Ревность богов

— Приам попросил одиннадцать дней на похороны сына. Я сказал, что их ему дадут. И не о чем разговаривать. Агамемнон открывал и закрывал рот, как оглушённая рыба. Одиссей скалился, ноздри раздувал, как взявшая след собака… смотреть противно. Быть здесь тоже противно. И вдвойне противно от того, что даже на собрание Феникс, теперь тёршийся рядом с ним слишком подолгу, не дал ему опоясаться мечом. Пришлось брать вместо меча целого Менесфия. Хорошо без Евдора. Ахиллес забыл, когда в последний раз видел их друг без друга. Впрочем, Менесфий молчал. Это единственное, чего Ахиллесу хотелось: чтобы всё — начиная с него — замолчало. — Да ты… — первым залаял почему-то Диомед. — Да как ты смел! Сначала бросил союзников, теперь пообещал помощь врагу!.. что такого тебе Приам на выкуп привёз, Пелид? Уж не предложение к ним ли метнуться?! Ещё недавно — до того, как умер Патрокл — Ахиллес бы рассвирепел. Бросил бы в ответ что-то такое же бесчестное и обидное, а то и сам бросился бы, чтобы точно больше не смели… но звери не знают верности, кроме той, что привязывает к первому, кто тебя приручил. Вот и Ахиллес больше не знал сторон и верности — боги топчут всех. Поэтому он только посмотрел на Диомеда пусто и тупо — никак не мог понять, что перед ним живой человек, который его пытается обвинить и обидеть, — а, когда понял, только опустил голову и закрыл глаза. Обида изводит. Пьёт силы. У Ахиллеса пить больше нечего. Он — полая скорлупа. — Ты, Диомед Аргосский, злишься только от того, что пару треног получил не ты, — зато у Менесфия остались силы обижаться; он вздёрнул подбородок по мальчишеской привычке и положил руку на рукоять меча. — Перемирия на похороны давались испокон веков. И остались ещё народы, которым не плевать на честь! Тем всё и кончилось: они поскрипели зубами, посверкали глазами, но возразить не смогли. Да и как они бы возразили при Агамемноне, который месяц назад дал понять, что даже необходимых возражений не терпит? Никак. Никак — и ушёл Ахиллес, в отличие от Паламеда, своими ногами, и не чувствовал по этому поводу ничего. Только тупую тоску и желание лечь, где стоит.

***

Не раз и не два Ахиллес думал — что на него нашло? Не хотелось признавать чужую правоту, но… похоже, в материном яде есть зерно правды. Не нужно было давать перемирия. Да и ради кого? Старика, который не нашёл управу на собственных детей? Падали, которой боги потакали непонятно отчего — будто боги вообще могут быть поняты?.. Ничего не изменилось. Вообще ничего. Сон не стал легче, но стало некуда сбежать. Ахиллес пытался — он ведь хороший бегун; должен марку держать. Сбегал уже не к пустому кургану, за стены лагеря, а к безразличному морю. Ночью оно было чёрное, будто весь свет, на него попадавший, проглатывало. Ночное море можно терпеть — оно не так сильно напоминало о матери. Всё равно она не вернётся. Никто не запретит Ахиллесу сесть на влажный песок, подставив босые ноги волнам и глядя… куда-то — в такой темноте не разберёшь, куда, а видеть он не хотел. Ему без разницы, где быть и что видеть. Тут хотя бы пусто. Ничто не напоминает о том, что дыру на месте единственного, кого видеть хотелось, проделал сам Ахиллес. — Вот ты где, — и слышать он тоже никого не хотел, но кто Ахиллеса спрашивал? Ахиллес, опершись на обе руки, повернулся. Под полукругом луны Ифиса светилась — словно дух, пришедший во сне. Странное дело: днями она куталась, как принято, кажется, у всех женщин южнее Фессалии, а ночью даже плаща не накинула… всё равно. Думает, что ей холод не грозит — её дело. — Ты что здесь делаешь? — хмуро спросил Ахиллес, внутренне выжидая, когда она скажет не то, посмотрит не так… даст повод избавиться от её присутствия, не показавшись себе самому самодуром. — Ходишь одна ночью по лагерю? — Пока память Патрокла достаточно сильна — да, — Ифиса села на песок, но дальше от Ахиллеса — не на сырой. — На мой век её точно хватит. Стоит поблагодарить тебя за это. — Не для тебя это делалось, — огрызнулся Ахиллес, но вяло: словно любой проблеск минутной злости — чего-то живого — сделался для него недоступен. — Знаю, — Ифиса передёрнула плечами. — Всё, что ты думал, говорил и делал, всегда было для него одного. Замолчала. Ахиллес отвернулся. Глянул на свои ноги. Где они не были перепачканы в песке — тоже почти что светились. Думал — не выбрал ли он Ифису за эту схожесть? Нет. Конечно, нет. Для Патрокла каждый человек был сам по себе. И любил он их самих по себе, а не за схожесть с кем-то; не за чужую память. Этому Ахиллес так и не научился. Да и вообще — ничему он не научился… — Спать бы шла, — бросил Ахиллес. — И это советуешь ты? — в голосе Ифисы слышалась насмешка. — Выспаться всегда можно на полях асфоделей. А посмотреть на эту луну, на эти волны… их в Аиде не будет. На твоём месте я бы смотрела на них, а не внутрь себя. Ты у себя всегда останешься. — Ошибаешься, — Ахиллес дёрнул головой, как вымокшая собака. — Нет никакого «меня». Никогда не было. И теперь точно не будет… меня же прокляли боги, знаешь? Решили извратить мою славу… — Никогда не понимала этого. Когда в святилище попадал человек, нам не говорили его имя… город… какого он рода… мы ничего не знали, а они сами редко рассказывали. Или слишком слабы, чтобы говорить, или слишком безумны, чтобы в их словах сохранялась истина. Но от этого они не делались людьми меньше. И вот как ей объяснить, что она, может, и права — но не насчёт Ахиллеса? Он — иное дело. В нём и правда нет ничего, и вопрос только в том, сколько получится это не замечать. Да и останься он человеком — который рассказывает историю себя сам, а не отдаёт её на милость площадных пересудов и голодных сказителей, — что бы он рассказал? — …не человек я, — вот и всё, что твёрдо знал про себя Ахиллес. — Человек не может делать того, что делал я. Люди не поднимают копья на богов. Не гонят целые армии, как пастушья собака — скот. Не приносят в жертву себе подобных… это — удел зверей. А в историях про зверей славят только тех, кто их убивает. — И всё-таки ты — человек, — сказала Ифиса, и слова её были тяжёлыми, как слова провидицы. — Только можешь больше, чем другие люди. Это и пугает в тебе больше всего — ты такой же, как мы, но можешь больше, чем мы. И кто против тебя остальной мир? Усталый путник против сели. Дряхлый Кронос против Зевса. — И ты говоришь мне это в лицо. Хоть и боишься. — Я не боюсь. Вернее… не так, как другие, — голос Ифисы стал задумчивым. — У меня была вся жизнь, чтобы привыкнуть к страху. — Разве? — Ахиллес криво улыбнулся. — К таким, как я, не привыкают. — Так и свободные могут больше рабов.

***

С Гипподамией они больше не разговаривали. Может, это лучшее, что они теперь могут друг для друга сделать — вид, что их обоих просто нет. Ахиллесу это давалось легко. Гипподамии… да что ей — крупно вздрагивающей лани с водянистыми глазами, хребет которой сломал предупреждающий лай — вообще может удасться? Ничего. «Ничего» слишком настойчиво преследовало Ахиллеса. Он на месте преследователя предпочёл бы видеть Аполлона, но, похоже, боги скорее удавятся, чем дадут ему то, что ему нужно. В отличие от Аполлона, Гипподамия продолжала быть здесь. И в один миг — кажется, это был первый раз с похорон Патрокла, когда Ахиллес сумел съесть что-то серьёзнее чёрствого хлеба и выпить больше одной чаши вина — решилась заговорить: — Ахиллес, я… вовсе не имела ввиду то… что могло тебе показаться, когда тогда говорила, — а сама попятилась, склонила голову, руки заложила за плащ… закрывалась. Будто меньше всего на свете ей хотелось быть с ним в одном не то что месте — мире. — Прости меня. Герой молю, прости женскую глупость. «Тогда» — это когда? Над телом Патрокла? Ахиллес прищурился так, чтобы фигурка Гипподамии расплылась на застарелые кровавые пятна — волос она не собрала. Собираться обратно, как не поворачивай голову, она не хотела. Боялась, видимо. Ифиса сказала, что его боятся, и до сих пор сомневаться в её словах не приходилось. — …а, — Ахиллес отмахнулся. — Не извиняйся. Ты права… или почти права. Будь в мире справедливость — меня вообще бы не было. Но я, как видишь, есть. «К сожалению», — одними губами прошептала Гипподамия. — Да… — сказал Ахиллес, вспомнив, что теперь его уж точно ненавидят все живые и мёртвые — кто за Гектора, кто за перемирие. — И правда. К сожалению…

***

О том, что перемирие кончилось, Ахиллес узнал только по звуку труб, которыми Агамемнон сопровождал свои выходы на бой — такие помпезные, какие можно простить только мистериям Диониса. Подумал, что надо собрать людей, самому доспех надеть… но какая разница? Богам было дело только до Гектора, а Гектора теперь нет. Сами справятся. Они и в прошлый-то раз не справились только оттого, что Ахиллес им мешал… — Знаешь, глядя на тебя, я начинаю верить Одиссею, — Менесфий нависал над ним, как Эриния над клятвопреступником… впрочем, Менесфию было сложнее — богиням никогда не приходилось иметь дело с таким безразличием, какое испытывал ко всему Ахиллес. — Сейчас-то у тебя какая причина уклоняться от боя? И вот что ему сказать? Да и надо ли говорить? Может, лучшее, что способен сделать Ахиллес — сложить с себя царствование. Пусть его место зайдёт кто-то, а не подобие «кого-то». Хоть бы и Менесфий — поумнел же за десять лет, так или иначе. Пизандр, Алкимедон… даже Феникс… скорее всего, победит Феникс. Долопы к нему привыкли, и многие их послушают. Но… …нет, лучше не надо. Ахиллес уже пытался решить так, как будет лучше для всех. Дорешался. До мёртвого Патрокла дорешался. — Я не прошу делать то же. Хотите идти — идите, — Ахиллес кивнул на дверь — голова едва дёрнулась. — Останки троянцев вам не чета. — Да если бы там были только троянцы… — пробормотал вполголоса Менесфий, но пояснять не захотел, а Ахиллес — не захотел расспрашивать. Может, у Ахиллеса и вышло бы переждать эту битву — не в ней ему умереть, так к чему быть там? Может, и вышло бы, если бы в какой-то миг — Ахиллес не знал, в какой; время для него перестало быть нитью и снова сделалось клоком нечёсанной шерсти, будто никогда не прикладывали рук к нему Мойры — дверь жилища не пнули бы так, что она жалобно заскрипела. Ахиллес дёрнулся от громкого звука. Обернулся, готовясь уже обругать Менесфия… или Алкима — тот тоже мог так сделать, если его что-то раздразнило… Но в проёме высился Аякс — весь в грязи и крови, словно его хорошенько поваляли по полю. Посмотреть бы на того, кто это сделал. — Ну здравствуй, родич! — на перепачканом лице обнажённые зубы горели, как рёбра вскрытого быка. — Опять за старое взялся? Не надоело сидеть и плакать, как вдовица? — …не моя вина, что вы не можете справиться с задохнувшимся городом, — Ахиллес ущипнул себя за переносицу. — Зачем ты сбежал с битвы? — Я не сбежал. Сбежал тут только ты! — и Аякс, схватив Ахиллеса за ворот хитона, дёрнул его вверх. — Ты хоть знаешь, что в Трое теперь царица амазонок заправляет? Она Махаона убила! Махаона, понимаешь?! И никто, никто не может эту девчонку сбросить с коня!.. Махаона, значит. Это… это, наверное, плохо. Патрокл говорил о Махаоне с уважением. — …хватит меня трясти, — Ахиллес насилу отцепил от себя Аякса. — Убью я эту амазонку. Ты же этого хочешь? — Не возразил бы точно! Собирался Ахиллес в спешке — не такой, как раньше: теперь его погонял только Аякс, а не собственные желания. Доспех затягивать не стал, не желая чувствовать себя в тисках. Запрягать не пришлось: Аякс, вопреки привычке, сам был на колеснице. И, к тому же, он обманул Ахиллеса. Битва была далеко в поле, лагерь в безопасности… всё куда лучше, чем пару недель назад. Куда лучше, но Аякс гнал, гнал, и пот на конских боках пенился, и кровь срывалась с располосованных спин, мешаясь с людской… отвратительно. Ахиллес не помнил, чтобы раньше замечал, насколько всё, чему он так или иначе посвятил жизнь, отвратительно. И она, убийца Махаона, была ему отвратительна. Не уродством, как трупы, по которым топтался её конь — это же надо настолько ненавидеть животное, чтобы сидеть на нём верхом по полдня кряду! — но своим азартом. Гордыней. Эта девица — едва ли старше Ифигении — прекрасно знала, сколько боли способна причинить другим, и явно гордилась этим. Вот это и было отвратительно. Может, со стороны Ахиллеса это и впрямь милосердие — убить её до того, как она причинит боль себе. Это неизбежно: всякий зверь, рано или поздно, разрывает и свою плоть. А она тоже была зверем. Ахиллес видел это по коршуньим глазам. — Пелид! — она метнула копьё; к несчастью, тело Ахиллеса встрепенулось быстрее рассудка — рука сама собой подняла щит, и копьё отскочило прочь. — Храбрейший из данаев… долго же тебя не было! Подойди ближе — и узнаешь силу амазонок и крови Ареса! Кровь Ареса не помогала Алкиму, когда Ахиллес опрокидывал того на песок. И сила амазонок, уж точно, не была Ахиллесу порукой на Скиросе. Всё было кончено за мгновение. Один бросок копья — её рот распахнулся, как зёв вазы, доспех смялся под весом острия и вошёл в плоть, сминаемый древком, перепуганный конь взвился на дыбы и сбросил всадницу. Ахиллес спрыгнул с колесницы. Подошёл к трупу и, поставив ногу на живот, выдернул копьё из раны. Смерть была быстрой. Больше, чем достаётся многим на этом берегу. — …а она красивая, — только и мог сказать Аякс, вставший рядом. — И зачем только полезла? Вышла бы замуж и горя не знала… — Правда, что ли? — хмыкнул Ахиллес. — Текмессе счастья ты что-то не дал. Все твои подарки — разорванная плоть и вопящий зверёныш… — Не продолжай, — глухо предупредил Аякс. — Или я тебя ударю. Ахиллес только усмехнулся. Не посмеет. По глазам видно, что не посмеет. Не потому что ему есть дело до Ахиллеса — о нет, единственный, кому было до него дело, сожжён полмесяца назад! Но потому что боится богов. А они, лицемеры, преуспевшие только в убийстве родичей, до сих пор делают вид, будто общая кровь что-то значит.

***

Это начинало повторяться. Набивать оскомину, как набивают её одинаковые осенние дни, где и рассвет, и закат пожирает стена вечного дождя — по одной темноте и отделишь один день от другого. Только вместо туч были просители, а вместо потоков воды — излияния, как всё катится в Тартар и что виновен в этом почему-то Ахиллес… — …Антилох, мой мальчик… — Нестор шумно втягивал воздух; от его вздохов у Ахиллеса ломило виски. — Он… одним ударом… в жизни такого не видел. Чтобы одним ударом… и прямо сквозь панцирь… никто не выжил. Ахиллес! Если мой сын был тебе другом — отомсти за него! Это чудище под силу тебе одному!.. «Другом»? Ахиллес тряхнул головой. «Другом» он Антилоха не назвал бы. Был бы другом — не стал бы мешать. Но что теперь? Он мёртв, и ни воспользоваться своей незаслуженной славой, ни опровергнуть её не сможет. Какая разница, что про них думают. Кем их считают. Никакой. Пока Ахиллес облачался в доспех, Нестор продолжал говорить, захлёбываясь собственной речью — про непонятно откуда взявшихся эфиопов, их «лучезарного» царька, который будто купается в солнечном свете… а вот это уже интересно. — Лук у него есть? — спросил Ахиллес. — Не знаю. Те, кто видел его вблизи, уже не сумеют сказать. Копьё пришлось снова брать у Феникса. Пока Ахиллес шёл к нему — Автомедон запряг титанов и, оставив Нестора, подвёл колесницу Ахиллесу. Снова поле — опять далёкое: слишком легко им раньше давались победы, раз теперь каждая пядь отданной земли заставляет всех хвататься за головы и класть под язык оболы. Переплетение коней и людей, в котором почти не разглядеть, кто и где, и что-то слепило, несмотря, что солнце затянуто облаками… Нестор был прав: царёк у эфиопов и впрямь «лучезарный». Может, это вовсе и не эфиоп — сын, кажется, Эос и троянского наложника? Ахиллес почти забыл уроки Клио. Может, это убийца Патрокла наконец-то снизошёл до него, как следует — встречались же они под Троей, когда тот обернулся Агенором и уводил его, как пастух от стада… Правую руку выше наруча вдруг обожгло. Кожа разошлась, как уста, открыла багрец — плотный, вязкий, струями тёшкий и каплющий наземь… неужели? Наконец-то? Кому ещё под силу ранить его, кроме предначертанного ему убийцы?.. Странно только, что красным был окрашен наконечник копья, а не жало стрелы. — Смотрите, трояне! — нет, это не Аполлон; его голос не был бы таким визгливым. — Плохо Фетида своего сына купала! Я, Мемнон, доказал, что его можно ранить. И теперь докажу, что его можно убить! …Ахиллес так и не сказал Мемнону, что это сделали до него целых трое — Аполлон, Евфроб, Гектор. Ахиллес вообще ничего не говорил. К чему говорить? И у Мемнона он забрал возможность говорить, когда срубил его голову — жаль, что его подданные возможность говорить сохранили, и использовали они её, чтобы вопить во всё горло. Голову Ахиллес привёз Нестору. Он, помнится, сравнивал его с собакой? Пусть не жалуется: у собак есть дурная привычка делиться тем, что люди предпочли бы не видеть. Нестор, правда, ни слова за эту голову не сказал. Даже не поморщился. Похоже, видеть убийцу сына мёртвым ему дороже соблюдения приличий. — Антилох хотел бы быть похороненным под твоим курганом, — вместо этого сказал Нестор. — Дозволишь? И зачем? Впрочем, глупый вопрос. Нестор пустится в рассуждения длиньше тех, которые готов выносить Ахиллес, а сам Антилох уже не ответит. И в отличие от Патрокла, это делало Антилоха куда более приятным собеседником, чем раньше… — В свою урну не пущу, — ответил на это Ахиллес. Проще согласиться сейчас. К тому же, если Нестор захочет перенести прах сына под курган уже после того, как его займёт Ахиллес, ему ничто не помешает. Скотомогильники во Фтии никогда не берегли. Не станут беречь и его.

***

— За десять лет войны у нас появилось несколько кораблей, на которых не осталось команды, — Одиссей вышагивал перед собранием, как токующий журавль. Пусть красуется — было бы, чем. Пусть зубоскалит, пока зубы не выбили. Свой урок Агамемнон выучил, пусть далеко не так, как рассчитывал Ахиллес. Чтобы не доводить до ссор, теперь говорили только его прихлебатели, а остальных елеем ложных похвал затыкал Нестор. — Троя всегда зависела от морской торговли, и ссора с Посейдоном будет для них подобна смерти… смертью мы сделаем попытку её избежать. Эпей, как всем вам известно, посредственный воин, но дельный ремесленник. Царь Коринфа, прошу тебя дать ему под начало твоих ремесленников и краснодеревщиков — Эпей полагает, что сможет выделать из пустых кораблей статую коня, которая сможет укрыть небольшой отряд от взора противника. Также всем нужно приготовить суда — придётся выйти в море в ночь… Ахиллес, признаться, уже потерял нить рассуждений. Он больше следил не за тем, что говорил Одиссей, а за тем, насколько широко Менесфий раздувал ноздри. Хорошо, что он здесь. И хорошо, что в нём куда больше общего с миром живых, чем в Ахиллесе. Какой из него царь? Всё равно править не может. На две последние битвы вытащен волоком… Наверное, случилось самое страшное — мирмидонцы к нему привыкли. Закрывались им, позабыв, что держат гнилую головню вместо щита. Не видели — нет, не видеть они не могли; боялись увидеть, — что отдали себя под власть зверя, проклятого равно и богами, и, теперь уже точно, людьми. Их извиняло только то, что Ахиллес всё ещё не отчаялся лечь костьми на этом берегу — и его скверна не станет для Фтии новым бичом. А Одиссей говорил, говорил… даже Ахиллес со своей невыносимо-тяжёлой в последние дни головой думал быстрее, чем говорил Одиссей. — Ближе к делу, итакиец, — потребовал Аякс. — Без тебя пустословия наелись. Что именно ты предлагаешь? Одиссей уязвлённо поджал губы. Это Ахиллеса насмешило бы — уязвляться тем, что твоё словоблудие считают словоблудием! Но какой в этом прок? Одиссей не переменится. Обычай, дозволяющий клевретам Агамемнона говорить, пока языки не отобьют, не оставляя места никому иному — тоже. Ничего уже не переменится. Ничего. — Я предлагаю проникнуть в Трою небольшим отрядом. Открыть ворота, перебить наших врагов во сне и стереть этот проклятый город с лица земли. Как и обещал Зевс. И самое страшное — после Ретия, Паламеда, сделки с Фетидой, — что Ахиллес, слыша это, чувствовал только усталость. Слова Одиссея, которые месяц назад точно довели бы его до бешенства, может — заставили бы броситься на него прямо здесь, теперь были… ничем. Просто упали внутрь его головы, как камень в ночное море — плеск тонет в шуме волн, оставленные им круги пожраны темнотой. Чего ещё ожидать? Он сжёг Ретий, хотя в том не было нужды. Он сжёг каждый город на этом берегу. Для него нет «бесчестья», нет «законов» — только то, чего он хочет и то, чего он не хочет. Впрочем, Ахиллес такой же. И, пусть и камень упал бесследно, он всё ещё помнил, что этот камень есть — лежит теперь на дне, неподвластный ни разложению, ни влекущей силе волн. И Ахиллес не хотел иметь с этим камнем ничего общего. Он, опираясь на ручки креста, поднял себя на ноги. Кивнул Менесфию и направился — прочь, хватит с него немого подчинения, хоть напоследок пора перейти к неподчинению, пусть и такому же немому!.. Чья-то рука схватила Ахиллеса за плечо. Ну конечно. Даже мертвецов они не отпускают. — Куда ты спешишь, Пелид? — это оказался Менелай. На Менелая надежда ещё была — ведь он же отстоял тело Патрокла, не может быть с Патроклом связан дурной человек… но в его глазах, вместо хоть призрака сомнения, он увидел только предвкушение. Азарт гончей, которую хозяин поманил обещанием утки. Ахиллес теперь не верил, что надеяться можно не зря. — Отдать тень Керам, пока ко мне не пристало одиссеево гнильё, — выплюнул Ахиллес. — Итакиец хочет повести себя, как наложница — спрятать спицу в покрывалах и вогнать хозяину в висок. Хотите брать Трою вот так? Берите. Сбережёте… не знаю… разве что пару месяцев, пока сами не сдадутся. Но не смейте втягивать мирмидонцев. — Мы не за тем искали славы на чужой войне, чтобы в последний миг её растоптать, — кажется, это был первый раз, когда Менесфий его одобрял. Могло бы быть трогательно… если бы и эти слова не легли таким же камнем, как слова Одиссея. Менелай поднял брови, словно был удивлён. Не ожидал, что Ахиллес сумеет ответить? Ах, ну да. Он и забыл, когда в последний раз говорил вслух. Обычно этого получалось избегать. Это сейчас им понадобилось зачем-то раздразнить зверя. — Говори, Пелид, но не заговаривайся, — Менелай сузил глаза — сделался так похож Агамемнона, что смотреть на него не хотелось так же сильно. — Ты славный воин, и мы простим тебе одно оскорбление. Но не второе. — …а я не собираюсь говорить, — Ахиллес вырвал у него руку — он не Патрокл, чтобы быть вправе его останавливать. — Я буду делать. И завтра с зарёй я пойду на Скейские ворота. Меня там ждут. Слишком давно ждут… Собрание загудело, как осиное гнездо после удара палкой, но Ахиллесу было плевать. Он ушёл, не оборачиваясь. Не его дело, кем его опять объявят — предателем, не предателем… неважно. Будь у него честь — он бы предал их, как только речь зашла об уничтожении Ретия. Будь у него совесть — ушёл бы из-под Авлиды. — Скейские ворота, значит? — голос Менесфия звучал словно из-за толщи воды. — Возьмём их — возьмём всё, кроме акрополя… — Ахиллес потупился; пробормотал то, что следовало бы сказать царю, пусть и не верил в своё «царство» ни на йоту. — Не держи меня за дурака, — Менесфий тоже ему не поверил. — Я слышал, что предсказал тебе Гектор. Ахиллес вздохнул. Повернулся — это почему-то далось тяжелее, чем вырвать руку у Менелая — и посмотрел на Менесфия. Пришлось смотреть снизу вверх — он был выше. Впрочем, быть ниже Ахиллеса трудно… никому это не удавалось. — Я… я не прошу вас идти за мной, — нет, Ахиллеса надолго не хватило; он всё-таки отвёл взгляд. — Предсказано, что Троя падёт не при моей жизни. Значит, я умру. Не выиграю ни войны, ни битвы. Вы не должны погибать вместе со мной. — И погибать рядом с Одиссеем… ох, знал бы дед, какой змее пообещал помощь!.. — Менесфий цыкнул; Ахиллес так и не нашёл в себе сил сказать, что Пелей не лучше тех, кого поддержал. — И как ты погибнешь — они вернутся к коню… но и царя бросить тоже не согласятся. — Так я и не царь, — Ахиллес слабо усмехнулся. — Просто временный предводитель… задержался только… собери людей, вот что. Поговорить об этом нужно. Уходить к себе было бессмысленно. К чему всё это? Лучше уж подождать немного, чтобы выбросить из головы. Сегодня он кончит всё, как следовало поступить ещё давно — в Мизии, когда его выбирали… или того раньше — на Пелионе, например, когда даже Патроклу он бы боли не причинил… всё равно. Поздно. Ахиллес упустил все свои возможности. Сидел теперь на срубе для собраний, как безумец под алтарём, настолько захваченный самим собой, что руку ради милостыни протянуть не догадывается. А подходившие люди шумели вокруг, как море. От этой мысли Ахиллес едва не сплюнул на песок, но удержался. Потом он влез на сруб. Смотрел поверх голов, не видя толком никого. Кто-то галдел. Кто-то поминал, что после «прошлого раза» — будто Ахиллес сам не боится того дня больше врат Аида! — его вставание на сруб можно счесть дурным знамением. Всё равно, что они говорят. Сам Ахиллес знал, что для мирмидонцев это знамение доброе — они получат царя лучше, чем он. Не сломлённого зверя, неспособного даже на ярость. — …нет, я не могу, — Ахиллес ступил вниз и кивнул Менесфию на сруб. — Расскажи ты, что случилось. Я… я после тебя объявлю. Менесфий поглядел на него недоверчиво, но вслух ничего не сказал. Он встал туда, где должен был стоять все эти десять лет. Евдор поднёс ему копьё — знал уже, чем кончится собрание. Не мог не знать. — Тихо! Тихо, птичья стая! — Менесфий грохнул древком о дерево, чтобы призвать всех к молчанию. — Мы с дядей только что с собрания царей. Одиссей настолько обезумел, что думает, будто мы согласимся брать беззащитный, почти вымерший город с помощью подлости — под покровом ночи, как воры, бесчестя себя и Посейдона ложной жертвой! Я бы согласился с этим, когда Троя была сильна. Но когда мы с вами уничтожили всех, кто придёт ей на выручку? Когда наш царь обезглавил и обескровил её собственными руками? Мне ведом стыд перед богами и людьми, и если я на такое соглашусь — не смогу смотреть в глаза ни отцу, ни фтийцам! — А царь? — донёсся из толпы чей-то тяжёлый голос. — Царь что скажет? Опять ничего? Ахиллес вздохнул. Растёр лицо ладонями. Один шаг — и тот он бы не сделал, не поймай Менесфий его плечо. И пара слов. Всего лишь пара слов — и больше ничто его не держит… — А царь… слагает с себя полномочия, — выдохнул Ахиллес, опустил лицо, сгорбился, свалявшимися уже обрубками волос занавесился — бежал от заслуженного отвращения так же позорно, как Гектор сбегал от него. — Я… я виноват перед вами. Из-за меня вы теряли друзей и терпели обиды от тех, кого отвращал только я. Я не сумел защитить вас от Агамемнона лучше. И Фтию который год нереиды бескровят из-за меня!.. я жалок, слаб и думаю лишь о себе. Не такой предводитель вам нужен. Выбирайте другого, а меня завтра отпустите на смерть одного. Пока я жив — война не закончится. Но вам в ней умирать незачем. Повисла тишина. С ним не спорили. Да и кто стал бы спорить? Он давно похоронил себя заживо. Его дела давно продолжали другие. Он только занимал место — бессмысленно, вредно даже, как вредит любая видимость. Земли бесполезное бремя. Даже Феникс, столько лет пытавшийся выковать из него хоть подобие царя, не возражал. — Твоё право. Никто не заставлял тебя властвовать, и держать не станут, — наконец-то нашёлся Менесфий. — Есть у тебя просьба напоследок? — Сожгите в тот же день, как получите тело, — попросил Ахиллес. В сущности, на этом можно было и кончить. Но что-то — то, что он раньше назвал бы «Патроклом», но теперь в том нет ни малейшего смысла — заставило его говорить дальше: — Женщин, как вернётесь во Фтию, отпустите. Средства им дайте из того, что у меня осталось. Собак… собак пусть заберёт кто-то, кто о них позаботится. Он спустился. Ушёл, сбежал, чуть ли не уши зажав ладонями — лишь бы не слышать чужих голосов. Когда дошёл до жилища — велел Диомеде никого не пускать, она справится, а сам лёг на разворошённую постель и слепо уставился в потолок. Осталось прожить только день. Целый огромный день… Эак оставил после себя науку, как строить святилища и чтить в них богов; оставил храмы Зевса Панэллинского и стены, которые скоро сожгут. Персей — Пегаса, эгиду Афины и первые дома Микен. Даже людоед-Геракл сподобился основать Олимпийские игры, а не только курганы из убитых… а что оставит после себя Ахиллес? Хотел оставить Патрокла — живого, не знающего бедности и людского презрения. Хотел оставить — и сам же убил. И не искупят это ни жертвы, ни слёзы, ни смерть. Такое нельзя искупить. Ничем. Никак. Никогда. Да и не поверил бы Патрокл, скажи кто ему, что смертью можно искупить другую смерть. Так что не подаришь ему смерть. Свою смерть Ахиллес дарит себе — чтобы огонь сделал его тело таким же пустым, как всю жизнь пустовала его душа. И Аполлону, конечно. Даже умереть для себя одного нельзя — обязательно боги вмешаются… Будить его не пришлось: ночь Ахиллес провёл без сна. Когда красноватый свет показался из-под дверной щели — встал, на скорую руку надел ненавистный доспех и, выпив поднесённую Ифисой чашку вина — она тоже не спала, — опустился у постели Гипподамии. Потряс её за плечо. Она дёрнулась с такой силой, что ударилась об пол локтём. — Кто был богом вашего города? — спросил Ахиллес. — Что ты… — она понизила голос и сказала тихо, почти покорно: — Аполлон. — В ларце с наборной крышкой лежит кубок белого серебра. Возьми и сделай ему возлияние, чтобы я не вернулся. Титаны вертелись, словно в последний момент устали от роли коней. Вырывали из рук пристяжные ремни, но при этом самого Ахиллеса не бодали, а… ластились, что ли? Не похоже на них. Кто-то из женщин, похоже, разбудил Автомедона. Не хотелось этого признавать, но если бы не помощь скиросца — он бы с титанами так и не сладил. — Иди досыпай, — велел Ахиллес; он хотел поблагодарить его, но его только на скулёж и команды хватало. — Нечего тебе там делать. — Верно, — дно колесницы чуть прогнулось под чужим весом — сильнее, чем под Автомедоном. Ахиллес обернулся. Вздохнул. В тёмных доспехах, украшенных кровяной медью — подарке отца, не иначе, — Алким больше походил на ночного демона, чем на человека. Он и был получеловеком. Лучшим, чем сам Ахиллес. Но быть хуже него невозможно. — …тебе тоже, — Ахиллес нахмурился. — Не будет там ни славы, ни победы. Проваливай. — А ты теперь не царь, чтобы приказывать, — Алким выхватил у него поводья и тронул коней. — Кто-то должен вернуть твой труп. — Хочешь, чтобы тебя со мной убили? — Моя смерть с твоей не связана. У отца теперь остались только я и Иялмен. Так что он или костьми ляжет, но меня сохранит… или мы погибнем в любом случае. Проснувшиеся провожали одинокую колесницу молча. Ахиллес не знал, что вчера наговорил им Менесфий, но, похоже, этого оказалось достаточно, чтобы больше никому не пришлось умирать… пусть. Так лучше. Не для одного Ахиллеса всё должно кончиться — и другие заслужили лучшего конца. Когда они выехали из лагеря, то увидели, что долина опять черна от ощерившейся копьями пехоты. У остальных народов колесниц немного, и стояли они во главе войска. Алким подвёл колесницу туда — где мялись Агамемнон и его приближённые. Диомед, приставив ладонь к шлему, чтобы солнце не слепило, смотрел на Ахиллеса в упор. — …что за шутки? — не спросил — выплюнул он. — Ты растерял своих людей за ночь, Пелид? — Их потерял итакиец, — огрызнулся Ахиллес — гораздо мягче, чем Диомед заслуживал. — Я связан клятвой, но остальные — не блеющее стадо. Их на бесчестье не склонить ни золотом, ни силой. Плевать. Пусть видят в нём слабака, или предателя, или кем они грозились его ославить — Ахиллесу уже всё равно; Ахиллес знал, что покупает, когда резал двенадцать пленников на похоронах Патрокла. Плевать. Всё, что ему нужно — дойти до Скейских ворот. Он бился грязно. Бросил щит тогда же, когда сошёл с колесницы — Алким проводил его тяжёлым взглядом, но подавать ничего не стал, — да и копья почти не поднимал, но всё равно никто не мог его ранить. Боялись. Даже когда видели не до конца зажившую рану от копья эфиопа — не смели подойти ближе, и ударить, и убить… трусы. И на них он убил десять лет? Скейские ворота становились всё ближе — блестели синей глазурью над морем беснующихся тел. Шаг. Другой. Ногу вдруг пронзило болью, такой, что сердце обожгло, а воздух из лёгких вышел, словно он упал на землю плашмя. Перед глазами стало темно. Когда снова посветлело — Ахиллес увидел, что над правой пяткой, из места между жилой и костью, торчит стрела. Её он, вопреки всем врачебным заветам, выдернул. Он шёл дальше, хромая не хуже Гефеста. Пропитавшиеся кровью ремни сандалий резали кожу. Над Скейскими воротами что-то светилось так, что резало глаза. Будто солнце — безразличное, с одинаковым усилием обжигающее и землю, и плоть — их увенчало. Ахиллес смотрел туда, пока в ореоле белого не стали вырисовываться тёмные точки и линии. Одна из точек так походила на острие наложенной стрелы… Он остановился — лёгкая добыча, но почему-то никто не смел его тронуть. Стянул с головы шлем и бросил его наземь. «Даже божья работа не имеет для тебя ценности?» Он никогда о ней не просил. «Ты умеешь вывести из себя, — шептал жгучий солнечный свет. — Настолько, что начинаешь задаваться вопросом: не специально ли ты всё это устроил?» — Должен же я подсказать, куда стрелять, — Ахиллеса почти хватило на улыбку. Почти. Смертным ведь нужно бояться — смерти, богов… но Ахиллес не боялся. Не осталось в нём того, за что стоит бояться. Только Патрокл делал его больше зверя — но его нет. Только Патрокл делал его больше кучи костей и мяса — но его нет. Только Патрокл делал его жизнь стоящей быть прожитой — но его… «…ясно. Прощай, Ахиллес. Твоя смерть многим принесёт счастье. Надеюсь, и ты найдёшь своё за Стикс». Снова боль. Жжение. Отсутствие воздуха. Что-то ударило в шею, прошибло насквозь… он повалился набок. Дыхание вырывалось с хрипом, со свистом — оттуда, откуда не должно было рваться. Больно. Кровью пахнет. Больно… Морос закрывает ему глаза ладонью. Керы грызут его бёдра и плечи. Ему больно. Он умирает. Он думает: «Наконец-то».