила Патроклу жизни. Но Ахиллес вёл себя, как последний подлец — сидел в ногах у тела и не мог найти смелости поглядеть на него; быть с ним хотя бы взглядом. И почему, спрашивается? Разве он мало видел мертвецов? Чего он боится? Звери не могут бояться смерти — они слишком глупы, чтобы узнавать её, а Ахиллес был глуп по-звериному, всегда был глуп, только раньше прятать это умел… но Ахиллес не мог. Даже протянуть руку и коснуться сквозь саван — не мог. Он сжал пальцы в замок. Возле ногтя на безымянном торчала кожа, и Ахиллес попытался бездумно её оторвать. Понял, что переусердствовал, только когда и безымянный, и мизинец стали влажными и липковатыми. Ну конечно — ничего не может сделать нормально! Только вредить… только лить кровь… только… — …зря я послушал тебя в Мизии, — проговорил Ахиллес. У него почти получилось повернуть голову к взхолмию ткани, под которым пряталась голова, ещё утром бывшая головой Патрокла. Но в последний момент он испугался; опустил лицо и занавесился волосами. Патрокл, должно быть, ненавидит его. Убийца, боящийся собственного преступления, заслуживает только ненависти… — Надо было спалить их всех, — забормотал Ахиллес, раскачиваясь из стороны в сторону. — Всех… если бы я знал, чем они отплатят тебе за заботу, я… что ж я за химера такая, а? Половинчатая тварь. Разучился быть зверем, а человеком не стал… ни уму, ни сердцу… ничего. Ничего… я вспомню. Я научусь. Тебе это не понравилось бы, но… никто из них не пожалел о твоей смерти и мгновения. Значит, и тебе незачем жалеть о них… Лишь под утро, когда лагерь весь потонул в длинных тенях от стен, что возведены мертвецом, Ахиллеса посетила светлая мысль, что ему не нужно ждать, пока проснутся Асклепиады, чтобы забальзамировать Патрокла. У него, конечно, всё найдётся своё — Патрокл любил всё держать под рукой в лагере, чтобы не отнимать у других время… Сзади грохнуло — шелестнули друг о друга листы металла. Ахиллес даже не повернул головы. Зачем ему поворачивать голову и встречать её взглядом, если морем пахнет только от одной его посетительницы? Бесполезное усилие. В мире без Патрокла каждое усилие навстречу другим — бесполезное. — Что ты делаешь? — она этого пока не поняла. — Даже не взглянешь на дар Гефеста? — Ищу камфору. Камедь… что-то, чтобы положить в раны… мухи в это время года заводятся быстро. Ахиллес захлопнул крышку ящика, едва не прищемив себе пальцы. Ничего такого Патрокл не хранил. Он был согласен лечить только живых. Для облагораживания мёртвецов у него не нашлось ничего. — Оставь. Я окроплю тело нектаром. Сможешь хоть год держать. Ахиллес всё-таки изменил своему зверю; всё-таки обернулся и посмотрел ей в лицо, ища любой признак лжи. О, как хотел бы он, чтобы она лгала! Чтобы всю эту гнилую дюжину дней, за которые его возненавидел весь свет, сделать виной кого-то другого! Чтобы сказать, что он тоже был в неведении; когда сильный обманывает слабого — разве можно винить слабого?.. Но она не лгала. Мать была честна. Мать сделала всё, что он просил. Кто же ему виноват, что он, дурноголовая Эос, не сумел попросить так, чтобы его Тифон вернулся живым?.. — Оставь его, Ахиллес, — мать опустила ресницы; не знай он её — подумал бы, что Патрокла она… нет, не любила. Но не ненавидела так же, как ненавидит всех остальных. — Он повержен лично Аполлоном. Для человека его происхождения это — единственный способ добыть славы. Но Патрокл — не Ахиллес. Патрокл никогда не хотел славы… …плевать, чего хотел Патрокл. Вот мёртвое тело, вот почти отрубленная голова — ведь Гектор хотел срубить её с тела, троянцы так любят выставлять их на пиках! — и вот отторгнутая тень, которая гуляет теперь… непонятно, где она гуляет: Каллиопа говорила, что неупокоенные тени, раз их отвергли в Аиде, вольны быть где хотят. Ахиллесу хотелось бы верить, что тень Патрокла стоит за его плечами. Хотелось бы, но нет. Патрокл знает… знал его достаточно хорошо, чтобы понять — нет для Ахиллеса кары хуже, чем лишение его взгляда. — Надень доспехи, — мать тронула сброшенный ею нагрудник. — И отправляйся к Агамемнону. Скажи, что готов с ним примириться. Ты не справишься в одиночку с тем, что выставят против тебя троянские покровители… Ахиллес так и не сказал ей, что и не собирался справляться. Он собирался зубами разорвать шею Гектора и сдохнуть там же, не вынув зубов — а для этого армия не нужна. …впрочем, свою смерть Патрокл может и простить — когда дело касается только него, он преступно отходчив. А вот что Ахиллес ушёл, обязав смертью хранить своё последнее решение, не простит точно. Он схватил первый попавшийся поддоспешный хитон — это оказался Патрокла; на ладонь длиннее, чем нужно самому Ахиллесу — и по-бедняцки повязал его узлами: не хотел искать застёжки. Хотел уже кликнуть Патрокла, чтобы тот, как всегда перед боем, заплёл ему косу, но натолкнулся взглядом на взхолмия на одре, и слова умерли в горле. Разбуженный его брожениями Автомедон порывался помочь, но Ахиллес не успел даже вымолвить слова, как тот попятился от него, как от чумного. В итоге он перехватил волосы ремешком — пока затягивал, вырвал едва ли не половину — и надел панцирь сверху них. Панцирь показался ему тугим; как будто он не в металл облачается, а его обмазали глиной. На нём были крылатые кони, химеры и старики с серпами. При взгляде на щит в глазах рябило от украшений, и Ахиллес отвернул его от себя. Колесницу не брал — не хотел смотреть в глаза коневидным подлецам, подпустивших одного из «своих» к Патроклу. Шёл пешком, как был. Только на середине пути вспомнил, что не взял копья, но вернуться за ним не мог — иначе он точно не пойдёт к Агамемнону, или сам его копьём пробьёт… почему нет? Вряд ли вчера он был на поле. А Патрокл получил за него два удара… и удара лишних, бессмысленных, просто чтобы помучить… На агоре его уже поджидали. На одной из лавок для свиты, завернувшись в плащ, спал смуглый глашатай Агамемнона. Разговаривать мучительно не хотелось. Тратить слова в этом бессмысленном мире… да и к кому обращаться, если единственный человек, к которому стоило обращаться, теперь ушёл? Для кого совершать главное насилие над звериным нутром — описывать его человеческим языком? В общем, Ахиллес, не размениваясь на приветствия, пнул лавку. Та зашаталась. Эврибат вцепился в её края ладонями и выругался. — Позови хозяина, — сказал Ахилес, отошёл и грохнулся всем весом на кресло, которое дюжину дней назад надеялся оставить навсегда. Может, он совершает ошибку прямо сейчас — что сдаётся, что возвращается. Но ему уже всё равно. Каждый сам за себя — в этом проклятом мире каждый сам за себя, и боги — в первую очередь. Вот ведь ростовщическое племя! Сколько не молись, сколько не приноси жертв — а они всё равно услышат только то, что хотят услышать; исполнят только то, что хотят исполнить… и кто виноват, если их хватка тебя раздавила? Только ты сам. Потому что сам подошёл к руке, чтобы вложить в неё приношение… Народ заполнял агору, как волны входят в жерло гавани. Ахиллес опустил голову, не желая встречаться ни с кем глазами. Голову он поднял, только когда появился Агамемнон. От одного вида этого заострённого — и бледного? этот-то когда успел кровь потерять? — лица во рту стало горько от желчи, а между губами и зубами что-то как будто запенилось. Вцепиться бы ему в горло. Вырвать кадык зубами. А потом сплюнуть кусок жёсткой, дурно пахнущей плоти и заорать, не вытерев рта от крови, и заорать, насколько хватит воздуха: «Ты! Ты это сделал! Из-за тебя умер Патрокл!» Но нет. Нет. Не Агамемнон молил о своём поражении. И Патрокл никогда бы не позволил Ахиллесу опуститься до того, чтобы обвинять других в своих же грехах… — Царь Агамемнон! — Ахиллес произнёс и имя, и титул, которые ещё пару дней назад в мыслях клялся не говорить, и почувствовал… ничего; слова погрохотали в нём, как камешки в полом сосуде, и затихли, не оставив и призвука. — Надо было говорить прежде… надо было вообще никогда не брать Гипподамию… но хватит с меня. Я больше не стану уклоняться от боя. Если среди вас остались храбрецы — пусть идут со мной и посмотрят, как я убью Гектора и привезу своим псам на поживу! И вокруг загрохало копьями о помосты, вокруг завопило радостью псов, которых после долгого простоя наконец ведут на охоту… всё внутри у Ахиллеса сжалось. Ему захотелось зажать уши руками, упасть на колени и говорить, какой он подлец и как ему жаль — не должны они так радоваться, не ему должны они радоваться, ведь это он приговорил их к смерти, — но какой в этом толк? Его извинениям всегда верил только Патрокл. Остальные считали их жалкими. Недостойными полубога. И правда — звери не должны извиняться. Агамемнон, поморщившись — один из служек тут же придержал его под левую руку, — встал с кресла. Ахиллеса обожгло вспышкой злости. Плевать ему на речи. Специально говорил так, чтобы не нуждаться в ответе — а он всё равно! Он вообще слушал? Не слушал, конечно; кто Ахиллеса слушать умел — тот вчера был обожжён и заколот… — Друзья, герои-ахейцы, бесстрашные слуги Ареса! — Агамемнон поднял ладонь. — Кончите крики и дайте сказать стоящему пред вами, вас и сам глашатай Зевса не перекричал бы!.. я знаю, многие винили меня, что я своей жадностью лишил вас испытанного и могучего союзника… но не я, ахейцы, виновен! Державный Зевс, и злоба Мойр, и коварство Эриний похитили у меня разум на роковом совете… кто властен им противостоять? Обман, дочь Зевса, властна и над самими богами. Как ей противиться человеку? Интересно, какой бог заставляет его так долго говорить. — Но, тем не менее, пусть причина моих неразумных желаний — от богов, ответ мне держать перед людьми. У меня самого сердце было неспокойно от знания, что я, славящийся справедливостью, обошёлся так несправедливо с младшим и самым храбрым из нас… подожди же немного с войною, Пелид, и дай вручить тебе все дары, которые вчера обещал тебе Одиссей. Дары? Он и правда думает, что Ахиллеса — перемазанного в пепле, шатающегося с бессонной ночи, оскаленного и безумного — могут волновать какие-то дары?.. — …да как хочешь, — махнул рукой Ахиллес. — Хочешь — в море брось, хочешь — мне отдай… разницы никакой. Я говорю: всё, что меня волнует — это троянцы. И если ты думаешь, что я задержусь ради твоих треножников… — Все мы знаем твои стойкость и мужество! — о, вот и его верная псина заговорила; Ахиллес за двенадцать дней уже позабыл, как чудно Одиссей теряется в толпе. — Но остальные ахейцы, увы, куда хрупче. Нам необходимо подкрепиться и уже потом мыслить о бое. Пусть они сперва приготовят завтрак и наберутся сил. Владыка Агамемнон одарит тебя перед войском, чтобы прославить тебя перед всеми, и поклянётся, что не познавал Брисеиду. А ты, Пелид, почти присутствием примирительный пир. Агамемнону не чужда справедливость, и впредь он не станет так затягивать мириться с мужем, которого оскорбил. «Мириться», значит. Мириться… Ахиллес засмеялся, когда услышал эту фразу. Затягивать мириться! Столько крови, столько жизней — а они до сих пор не поняли! До сих пор так ничего и не поняли!.. Смех сменился всхлипами, которые пришлось давить — до боли в груди. Новый шлем был ещё более закрытым, чем прошлым, и лицу в нём жарко; но сейчас Ахиллес этому радовался. Под ним видно только глаза. А глаза он всё равно не хотел поднимать. Проще разговаривать с песком и собственными ногами, чем с ними. Это взаимно, впрочем. С ним тоже не говорили. Агамемнон уцепился за Одиссея — хотел показать, какой он благородный и щедрый, чтоб его в Тартаре Эринии драли, — и начали суетиться с этими дарами и жертвой… Ахиллес понял, что оказался в ловушке. Уйди он сейчас — возобновит ссору, и теперь будет сам виноват. Останься — Гектор будет дышать, и топтать землю, которая предназначена для Патрокла, и хвалиться, забыв о помощи Аполлона: «Да, это я убил лучшего из мирмидонцев, это я вырвал ахиллесово сердце, да ещё и кулак в рану вставил и повернул, чтобы точно взвыл!..» Лучше бы Аполлон убил их всех. Лучше бы Зевс второй потоп устроил. Лучше бы ничего не осталось. Пока они возились с кабаном — вот куда уходит доля, с которой мирмидонцы должны кормить себя и коней: на уютные загончики для живых кабанов, привезённых, наверное, из лесистой Аркадии! — вокруг стало ещё люднее. Подошли мирмидонцы. Ахиллес старался ни на кого не смотреть, но смотреть приходилось — они крутились прямо перед глазами. Ещё и Антилох откуда-то показался… вот кого век бы не видеть… Потом привели кабана. Агамемнон говорил что-то про Гею, Урана и то, что не трогал Брисеиду… в это ещё можно поверить: кобель кобелём, он не в том возрасте, чтобы желать всегда и без осечек — а Гипподамия умела смотреть так, будто холодной водой окатывает, и хотелось забиться под ложе побитой собакой, а не идти на него… но что он не заставлял её работать? Правда? Рабыни бы этого от хозяина не поняли бы, а самой Гипподамии — не простили… Её всё-таки вывели вместе с остальными, обещанными Ахиллесу. Он смотрел на неё, и не мог понять — выглядит ли она, как раньше? Нет. Конечно, нет — ничто не может быть «как раньше», когда нет того, кто это «раньше» делал выносимым. Что-то говорило ему, что Ахиллес должен бы подойти к ней. Спросить, в порядке ли она, не обижали ли её, чем он может помочь… так и поступают с жёнами, да? С друзьями тоже, конечно. Но Ахиллес просто не мог оторвать себя от кресла и разлепить губ, спёкшихся, как бока прислонённых друг к другу недосохших глиняных горшков. Труп кабана с плеском швырнули в волны. Евдор обходил дары, сложив руки на груди, и довольно цыкал, когда смотрел на конские зубы. — Если это всё… — Ахиллес с усилием взглотнул — в горле совсем пересохло; кажется, в последний раз он пил ещё когда Патрокл был жив, — …то встретимся в поле. И он ушёл, не оглядываясь. Вскоре рядом возникли мирмидонцы. Феникс смотрел на него хмуро и искоса — видно, что хочет задать вопрос, на который Ахиллес не захочет отвечать. Евдор командовал носильщиками и, когда убедился, что ничто не потерялось, подошёл к Ахиллесу. — Жаль, что наш царь — не я! — хорошо, что ему хватило ума не улыбнуться открыто — в мире, где нет Патрокла, нет места улыбкам, и её бы Ахиллес точно стёр кулаком. — Предложи мне такое — я бы нипочём не оказался. И мы стали бы богаче, и Патрокл… Ему хватило совести опустить глаза. — …забирай, — только и сказал Ахиллес. — Забирай всё в казну. Взамен попрошу только об одном. — И о чём? — Когда будем хоронить Патрокла — не ограничивай меня ни в чём. С Гипподамией они друг на друга так и не посмотрели. Да и в жилище она первым делом спросила у Ифисы, где Патрокл — та поглядела на Ахиллеса и только покачала головом. Потом вошла. Увидела ткань савана. — …кто у нас умер? — спросила она, схватившись за плечо Автомедона. — Эпигея вчера убил Гектор, — он отвёл глаза: как это по-скироски — трусить перед умеющими говорить женщинами. — И… и не только его. Гипподамия приподняла край савана там, где была голова. Издала пронзительный горловой звук, как раненое животное, и бросилась на тело. Что-то вязкое и чёрное сдавило горло Ахиллеса. А ведь даже он — зверь, которому законы не писаны — не посмел осквернять тело Патрокла прикосновением после того, как омыл. — Как… — она шумно сглотнула; по лицу текли слёзы. — …как это случилось? — Была битва, — вздохнул Феникс — он встал у дверей и держался за проём. — Патрокл повёл нас, но его сразил Аполлон и швырнул под ноги Гектору. — Повёл вас, значит… — Гипподамия впервые за сегодня удостоила Ахиллеса взглядом, и взгляд этот был полон жгучей ненависти. — Где же был ваш царь? — Тебя вернуть пытался, дурочка, — пробормотал Феникс и словно попытался встать между ней и Ахиллесом, и положил руку ей на плечо, как дочери родной. Он понизил голос — глупо: скрывать что-то от звериного слуха — и заговорил ей прямо в ухо: — Послушай, Ахиллес… он… лучше не трогать его. Ему и так больно… только разбередишь… — На его месте… — Гипподамия указала рукой на тело; ей богу, как будто Ахиллес способен думать о ком-то другом, — …должен быть ты! И что-то в Ахиллесе сломалось. Лопнуло, как перетянутая струна на лире. Он смотрел на неё — женщину, которую ещё вчера называл своей женой — и не понимал, отчего они оба с ней связались. Что в ней такого, что отличало её от десятков троянок, против продажи которых Патрокл не возражал? Что в ней такого, что именно ей — а не Ифисе, Диомеде, даже покойной Эдоне — Патрокл захотел дать жизнь получше? Ничего. Только животная ненависть, которая с самого рождения точит Ахиллеса изнутри — и, видят боги, ему своей довольно, чужой он терпеть не станет! — Я буду… — пообещал Ахиллес, сделав шаг вперёд. — Клянусь Аполлоном, я буду. Но я пока живу. И потрачу жизнь на то, чтобы забрать с собой всех, кто привёл Патрокла к могиле. Гипподамия сжалась. Феникс вцепился ему в руку, но Ахиллес не собирался её поднимать. Он только приблизил своё лицо к Гипподамии и посмотрел в её глаза. Они такие же холодные, как, по слухам, была вода, в которой «нежная матерь» пыталась утопить его сразу же, как выкинула из чрева. — Не заставляй вспоминать, что всё началось с тебя.