Ревность богов

— Гектор! — рык грохотал в воздухе, плотном от людского страха. Хорошо, что его легко найти — такой рост не скроешь; его что, Гея подбросила, опять пустившая в лоно кого-то из своих же ублюдков? Плохо, что его спину Ахиллес изучил почти так же хорошо, как спину Патрокла. И если вида последней он всегда жаждал, то в первой жажду вызывала только мысль о копье, прошибающей её насквозь. — Стервятник, падальщик, коршун!.. что, ждёшь, пока и меня поставят на колени?! — лицо жгло из-за чужой крови; её лилось столько, что даже самая закрытая маска не оставит Ахиллеса чистым… да и не хотел он быть чистым. И Аполлон был тут. На мгновение Ахиллесу стало страшно — не за свою собачью жизнь, нет; за то, что он так и не исполнит своих клятв Патроклу, — но всё обошлось. Аполлон всего лишь выдёргивал своего любимца из-под копья. Даже когда ему отступать было некуда, даже когда его брали в кольцо — Гектор исчезал, и Ахиллесу оставалось только выть, кусая губы в кровь. Убить бы обоих. Растерзать, разбросать кусками, сжечь… они делали то же с Патроклом — так пусть подавятся, гнильё и бог гнилья! На четвёртый побег даже до мутного от ударившей в голову боли сознания Ахиллеса дошло: бесполезно. Не дадут ему Гектора. Не дадут… …но не всех Аполлон избавит от его копья.

***

Они пересекали реку. Они сделали худшую глупость, которую можно сделать, когда имеешь дело с ублюдком морской богини — бросились в воду. Ксанф и Балий вынесли его на берег, уже вытоптанный — не узнать камышовых зарослей и ивняков. Когда он сходил с колесницы — даже не подумали толкнуть его носами, укусить за гребень и что они ещё обычно делали… не до них. Ахиллес так и не простил им, что они — боги в конских шкурах — даже не почесались спасти того, кто об этих шкурах пёкся больше всех. Оплакивали, конечно. Но это Ахиллес достижением не считал. Стены — и те потёкшей на солнце смолой плакали по Патроклу. Подъехали и другие. Ахиллес прислонил копьё к кривой и больной, как его судьба, оливе. А сам вытащил меч — чей-то чужой; его, подарок Пизандра, достался Гектору вместе с доспехом Патрокла — и подошёл к Менесфию. — Возьми кого-нибудь из своих и спускайся, — Ахиллес мотнул головой в сторону реки. — Мне нужно двенадцать. Живыми. — …а не много ли? — Менесфий прищурился и смотрел на него свысока. — К чему нам двенадцать? Ах, да. Его же не было, когда он омывал тело. Его никогда нет, когда он нужен — Мизия это уже доказала. Ахиллес забрался пальцами под его шлем и, надавив на шею, заставил его наклониться. Хватит с него взглядов свысока. — Я сказал, — проговорил Ахиллес сквозь стиснутые зубы. — Делай, что хочешь. И не трать время в лагере. Всё равно сдохнут раньше, чем успеют проголодаться. — …как хочешь. Не моё дело, зачем тебе они, — Менесфий отцепил от себя его руку; Ахиллес не сопротивлялся — по глазам видел, что урок тот усвоил. — Будут тебе двенадцать. Ахиллес кивнул — на большую благодарность его не хватало. Крутанул в руке незнакомый меч, примериваясь к нему. И, встав на взхолмие близ больной оливы, спрыгнул в воду, и ударил по ближайшей шее, не глядя… Река вспенилась кровью. * * * — Пощади! — какой-то мальчишка, тяжело переставлявший ноги в красной воде — его лицо дёргалось, когда взгляд падал на чью-то отсечённую руку, от которой ползут кровавые ленты, — упал перед ним на колени и обнял за бёдра. — Пощади… Это оказалось… неожиданного. Так сложно поверить, что кто-то станет трогать его по собственной воле — пусть и только моля, — что рука остановилась. Ахиллес опустил меч. Глядел на чёрную макушку этого троянца, который всё сжимал его бёдра крепко… наверное, останутся синяки. Патрокл такого не делал, конечно. Он ведь не зверь — мешать боль с удовольствием… — Это… это же я, Ликаон? Ты не помнишь?.. — мальчишка поднял лицо на него. На подбородке — щетина, которую редко увидишь у чисто бреющихся троянцев. В синих глазах стояли слёзы. Глаза казались знакомыми, но это мало о чём говорило. У всех ублюдков Приама синие глаза — а их, как-то насчитал Паламед, что-то около пятидесяти. У твари, которая глумилась над Патроклом, синие глаза — и за одно это мальчишка заслужил меча в горло. — Помнишь, ты взял меня в плен… спросил ещё, почему я, дурак такой, вылез за стены… и твоему другу пришлось на меня бинты извести, потому что у меня кровь носом пошла, а я так ему «спасибо» и не сказал… и сейчас не знаю, что сказать… хочешь, я опять к тебе пойду? — мальчишка частил; от его слов, которые он проглатывал, не выговаривал до конца, кружилась голова. — Буду… делать, что скажешь, вообще всё… и если опять продашь — не буду возвращаться в Трою! Клянусь Зевсом, не буду! Только не убивай… Ликаон. Мальчишка, из-за которого Патрокл оказался на Лемносе так надолго… впрочем, кажется, ему нравилось там. И тамошний мёд он полюбил — от кратера осталось не больше четверти, когда он погиб. Только поэтому Ахиллес не ударил сразу. — Ликаон… — повторил он, катая имя на языке; интересно, знает ли царь-волк, лакающий человечью кровь, что его именем назвали мягкотелого мальчишку из рода ненавистного ему бога? — Знаешь… может, в этом и был бы резон. Я миловал вас… когда был жив Патрокл. Но сейчас?.. что сейчас в жизни осталось? Он умер, Ликаон. Не скажешь ты ему «спасибо». И я тоже умру, и материна кровь меня не спасёт… так найди слова и скажи мне, а почему ты должен жить? Чем ты вдруг лучше Патрокла? Мальчишке хватило совести опустить глаза. Он плакал. Может, его слёзы бы и тронули Ахиллеса — если этими слезами он славит Патрокла, то можно оставить его, лишь бы тот плакал до конца жизни. Но это было не так. Все плачут только о себе. Все, кроме Патрокла — но его теперь нет. — Ничем, — Ахиллес занёс меч, примеряясь. В одном он отдавал Ликаону должное — тот не побоялся коснуться его, когда весь мир в ужасе прядал от него, и за это заслужил умереть без боли. — Ничем ты не лучше… утешься. Я вскоре отправлюсь за тобой. Но, пока мы, убийцы Патрокла, бременим землю, не пощажу ни одного сына Трои! Чужой меч рассёк артерии ровно и чисто, как сделал бы и меч Ахиллеса. Взгляд Ликаона погас. Он весь ушёл под воду, и струи Скамандра добавили его кровь ко всей остальной. Вдруг река вспенилась. Волна-убийца, невозможная в таком спокойном русле, вся грязная от дел рук ахиллесовых, накрыла его с головой. «Не смей превращать мои воды в поле боя», — прогрохотал голос речного бога. — Да подавись ты!.. — Ахиллес насилу вывернулся из волн и жадно глотнул воздуха. — Да подавись своей водой… мне она не нужна… но уж потерпи, пока Гектор не выйдет ко мне! Его накрыло с головой. Тянуло вниз — словно все отрубленные им руки разом вцепились ему в голени. Ахиллес жалел только о том, что его смерть не наступит сейчас: его убийство суждено не Скамандру.

***

Его выдернули из воды, как кутёнка. Бросили на берег — навстречу вытоптанной земле, липкой от крови. Он приподнялся на локтях. Всё тело трясло, и из груди выходила какая-то дурно пахнущая муть вместо речной воды. Ахиллес повернулся. На него смотрели чёрные с прожилками рыжего — как раскалённые угли — глаза «названного брата». — Что же ты так… сам смерти ищешь, что ли?.. — Гефест причитал над ним так же, как причитают над больными птенцами. — У матери сердце кровью облилось бы, увидь она тебя таким. Ахиллес не выдержал — рассмеялся. Вместе со смехом из него вышло ещё немного мути. — Сердце кровью у неё обливается только потому что я до сих пор жив!.. Ахиллес встал, пусть и шатался, сам. Гефест протягивал ему руку, но он даже отталкивать её не стал, чтобы лишний раз не коснуться кого-то, кто не был Патроклом. — Зря ты про неё так, — Гефест покачал головой. Он только отмахнулся. Гектора из-под его копья четырежды выдернули, троянцев обсекровить ему не дал Скамандр… ничего он не может. Только разговоров про мать ему и не хватало, чтобы окончательно увериться, что бессмысленно ждать Аполлона — лучше уж взять дело в свои руки… Нет. Ифиса права: это причинит боль Патроклу. А он и без того причинил Патроклу достаточно боли. — Держи, — в левую руку упёрся скользкий от речной воды металл. — Не теряй больше. Ахиллес по наитию, в обход разума, схватил протянутую ему вещь. Гефест исчез, и он посмотрел, что ему сунули. Это был щит — тот самый щит, который он не стал толком разглядывать, когда ему принесла мать. Оказалось, что на нём изображён весь мир — земли и небо с созвездиями, мир и война, хороводы и судебные тяжбы… Весь мир, кроме единственного, кто оправдывал существование этого мира во всей его гнили. Кроме Патрокла. Ахиллес надел щит на руку, думая, кто из них оказался настолько жесток, чтобы так топтаться по ошмёткам его серцда — не знающий его Гефест или всё-таки мать. * * * Это было издевательством. Мало Аполлону того, что он четырежды выдёргивал Гектора из-под его копья — теперь ему самому захотелось побегать! Пусть так. Ахиллес не из тех, кто откажется от вызова. Он согласился на это; он погнался за Аполлоном, делая вид, что признал в нём Агенора — кажется, с этим они мельком виделись в Трое, когда Менелай брал его на переговоры. Он гнался и гнался, и почти настиг… Его обдало жаром — интересно, Патрокл перед тем, как с него сорвали доспехи, почувствовал такой же? Агенор исчез в белой вспышке, и перед ним стоял бог с гиацинтами в волосах. И почему-то больше всего ненависти в Ахиллесе вызывали именно гиацинты. Как он мог напоказ оплакивать человека, когда забрал у него Патрокла? Лицемер. Такой же лицемер, как всё остальное их племя, что бы не говорили Каллиопа и Клио. — Остановись, смертный! — Аполлон поднял сияющие ладони. — Неужели ты вправду веришь, что сможешь меня догнать? Не признал? Или помутился рассудком настолько, что подумал, будто твоей руке дано свергнуть бога? А ведь ему и правда дано. Было. Пока мать не подставили под смертного. Ахиллес смотрел на Аполлона. На того, от чьей стрелы ему обещана смерть. Жаль, что лука при нём не было. Он мог бы выстрелить сейчас. Мог бы покончить со всем… …но нет. Конечно, нет. Боги любят смотреть, как смертные корчатся в муках. По рассказам Клио можно подумать, что иных радостей у них нет. Пусть смотрит. Ахиллес, хоть и не любил притворяться, кое-что понимал в этом искусстве — у него были хорошие учительницы. — Доволен собой, да? — прорычал он, скалясь с такой силой, что подбородок и кожа у носа стали тянуть. — Сберёг свою обожаемую Трою, и ничем не рисковал! И Патрокла ты убил потому же, что за него некому вступиться, да?.. о, с каким удовольствием я бы тоже содрал тебе кожу со спины, если бы мог! Аполлон посмотрел на него без ненависти, только с затаённой болью — словно прозрел его притворство насквозь. И исчез. Ахиллес повернул к городу. Может, у него ещё есть время. Может, он успеет — такого великана легко и в давке приметить. Может…

***

Нет, боги и вправду хотят видеть, как он корчится на земле. Других объяснений, почему он — он! быстроногий! загонявший на Пелионе ланей, пользуясь только своими же скоростью и выносливостью! — не может догнать троянца, который должен был бы свалиться ещё на втором круге вокруг стен города, просто нет. Это было издевательством. И раз уж богов с Олимпа он не сдёрнет, Гектор точно ответит за всё. Усталость взяла своё. Гектор, добежав почти до Скейских ворот — а ведь мог бы уйти в город, и никто бы его не остановил; Ахиллес лично приказал лучникам не вмешиваться: «Эту тварь убью сам!», — остановился, запыхавшись. Поднял ладонь. Пробить бы её насквозь, эту ладонь… но нет. Нет. Патроклу не нравилось, когда он бьёт отступающих. Лучше бы Патрокл сам бил отступающих. Может статься, был бы сейчас жив. — Стой!.. — голос Гектора из-за прерывающих его вздохов почти невозможно слушать. — Стой… я согласен. Ты хотел поединка? Я выйду на поединок… при одном условии. Ахиллес подавился вдохом. Он добил — не «убил», нет; это убийство принадлежит одному Аполлону — Патрокла, он сорвал с его тела доспехи, он пытался отсечь ему голову — и ещё ставит условия! Только это позволило Гектору продолжить: — Пусть победитель не увечит тело… выдаст для похорон родным. Не ставит под сомнение славу соперника. На это ты готов пойти? Ахиллес не готов пойти ни на какие уступки. На подобные — тем более. Точно не для того, кто готов был обесчестить тело Патрокла. — …нет договора между львом и человеком, — выплюнул Ахиллес, глядя в синие — о, как он ненавидит синий! — глаза Гектора. — Так и не будет договоров между нами. Один из нас сдохнет здесь. Так что же, Гектор? Кончишь ты бежать или нет? Выйди против меня! Убей меня — или заплати жизнью за моё сердце! Они обменялись бросками копий. Ахиллес — единственный раз в жизни, когда он был обязан попасть! — промахнулся; копьё вонзилось в землю, уйдя под неё, наверное, на локоть длины. Гектор оказался удачливее — его чёрное, из эбенового дерева выточенное копьё грохнуло об щит Ахиллеса. Он перехватил его до того, как оно ударилось оземь. Гектор намеревался сделать то же: метнулся к его копью… не достал. Конечно, не достал. С этого мига судьба Гектора была решена. Меч против копья — всегда не к добру. Даже с до нелепого длинными руками Гектора — не к добру. Ахиллесу хватило нескольких ударов, чтобы всё кончилось. Ему больше мешал собственный доспех, чем Гектор: не найдёшь, куда ударит. Но от одного удара он откинул голову. Открыл шею. Ахиллеса не нужно просить дважды. Он выбросил копейное жало вперёд, и оно насквозь прошило бычью шею Гектора. Тот захрипел. Повалился на колени, заставив Ахиллеса опустить руку. Вытаскивать наконечник он пока не собирался — о, нет; Патрокл мучился, значит, этот должен мучиться вдвое сильнее!.. — Гектор, Гектор, Гектор… — он повторял его имя, и с каждым повторением в его прогнившем нутре ненависть вскипала только сильнее, — …ты и правда верил, что можешь убить Патрокла и выжить сам? Не только я сошёл с ума!.. но теперь не важно. Ты станешь подарком. Я принесу тебя ему. И твоя тень будет смотреть, как я похороню его с почестями, которые не воздают и царям, пока тебя, падальщика, будут рвать птицы и собаки! — Не… — надо же: у падали остались силы держаться за древко собственного копья и говорить! — …не отдавай меня псам. Жизнью твоей и твоих родных прошу: не отдавай… отдай тело в Трою. Тебе заплатят, сколько попросишь!.. — Они вернут мне Патрокла живым? — Гектор не ответил. — Тогда забудь. Забудь… или, думаешь, я не видел, как ты пытался отсечь ему голову? Не такой твари, как ты, искать погребения! — Знал я, что тебя мольбой не тронешь… — подбородок троянца залило кровью. — Сердце у тебя из железа… не знаешь ты ни любви, ни жалости… тогда берегись. Берегись. Ты умрёшь… на этом же самом месте… так же, как я!.. Он хотел напугать Ахиллеса. Но он даже не думал, что его пророчество будет для него облегчением. Легко быть храбрым, когда знаешь свой конец. Ахиллес вырвал копьё. Брызнула кровь. Гектор захрипел и свалился ему под ноги мертвечиной. Такой же мертвечиной, которой он был всегда… — Подыхай! — выкрикнул Ахиллес, глядя на его труп. И добавил, уже много тише: — Надеюсь, ты прав…

***

Когда кони донесли колесницу до лагеря, от Гектора мало что оставалось. Не только из-за Ахиллеса и того, что он, пробив насквозь лодыжки троянца, привязал его к колеснице. Пока боги разили за Гектора, многие потеряли друзей, родичей… не только у Ахиллеса вырвал он сердце. Тело он, не отвязывая пока от колесницы, бросил перед своим жилищем. Коней распрягал сам — Автомедона он прогнал и сам не помнил, когда: до того, как пошёл в Скамандр, или уже после? Или вовсе не брал? Какая разница. Справился и без него. И с упряжью тоже справится, пусть пальцы почему-то не гнулись, и пришлось привалиться к боку Балия… что с ним такое? Кровавый туман, прогнавший его через этот день, рассеялся, стоило сесть солнцу. Остались только пустота — будто он и впрямь кожура от выеденного осой инжира, гниющая прямо на ветке. Только голова клонилась к земле, как слишком высокий колос — такие, говорят, боги ненавидят сильнее всего. Только глаза, которые жжёт так, будто в них насыпали острых трофейных приправ. Патрокл говорил, что видел такое у Махаона — мужчине в пылу ссоры швырнули в лицо горсть перца, и даже Асклепиады не избавили его от бельма… А тело всё лежало там, в жилище, под его лучшим хитоном… наверное, на похороны тоже надо одеть во что-то своё: обещал же, что похоронит лучше, чем царей. Но пока Ахиллес не мог думать. Каждая мысль отдавалась в висках глухо и сильно, как удар клюва дятла. И в жилище он вошёл только когда его за руку потянула Диомеда. Она вздохнула угрюмо — как вздыхала Арка, когда они с Патроклом приходили с пастбища, перемазавшись в траве. Не спрашивая, развернула за плечи, и стала снимать доспехи. — Кто же тебе такие дал… не давят? — спросила она, подняв голову. Ахиллес промолчал. Какая разница, давят они или нет? Долго всё равно не проносит. Сгодятся на… сколько ему осталось? Месяц? Два? — Как хочешь, — Диомеде надоело ждать ответа; было бы проще, если бы все отставали от него так же скоро, как она. — А это… — когда Ахиллес потянулся за мечом, она увела его резко — не достигнешь, как не достиг он Гектора, — …побудет у Алкима. — Ты не забываешься? — Ахиллес обнажил зубы. — Это его меч. А ты, помнится, не хотел обирать своих же людей. Ахиллес взвыл вместо ответа. Диомеда вздрогнула, но осталась непреклонной. Рабыня в собственном доме его ни во что не ставит… но как его ставить? Чего он сделал? Чего он достиг? Гектора убил — разве что это. Но его убийство ему тоже «подарили». Предсказано ведь, что Ахиллес умрёт после него и до того, как пройдёт десять лет. А десять лет почти прошли… Быть здесь — в комнате, где всё, даже собаками обкусанные ножки кресел, дышало Патроклом — невыносимо. Ахиллес вышел на крыльцо, сел на доски, настланные возле входа, чтобы песок внутрь не тащить. По полу зацокали коготки. Одна из собак — рыжая, как лисичка — ткнулась мордой ему в бедро и жалобно заскулила. Наверное, почуяла, сколько мяса он наделал под Троей. Думала, что поделится… Он мог ей предложить Гектора, но Гектора почему-то не трогали. Даже когда он сделал остановку в поле — вспомнил вдруг, что надо кого-то послать за деревом для костра, но они с Евдором так ни о чём и не договорились — бродячие псины-падальщики тушу троянца обнюхивали, но, стоило кому-то из них попробовать на зуб, с визгом бросались прочь. Ещё он мог предложить себя. Мяса у него немного и, наверное, солёное донельзя, но не захочет — не будет. Ахиллес протянул ей правую руку — зачем ему правая рука, если он за Патрокла уже отомстил? Собака ничего не поняла и только ткнулась в неё мокрым холодным носом. Даже собакам на корм он не годится… — Пелид, — Ахиллес не поднял головы; собака оторвалась от бессмысленного облизывания его ладони и зарычала, поджав уши. — Царь Ахиллес… Агамемнон призывает тебя. Он положил ладонь собаке на спину и поднял голову. Над ним стоял Талфибий. Ну конечно, Талфибий… — Я был в битве. Что ему ещё надо? — Никто не ставит твою доблесть под сомнение, Пелид. Это дружеское приглашение. — Звери дружбу не водят, — сказал Ахиллес. Сказал — а сам пошёл за Талфибием по какому-то странному наитию. Да и не за ним он пошёл — он уходил от места, которое разрушила смерть Патрокла. На милость Агамемнона, в пасть ли Тифона — какая разница, куда идти, если к Патроклу уже не придёшь? Где вообще его тень будет до похорон?.. Похороны. Их устроить надо как можно скорее. И так уже протянул — заставил Патрокла пробыть на этой проклятой земле на ночь больше… Ахиллес бы взвыл, устрой с его телом такое. У Агамемнона всё как всегда: огни отражаются в золоте, в глазах рябит от цветастых тканей, в ушах шумно от людских разговоров и музыки… Ахиллес закрыл глаза рукой. И так болят. Им всем что, так нравится причинять ему боль?.. — Доблестный Пелид! — Агамемнон — надо же, он так умеет — поднялся ему навстречу; за его плечами, как будто перекошенными из-за чёрно-жёлтых ломаных линий на плаще, он видел Менелая, Нестора и, кажется, Мериона. — Окажи нам честь! Второй раз уж тебя прошу — преломи со мной хлеб. Забудем о нашей ссоре. Твоя наложница не стоила ссоры с тобой… — Хлеб я не преломлю сейчас ни с кем и ни за что, — Ахиллес покачал головой. — У меня траур. Мне не до хлеба. — Траур?.. — Агамемнон нахмурился. — Но и Аякс, и твой… мирмидонский родич, кажется, живы. Менелай ущипнул себя за переносицу, но брата не осадил. Конечно, не осадил. Когда он в последний раз помогал Ахиллесу? Никогда. Никогда… — А я вчера умер, — Ахиллес не сдержал кривой улыбки. — Потому что умер Патрокл. Перед тобой стоит не Ахиллес, а его падаль. — Патрокл — это?.. — теперь недоумение Агамемнона мешалось со злостью. Ну конечно. Теперь он, верно, думает, что Ахиллес специально говорит так, чтобы все поняли: дела ему нет до тех, кто за него сражается. Никакого дела… — Моё сердце. Лучшее, что во мне было… но что тебе объяснять, — отмахнулся Ахиллес. — Ты же хотел променять Клитемнестру на забитую пленную. Ты не поймёшь. — Я не… о боги, — Агамемнон растёр лоб рукой. — Тогда… тогда позволь моим рабам омыть тебя. Тебе это нужно. — Мне нужен погребальный костёр. И быстро. — …ясно, — Мерион поднялся. — Простите, владыки, что покидаю вас, но Ахиллес прав. Не следует оскорблять мёртвого, задерживая похороны. У критян есть неприспособленный лес, ждущий дела. Пойду отдам распоряжения. Мерион вышел из залы, и Ахиллес выскользнул за ним следом. Какое-то время он безмолвно шёл за ним, ища в себе силы заговорить. Нужно бы поблагодарить его, как следует — Патрокл бы так сделал. Но Ахиллес без Патрокла не способен на благодарность. Всё, что он выдал — это вымученное: — Спа… — голос сорвался, будто слово это было его звериному нутру противнее всех остальных, — …спасибо. — Не надо, — Мерион поднял ладонь. — Я не для тебя это делаю. Ахиллес кивнул. Больше говорить не о чем, и он свернул к морю — там никого не встретишь. Поначалу он честно шёл в свою часть лагеря. Вода уже остыла, но он упрямо мочил ноги и почти не замечал пробиравшего до костей холода. Да и хорошо, что пробирает. Значит, внутри осталось что-то, что способно замёрзнуть. Уже больше, чем ничего… Он не помнил, почему ему вдруг вздумалось лечь на песок. Просто лёг. Лежал ли раньше? Нет. Наверное, нет — только если пил так, что вина в нём становилось больше, чем крови. Но тогда его приходил поднять Патрокл… нет, он не поднимал его. Ахиллес сам вставал, цепляясь за него. А когда вставал — наваливался на него всем весом, и стискивал его в объятиях, и никогда не думал, как же неприятно касаться его такого — пьяного, прилипчивого, бормочущего что-то невразумительное… ох, Патрокл. Как же он его выносил? Надо было спрашивать об этом, а не о том, кого там привёз Нестор — как же Патрокл его выносил… Ахиллес закрыл глаза — всего на пару мгновений. Но когда открыл — небо было ядовито-синим, как толчёный лазурит. Слишком большие звёзды мерцали, как совиные глаза. Волны накатывали бесшумно, словно Ахиллес сам не заметил, как боги лишили его слуха. Над ним стоял Патрокл. Ахиллес тут же сел, режа об острые песчинки ладони и колени, но на ноги так и не встал. Патрокл стоял совсем рядом. Совсем рядом — но так далеко… одежда серая, как некрашеная шерсть. Глаза холодные — не цвета оливок, а каких-то полозов… Впрочем, правильно, что холодные. Правильно. После того, что натворил Ахиллес, Патрокл мог вообще на него никогда не смотреть — и был бы в своём праве. — Я жду слишком давно… мне не пересечь Стикс, пока моё тело среди живых, — голос тени Патрокла шелестел так, будто вместо него говорили волны. — Что случилось? Его разорвал Гектор? — Нет, — Ахиллес облизнул пересохшие губы и потянулся к Патроклу, но одёрнул себя: не ему его трогать. — Нет… я отбил тебя. И убил Гектора… я хочу сделать хоть что-то правильно, понимаешь? Принести жертвы, как следует… учредить игры, достойные царей… — Я бы обошёлся и меньшим, — Патрокл покачал головой. — Всё, что мне нужно — пара добрых слов и чашка вина напоследок. — Это нужно мне, — Ахиллес малодушно закрыл лицо руками — лишь бы не видеть, кого потерял, — но всего на мгновение. — Я не защитил тебя… не был с тобой, когда ты умирал… дай мне хоть попрощаться, как следует!.. — Боюсь, у нас не выйдет прощания. Я уже вижу, что скоро и твою кровь впитает земля… — по призрачной щеке Патрокла побежал тёмный росчерк слезы. — Делай с моим телом, что угодно, если тебе станет легче. Ахиллес взвыл и упал на песок, утопив лоб в песке. Выл с такой силой, что звёзды должны бы сыпаться с неба горстями и Амфитрита уронить веретено в своей бездне… Патрокл и в жизни, и после неё заботился о нём. Думал о нём. А что сделал в ответ Ахиллес? Заставил его выйти на безнадёжный бой. Дал ему умереть. И не был с ним рядом. — Я прошу только об одном, — продолжил Патрокл, когда Ахиллес кончил стенать хоть на время. — Когда тебя не станет, пусть наш прах положат в одну урну. Пусть нам больше не придётся разлучаться. С нами обоими случается худшее, когда мы друг без друга. — Конечно… всё, что попросишь… — Ахиллес шумно сглотнул. — Как… как мне найти тебя там? Внизу? — Я буду на берегу мёртвых у переправы. Сказал бы, чтобы ты не торопился ко мне, но… — в голосе Патрокла послышалась укоризна — удивительно, что в первый раз за весь разговор… — …похоже, ты без меня всё решил. — Я… прости, — сказал Ахиллес и тут же почувствовал такое жгучее отвращение к себе, что захотелось вывернуться из собственной кожи: даже если он будет повторять это «прости» отныне и до конца мира, этого всё равно не достаточно. — Я не собираюсь уходить… так. Да и не ушёл бы, я ведь обещан Аполлону!.. но за славу «убийц Ахиллеса» троянцам предстоит заплатить дорого… ещё дороже, чем сегодня!.. Патрокл хотел что-то сказать — судя по насупленным бровям, укоризненное, — но не стал. Улыбнулся калечно, словно боль прятал, и сказал другое: — Я и забыл, какой ты кровожадный, когда не в духе. «Не в духе», — повторил Ахиллес про себя и усмехнулся. Да уж. Повезло миру, что так «не в духе», как он сейчас, ему быть больше не из-за чего — ведь его сердце, гнавшее по венам ярость и жар, сгорит вместе с Патроклом. Ахиллес всё-таки поднялся на ноги. Протянул к Патроклу руки. — Иди ко мне, — взмолился он. — Пожалуйста, иди ко мне… Но видение исчезло раньше, чем Ахиллес успел увидеть, подался ли Патрокл к нему или отпрянул. Небо стало чёрным над морем и искрасна-жёлтым там, над изуродованными предместьями Трои. Звёзды исчезали, сгорая в огне зари. Волны с шумом лизали берег. Ахиллес слепо зашарил рукой рядом с собой, и пальцы провалились в оставленный кем-то след — слишком большой и отчётливый, чтобы принадлежать ему… Глаза вновь стало сжечь. Ахиллес не сдерживал себя. Он позволил слезам литься из без того болящих глаз — что ему теперь в жизни осталось? только убивать и плакать — и, подобрав под себя ноги, упёрся лбом в след.

***

Мерион не обманул. Костёр вышел на славу, и у Ахиллеса не вышло бы лучше. Когда выносили тело, он, преодолев владевшую им эти дни робость — ведь Патрокл сам попросил, чтобы его кости смешали с костьми Ахиллеса, — придерживал бывшей его голову. Многие — Алким, Алкимедон, Пизандр, Феникс, даже Менелай и Мерион, и великое множество тех, чьих имён Ахиллес не помнил — срезали у себя пряди и бросали их на колени покойного. Волосы Гипподамии и Диомеды тоже были там — лежали ближе всех к телу, потому что они, пусть Феникс их и звал на похороны, жилища не покинули. Из женщин пришла только Ифиса. Пряди она не отрезала. Она подстриглась коротко, как могла, и теперь волосы, лишённые привычного веса, укрывали её голову облаком. Одр поставили в центр костра. Мирмидонцы приставляли к нему сосуды с елеем и мёдом. Кувшинчик, в который Ахиллес перелил остатки лемносского мёда, он поставил у тела в ногах. Сам сел на край ложа и достал жертвенный кинжал. Его пришлось вырывать у Феникса чуть ли не силой. Будь проклят Антилох!.. Ахиллес собрал волосы в кулак повыше затылка и стал их пилить так близко к коже, как мог. Это оказалось удивительно трудно. Куда труднее, чем срубить кому-нибудь голову… по шее потекло что-то горячее. Когда волосы наконец-то отстали от головы Ахиллеса, их часть была в крови. Затылок немного жгло, но это ничего. Это совсем ничего… Хорошо, что жжёт. Ахиллес не знал, вынес бы без этого жжения смотреть на руки Патрокла, которые вытащил из-под всё того же хитона. Тело переодели, конечно, получше, но покрывало менять он не стал. — Всегда ненавидел эту лживую клятву… — пробормотал Ахиллес, не глядя, вкладывая волосы в окоченевшие пальцы. — Я не стригся раньше только потому что Патрокл любил мои волосы. Верни их ему. Передай, что я скоро буду… После настал черёд животных. Быков и овец Ахиллес велел резать, пока не устанут руки — пастухи странно на него посмотрели, но спорить не стали. С конями пришлось повозиться. Их они резали вместе с Алкимом. Ахиллес взял для жертвы двух караковых из колесницы Патрокла — с ними управлялись только Патрокл и Эпигей, но их нет больше — и двух светло-рыжих, почти золотистых. Кони хорошие. Евдор провожал их со слезами на глазах. Но так, знал Ахиллес, было правильно. У этих шкура цветом напоминает его волосы. — Ахиллес, — Феникс тронул его за плечо и состроил страдающее лицо, когда Ахиллес дёрнулся прочь — «воспитатель» до сих пор не выучил, что ему невыносимо чужое прикосновение, если оно не Патроклово. — О себе подумай… ты на что жить собрался? У тебя почти не осталось стада. Но этого всё равно мало. Этого преступно мало — все эти быки не передадут и доли той любви, того почитания, которого заслуживает Патрокл. И что ему сделают все эти быки и овцы? Если ты не живёшь с ними сызмальства — из них дурные друзья. Да и не любил никогда Патрокл скот. Он грезил только о собаках. Собаках… а ведь это мысль. — Берите Лалапу. И рыжую суку, она у нас одна, — велел Ахиллес. — Пусть будут с ним, пока я… тут. — Патрокл бы этого не хотел. Феникс был там, в тот день — вон, царапина на виске до сих пор выпуклая от багреца. И Феникс не сделал ничего, чтобы Патрокл вернулся живым. Потому что стар, потому что с богами не спорят, потому что сам Патрокл унёсся вперёд… плевать. Оправдания найдутся всегда. Они не изменят самого важного: Патрокла больше нет. — Тебе откуда знать? — Ахиллес посмотрел на Феникса исподлобья и вдруг подумал: почему он, ненавидевший отца, щадил вдруг найденного им воспитателя? — Ты ходил к Стикс и спрашивал? Нет? — Феникс — такой же трус, как все остальные! — попятился от него. — Конечно, нет… тогда делай, как я сказал, пока и тебя за ним не отправил! Феникс покачал головой, но скрылся. Скрылся — и это единственное, что важно. Ахиллес проследил за ним — правда ли тот пошёл за собаками; нет им всем веры, — а после подошёл к Менесфию. Менесфий не делал ничего. С радостью ушёл бы, наверное, но Пелей его надрессировал. Они могут грызться, сколько угодно, но оставить «родича» на похоронах он не посмеет. Лучше бы посмел. Ахиллес, вот, не посмел оставить этих скотов после Ифигении — и к чему это привело?.. — Тащи сюда тех, кого выловил из Скамандра, — велел Ахиллес. Менесфий смерил его странным взглядом. Как будто поначалу не верил — или делал вид, что не верит. Потом вздохнул. Понял. Что он может понимать… — Притащу, — хоть спорить не стал. — Но марать себя в человечьей крови не стану. — Ты уже, — сказал Ахиллес. Менесфий не стал притворяться, что вспомнил, и отправился к пленным. Его не останавливали. Ахиллес чувствовал, как между лопаток жгли злые взгляды, но не останавливали. Хотя могли бы. Имели полное право… плевать. Ахиллеса это даже повеселило: молчание, которое всегда играло на руку Агамемнону, теперь играет на лапу ему. Он тоже был тут — конечно, был; Ахиллес за волосами и собаками забыл, что надо было прогнать всех и теперь платил за забывчивость. Кривил лицо. Закрывал его плащом. Лицемер. Как повезло Патроклу, что ему больше не придётся терпеть эту тварь… — Что, о царь? — Ахиллес раскинул окровавленные руки. — Эти псы мне хотя бы не родня! Какая разница, как подыхать от моей руки — здесь или на поле боя? — Ты совершаешь ошибку, — а вот это сказал не Агамемнон; это сказал Калхас. — Боги отторгнут от меня славу? — спросил Ахиллес, не чувствуя в груди ничего: чего стоит слава, если она больше не будет щитом для Патрокла? — Нет, — Калхас прикрыл водянистые глаза, словно и впрямь заглядывал внутрь себя. — Но лжи в ней будет больше, чем правды, и ложь эта тебе не понравится. Плевать. Все если не лгут, то точно притворяются. Даже сам Ахиллес с тех пор, как перестал жить под крышей Менетия, только и делал, что притворялся — Аипсой, царём, человеком… ему ли искать правды? Нет. Не ему. Кто-то молил о пощаде, соблазнял выкупом. Кто-то принимал смерть молча — Ахиллесу такие нравились; не он один понимает, что договариваться на этом берегу не с кем и незачем. Так двенадцать тел оказались на костре, брошенные рядом с изломанными тушами скота. Алким появился за плечом неслышно, как тень, и, не говоря ни слова, требовательно протянул руку. Ахиллес оскалился, дёрнулся было в сторону, но что Алкиму его беззвучный лай? Ничего. И Ахиллес отступил. Обтёр жертвенный нож, как мог, о край хитона и вложил рукоятью в руку Алкима. Он с ножом в руке смотрелся… правильно. Как и должно быть — кому же ещё жертвовать людей, как не сыну Ареса? — …опусти голову, — а теперь Алким почему-то попятился, пусть Ахиллес и не делал ровным счётом ничего. — Пожалуйста, — похоже, это «ничего» его и вправду напугало. С жертвами кончено. Костёр занялся, и ревущий огонь заплясал на всём, что оставил после себя Патрокл. Сначала Ахиллес смотрел на него стоя. Потом, когда понял, что ноги не держат — лёг. Смысла уходить не было: в жилище всё равно не заснуть. Да и есть ли теперь смысл хоть в чём-то?.. Всё, что оставалось Ахиллесу — дождаться пустого рассвета. Собрать с помощью Ифисы и Алкима — вот от кого не ждал — горелые кости: последнее, что осталось от тела, когда-то носившего Патрокла. Кости собрали в урну и вместо того, чтобы закопать под намеченным курганом, унесли в жилище: не разрывать же могилу лишний раз, всё равно Ахиллесу только месяц остался… Потом были игры — до тошноты нелепые игры, которые Ахиллес бы вовсе отменил, не бойся он оставить Патрокла без подобающих жертв. За их ходом, благо, следил Феникс, пока он сам только награды выставлял. Аякс Оилид, кажется, поскользнулся… После всё стало пусто. Всё стихло. Ахиллеса почти не трогали. Кому он нужен, трогать его? Чужое участие кончилось тем, что у него забрали все острые предметы — даже застёжки для одежд не пощадили. Нож был только у Автомедона, но ему Феникс настрого запретил подпускать Ахиллеса. Это смешно. Это правда смешно: думать, будто Ахиллес, возжелай он того по-настоящему, не разделает себя голыми руками… А разделывать было из-за чего. Первые пару ночей ему ничего не снилось — и то были лучшие ночи, на которые можно надеяться в мире, в котором не стало Патрокла. Потом пришли видения. И ладно, если бы они были гнилые и вспухшие от крови, как звериное нутро Ахиллеса — с этим было бы просто смириться. Но они были… тихие. Там они с Патроклом сидели на пастбище, перебрасываясь бессмысленными — ведь хотелось не говорить, а просто слышать другого — словами про менетиевых коней. Там Патрокл не выдавал, что понимает: он касается рук своего убийцы. Лучше бы ненавидел. Лучше бы на куски разорвал. Лучше бы растоптал своими ногами — это и то было бы милосерднее, чем пустота там, где нельзя быть пустому!.. Во сне Ахиллес не находил прибежища. Свалиться бы, заснуть без сновидений — только так можно уберечься от этой безумной тишины, шепчущей: вот что ты принёс в жертву. Но в конце-то концов, почему страдать должен он один? В конце-то концов, только ли Ахиллес повинен в убийстве Патрокла? Он подвёл его к алтарю, как подвёл бы животное. Но опрокидывал Аполлон. А нож держал Гектор… Гектор. Смешной человек — этот Гектор; людям после смерти положено гнить и вспухать, а этот благоухал, как мирров цвет! Ахиллес, верный обещанию скормить его псам, оставил его тело привязанным к колеснице, а колесницу бросал за стенами лагеря. Утащат? И пусть. Но в стенах есть только Патрокловы псы, а тех Патрокл слишком любил, чтобы приучать к падали. Мёртвое им не нужно. А вот почему псы за стенами лагеря оказались такими разборчивыми — Ахиллес не понимал. Даже хуже. Те десятки колотых ран, которые нанесли ему другие ахейцы — Гектор у многих отнял друзей, пока боги сражались его руками, — тоже исчезли. Не иначе Аполлон постарался. Бог-перевёртыш: живое — терзать, мёртвое — исцелять… Ничего. Даже хорошо, что Аполлон так печётся о туше, бывшей Гектором. Пусть видит. Пусть ненавидит. Ненависть даст Ахиллесу то, что он хочет, вернее, чем благосклонность. Выловить Ксанфа и Балия было несложно: те валялись в пыли, как сломанные игрушки. Сложнее их было вывести за ворота. А за воротами дела немного: впрячь в колесницу и гнать, гнать, пока не получится убедить себя, что глаза слезятся от ветра, и спина, и так ноющая из-за привычки лежать скрючившись, как трупный червь, не заболит окончательно… Только после этого Ахиллес распрягал титанов, и те снова валились. Смотрел на труп троянца — такой же свежий и благоухающий, как до поездки, и от этого кровь кипела в жилах — и, со злости пнув землю, возвращался обратно. Валился на постель, весь перепачканный, и наконец-то спал без сновидений; без чужого присутствия. Потом Ахиллесу скажут, что он уходил так двенадцать раз. Он примет это на веру: всё равно нет никакого желания выяснять, что было на самом деле… Калхас ведь сказал, что лжи будет больше, чем правды — так к чему выискивать то, что неизбежно сотрётся? Что было с остальными в это время, он тоже не спросит. И без него не пропадут. Женщины только рады, когда «хозяин» смотрит куда угодно, кроме них… Всё кончилось в один из дней. Самый, наверное, паршивый. Ведь его навестила мать, разбудила грохотом шагов… Ахиллес тогда спал — благословен сон без сновидений и проклят тот, кто прервёт его! Сел. С силой вытер глаза запястьем. Фигура матери стала чётче, но это — последнее, что ему нужно. — Вот, значит, как, — она обвела Ахиллеса взглядом так, будто видела перед собой больную зверушку… но можно ли её осуждать за то, что она видит вещи такими, какие они есть? — Из-за твоей… аристеи тебе на свете и так недолго осталось. И ты решил утяжелить это время ещё больше? Не глупи, Ахиллес. Ешь и пей, пока можно. Развейся, ляжь с женой… Ахиллес попытался вспомнить, видел ли он в последние дни Гипподамию. Вспомнилось только перекошенное её злобой и страхом лицо, когда она желала ему смерти. — …что тебе нужно? — спросил Ахиллес, и сам дёрнулся: голос, который вылетал из его горла, словно принадлежал не ему. — Сегодня к тебе придёт Приам выкупать сына. Зевс и другие боги уже готовы покарать тебя за… то, что ты делаешь с Гектором. Велят отдать тело. — А на Гектора они прогневаться не хотят?.. — зашипел Ахиллес; посмертная рана на шее, что когда-то была Патрокловой, встала перед глазами так явно, что корень языка обожгло желчью. — …да плевать. Всё равно будет так, как они скажут. Потом мать исчезла. Приам появился уже после — когда Алким и Автомедон заставили Ахиллеса сесть за стол. Они занимались этим с упорством, достойным лучшего применения, хоть и видели, что еда ему безразлична… да и пришёл Приам не того, как ждёшь того от царя. Не царь Трои — старик в рванье. Упал на колени, схватил Ахиллеса за руки раньше, чем он успел их одёрнуть, прижал их к губам… — …это ещё кто? — нахмурился Алким. — Человек, что целует руки убийцы своих детей, — как будто то же самое не могут сказать все отцы и матери на этом — да и на том тоже — берегу. Ахиллес вздохнул. Растёр лицо руками, которые пришлось вырвать из хватки старика. Мало того, что у него отбирают кость, как у щенка — ещё и притворяться заставляют, что всё это происходит по его воле!.. — Я знаю, зачем боги привели тебя, — Ахиллес запахнулся в одежды: впервые он подумал, что ему стоило бы выделить отдельные одежды для утренних «прогулок»… что теперь думать. — Оставь мольбы при себе. Я покоряюсь им, а не тебе. Гектора они с женщинами омыли — но был ли в том толк, если тот через две недели после смерти оставался свеж и благоуханен? Глядя на него, Ахиллес вспоминал рану на шее. И так хотелось напоследок хоть что-то с ним сделать — сломать, разорвать, осквернить… но уже поздно. Гектора его покровители не забыли. И плевать им, что он делал при жизни. Ахиллес отдал труп, старик отдал выкуп — и не о чем было больше разговаривать. Но Приам почему-то решил иначе. Напросился на трапезу. Ахиллес хотел ему отказать, но не смог. Не смог — и теперь расплачивался, сидя напротив, не смея дёрнуться, чтобы его Зевс не проклял за непочтение к гостю… да и какая теперь разница? Большего проклятия, чем быть здесь, а не с Патроклом, Ахиллесу всё равно не узнать. Мясо нарезал Автомедон. Это не укрылось от Приама. — Разве ты не дашь хозяину самому почтить гостя? — спросил старик, а сам глядел, глядел… интересно, что в Ахиллесе осталось разглядывать — на руины глядеть отвратительно и скучно. — Мне казалось, фессалийцы ценят… самостоятельность. — Э-э… — Автомедон стушевался. — Верно говорят, но так вышло… — …чего ты хочешь? — спросил Ахиллес. — Думаешь, у меня что-то можно выпытать? Тогда тебе к Одиссею. У меня ничего не осталось. Боги забрали всё. Всё, что имело значение… — Понять, за что ты так ненавидишь моего сына, — по крайней мере, Приам не притворялся — открыто заглянул ему в лицо. Ахиллес замер на мгновение. В груди заклокотало. Это был не плач — к счастью; было бы стыдно заплакать перед врагом, — это был смех. Но такой прерывистый и паршивый, что грань между ним и плачем размыта донельзя. — …у тебя когда-нибудь вырывали сердце? — спросил Ахиллес, и смех рвался между словами. — Прямо из груди, и проворачивали кулак, чтобы больнее было… а кроме этого сердца в тебе ничего и не было. Вот что сделал твой сын. И ладно бы он сделал это сам! Но он — падальщик. Коршун… всего лишь третий, кто нанёс рану Патроклу. Всего лишь третий — а держал себя так, будто не было ни Евфроба, ни Аполлона!.. ненавижу притворщиков. — И, тем не менее, все мы притворяемся теми, кем не являемся, — заговорил Приам тихо, так, что невольно прислушиваешься. — Каждый смертный вынужден притворяться рабом перед лицами богов. Может статься, нас для этого и создали — для притворства. Игры, в которой нам не объяснили правил. — Из игры всегда можно выйти. — Возможно. Если готов подвести всех, кто полагается на тебя, — покачал головой Приам. — Я не готов. Уже знаю, что дело моё проиграно, и всё-таки не готов… Дальше сидели молча. Ахиллес всё смотрел на покрытую чёрной тканью урну и думал, что зря он так про Гектора. Он заслужил… но не от Ахиллеса. Ведь это тоже было притворством — бросать Гектора на пустой могиле, когда кости, за которые он и мстил, лежат в совсем другом месте. Но что ему делать? Что ему остаётся?.. — Позволь мне опочить, Зевсов любимец, — можно, конечно, заняться гостеприимством, но… какое гостеприимство? Для кого? У них война. Ахиллес уже позволил себе забыть о том, что у них война — и вот к чему это привело… — Дорога темна, а я боюсь, что не дойду… — Сам себе беду кличешь, Приам, — Ахиллес отодвинул прочь опустевший кубок — даже напиваться толком не хотелось. — Ко мне постоянно приходят надсмотрщики. Заметь тебя — и повезёт, если решат брать выкуп за живого, а не мёртвого… хочешь спать — скажи, чтобы тебе постелили на дворе. Там искать не станут. — …благодарю и на этом, — Приам лицо держал стойко, как маску, но звери слышат по голосу больше людей — и Ахиллес слышал, что от него ждали другого ответа. — Сколько вам нужно на похороны? — спросил Ахиллес. — По нашим обычаям мёртвого оплакивают девять дней. На десятый его кладут в гроб, на одиннадцатый — поминают пиром и играми, — Ахиллес больше чем уверен, что не было такого обычая — тени не терпят таких проволочек, — но промолчал. И так потратил слов больше, чем произносил с самой смерти Патрокла. — Вам дадут одиннадцать, — бросил Ахиллес безразлично. Старик, конечно, ночью исчез вместе с трупом: работа того же бога, что провёл его в лагерь мимо дозорных. Что делали с привезённым стариком выкупом — Ахиллесу без разницы. Часть он оставил себе только затем, чтобы снова запрячь колесницу и привезти на курган. Выкуп дорогой. Слишком дорогой для человека, который знал, что получил бы своё в любом случае… всё равно. Ахиллес поставил вещи у подножия кургана, под которым ему совсем скоро лежать. Потом лёг наземь, смотря в медленно теплеющее небо. Кожу между лопаток свело от холода, но это ничего. В Аиде холоднее будет. Пора привыкать. Место выбрали в виду, но довольно далеко от моря. Солью здесь пахнуть не должно. Не должно… Ахиллес растёр лицо руками, не подумав о том, что перепачкал их в земле. — Я сделал, что вы хотели, — сказал он резко: мог бы — сёк словами, как плетью, но он не мог. — Что ещё Зевса не устраивает? — Тебе было велено отдать Приаму сына, — голос усталый, безжизненный — как будто её заставили сюда прийти. — А не перечёркивать свои успехи бесполезным перемирием. Так зачем она пришла, если не хотела? Почему? Ей-то кто прикажет, бессмертной богине? А если богам он не нравится — пусть натравят на него Аполлона, и дело с концом!.. Ахиллес сел. Вытер запястьем лоб. Голова начинала гудеть, и он не мог понять, от чего — то ли от вина, то ли от бессонных ночей… а и правда. Зачем он дал Приаму продлить свои ночи? — Твоя скорбь переходит все границы, — мать вздохнула, сложила руки в почти молитвенном жесте — кто же её на Олимпе так обработал? — Она должна быть угрозой твоим врагам, а не тебе. Но врагу ты помог, а себя будто специально обессиливаешь. Ахиллес опустил голову. И вот как ей сказать, что это — единственное, что он теперь может сделать, чтобы отомстить? Ведь он убил Патрокла. Не Гектор, не Аполлон — хоть с Аполлоном они виновнее всех… а он. И убил в момент, когда пошёл к ней. — …он был обречён, — продолжила мать, и по-птичьи голову склонила, будто маленькому объясняла… но в детстве она почти ничего не объясняла Ахиллесу — нечего и начинать. — Никто не заставлял тебя просить моей помощи в ссоре с Агамемноном! Кто виноват, что Зевс назначил твоему… другу погибнуть в той битве? Сердце оборвалось. Внутри стало холодно — так холодно, как не будет даже в Аиде. Ахиллес почувствовал, как ладони стали барабанить по коленям и поднял руки. И посмотрел на неё — эту вестницу, что так дурно притворялась ему матерью… — Зевс… что? Она не ответила. Ну конечно. Когда надо — всегда отмалчивается. Заставляет угадывать. Уходит. Бросает. В потроха и грязь втаптывает. — Это… это Зевс? — повторил Ахиллес в исступлении. — Зевс захотел его смерти?.. Она сделала над собой усилие — подошла, и край её одежд теперь касался плеча Ахиллеса. Он оттолкнул их с ненавистью. Перекатился на другую сторону насыпи. Хватит его трогать. — Это был единственный способ вернуть тебя в битву, не унизив ни тебя, ни Агамемнона… так мы думали, — на её губы наползла жестокая усмешка; повезло ей, что Ахиллес сидел и не мог подняться, чтобы стереть эту усмешку. — Кто же знал, что ты унизишь себя сам? — …и как давно он об этом говорил? — Через день после того, как я передала твою мольбу. Через день. Ещё до позорного бегства за стены. До послов с их ядовитыми дарами. До того, как Патрокл — стойкий, милосердный, благородный — принял чашу с отравой, от которой в гордыне и детской обиде отрёкся Ахиллес… Они могли бы уйти. Просто уйти. Прыгнуть на первый попавшийся корабль — а там всё равно, были бы ноги — дойти можно… они могли бы выжить, а не умереть на чужом берегу за чужую жену — как Патрокл; а не подыхать хрипящей собакой с пробитой глоткой — как Ахиллес… — И ты молчала, — Ахиллес, помогая себе руками, поднялся. Руки дрожали. Всё дрожало. Даже в глазах всё стало красным — и совсем не потому что заря над Троей, как всегда, цвета крови… так лучше. Краснота унимала боль в Ахиллесе. Подсказывала, что другие не лучше него — значит, и им полезно хлебнуть его боли. — А чего ты хотел? — сверкнуло что-то белое; она, наверное, обнажила зубы в оскале. — Ты ведь хотел славы! Что прославит больше, чем река крови, в день перебитая армия и обезглавленная Троя? Зевс так тебя испугался, что велел своим родичам вмешаться в битву. Большего ты не достигнешь. Никто из смертных не достигнет. Плевать на славу. Не для себя Ахиллес славу искал. Не ему она должна была служить. Какой в ней толк, когда служить некому? — Ты знала… и ты молчала, — вот и всё, что важно. — Он был смертным. Он бы всё равно умер — не сейчас, так лет на пятьдесят позже. Разве не ты решил, что слава стоит больше жизни? Жизнь ненавистного матери — на славу. Жизнь «безгубого» — на славу. Жизнь «дворовой собаки» — на славу. Вот на что Ахиллес соглашался. Но жизнь желанного матерью — на славу? Жизнь «славы отца» — на славу? Жизнь «лучшего из мирмидонян» — на славу? На такое никто бы не согласился… если бы Ахиллес знал — он бы и в рабство по доброй воле продался, лишь бы Патрокл ходил по земле! Она могла сказать. Дать ему знать, что он покупает. Но какое ей дело? Бич рыбаков и пастухов, фтийская чахотка! Как с ней объясняться? Да и вообще нужно ли это — объясняться? Она никогда не поймёт. Если бы она была способна его понять — мёртв был бы Пелей, а не бесчисленные фтийские кони. — …будь ты проклята, — Ахиллес хотел бы кричать, но голос сорвался в шёпот. Её глаза сузились. Сверкнули, как молнии бога, наложницей которого она стала бы просто затем, чтобы потом прославиться как мать нового царя богов. Её глаза — один в один глаза самого Ахиллеса — стали ему ненавистнее, чем когда-либо прежде. — Я уже проклята, — выплюнула она. — Проклята с того мига, как Зевс швырнул тебя в моё чрево. И как я жалею, что не утопила тебя-зверёныша, пока ты не вырос в животное!.. …она ушла. Ахиллес осел на курган, сдавив голову руками. Он рыдал и скулил, но слёз уже не было — да и хорошо, что их не было; их стоил Патрокл и никогда не стоил он сам. Глаза сухие, будто в них песка насыпали. Глазам больно. Больно. Больно… Но это ничего. Это не просто «ничего» — это ведь замечательно, что она ушла. Хорошо бы навсегда, по-настоящему ушла. Оставила в одиночестве. Умирают ведь в одиночестве. Так же, как и рождаются.