Между строк

Дождь пошёл ещё ночью, усилившись к утру. Капли барабанили по стеклу, а Лондон снова утонул в сером. Свет пробивался сквозь шторы, но его было так мало, что в доме царил полумрак. Гермиона проснулась поздно. Веки были тяжёлыми, ибо ночь она провела не во сне, а в бесконечной борьбе со своими мыслями. Поднявшись, она накинула на плечи тёплый кардиган и спустилась вниз. Включив светильник над плитой, она поставила вариться кофе. Утро казалось привычным, и, возможно, именно поэтому Гермиона вздрогнула, когда услышала шипение и звук рвущейся бумаги. Живоглот сидел на подоконнике. Его шерсть на загривке топорщилась, хвост нервно дёргался из стороны в сторону, а глаза яростно блестели. Передними лапами он царапал плотный конверт. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. Она узнала этот конверт. Грейнджер подошла ближе, каждый её шаг эхом отдавался в груди. Бумага была влажной по краям и немного изорванной когтями. Она выдернула конверт из-под лап кота и сжала в руках. Перед тем как открыть, Гермиона подняла взгляд на окно, не решаясь развернуть его сразу. Дождь струился по стеклу длинными косыми полосами, и за ними весь мир казался ненастоящим. Словно всё сузилось до этого мгновения: её пальцы, белые от напряжения, бумага, идущая трещинами от когтей кота, и сердце, которое билось слишком громко. Она развернула конверт. Медленно, бережно — с тем же ощущением, словно разворачивает а чью-то душу.

«26 сентября.

Вчера я долго смотрел на огонь в камине.

Он живёт своей жизнью — ни разу не повторяясь, не пытаясь угодить ни мне, ни кому-то ещё. Он всегда разный — и в этом его свобода.

Он не ждёт одобрения… в отличие от людей.

Люди надевают маски. Мы тянем их на себя, пока они не становятся частью кожи. Мы улыбаемся, когда хочется кричать. Мы соглашаемся, когда внутри всё сопротивляется. Мы делаем вид, что живём так, как должны, — и забываем, как мы хотели жить на самом деле.

И чем дольше носим — тем тяжелее их снять.»

Горло стянуло сухим узлом. Было стойкое ощущение, что кто-то упрямо тычет в неё пальцем. В то, как живёт она. Гермиона задержала дыхание, а потом медленно подняла глаза на Живоглота. Тот всё ещё ходил по подоконнику взад-вперёд, дёргал хвостом и укоризненно смотрел на хозяйку. — Живоглот, да что с тобой? — выдохнула она, всё ещё сжимая письмо. Он фыркнул, соскочил вниз и, не оглядываясь, направился к лестнице. А Гермиона осталась сидеть на подоконнике, с пергаментом в руках, который казался куда тяжелее, чем был на самом деле.

***

Спустя время она немного отошла от письма. Но пустота всё равно давила. Серый свет за окнами и однообразный шум дождя грозили окончательно утянуть её в вязкие мысли. Снова. — Нет, — сказала она сама себе и решительно хлопнула ладонями. — Сегодня будет иначе. Она резко поднялась. Раз уж выходной, то он должен быть другим. Хоть немного. Хоть в мелочи. И первое, что пришло в голову — приготовить сладкое. Её слабость всегда были сладости: шоколад, пирожные, конфеты… но особое место в сердце занимали синнабоны. Она так давно их не ела, что воспоминание об их вкусе, стало почти нестерпимым. Гермиона достала всё необходимое для готовки, благо, у неё это было в наличии. Для атмосферы она решила зажечь свечу с ароматом карамели. Взмах палочки, и через мгновение сладкий тягучий запах карамели наполнил кухню. Ещё один — и в радио зазвучал спокойный осенний джаз. Собрав волосы, она закрутила их в небрежный пучок и закрепила палочкой. Тесто липло к пальцам, мука летела в разные стороны, а когда она отрыла баночку с любимой специей, невольно прикрыла глаза и вдохнула глубже. Корица. Сразу вспомнилось детство: летние каникулы, маленькая пекарня на углу улицы. Мама держит её за руку, в витрине — противень только что испечённых синнабонов. Липкая глазурь блестит, карамель течёт, корица щекочет нос. Мама покупает одну булочку, и они делят её прямо по дороге домой. «Гермиона, много сладкого — нельзя. Это портит зубы!» — пронеслась в голове реплика мамы. Возможно именно поэтому она безумно его и любила, так как запретный плод сладок. Улыбка сама собой появилась на лице. Под музыку она слегка пританцовывала, раскатывая тесто и смазывая его сливочным маслом. Посыпала сахаром с корицей, закрутила рулетом и нарезала, выкладывая кусочки на противень. Когда духовка закрылась, кухня начала медленно наполняться волшебным ароматом: сладким, пряным, густым, вытесняя из дома все серые мысли. Гермиона рассмеялась — легко, неожиданно даже для самой себя. Она подняла живоглота на руки и закружилась с ним под ритм джаза. Кот возмущённо мяукнул, но терпел, позволив ей прижимать его к груди. Через полчаса готовые булочки ждали её, золотистые, мягкие, источающие сладкий пар. Гермиона густо намазала их тёплой белой глазурью, которая медленно стекала по бокам. Она провела пальцем по дну миски и облизнула его, закрыв глаза. — О, Мерлин… — выдохнула она. — Как же это вкусно. Улыбка сама собой стала шире. Казалось, что весь этот день и правда изменился. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему хорошо.

***

Она собралась в лавку почти инстинктивно. Сладкий аромат дома дал ей то, чего не хватало все последние месяцы: искреннюю улыбку и чувство, что у неё есть право на маленькую радость. И вдруг это маленькое счастье захотелось не съесть в одиночку, а разделить — с кем-то, кто не будет смотреть на неё с оценкой или жалостью, а просто примет, как родной человек. Мистер Лестер приходил ей в голову первым всегда — он не требовал риторики и никогда не обесценивал простого удовольствия. Вот почему она надела мантию, взяла тёплую тарелку с синнабонами и вышла на дождливую улицу. Дверь отозвалась тихим скрипом и мягким звоном колокольчика. Запах бумаги и сушёных трав тут же ударил в нос. Мистер Лестер выглянул из глубины полок, его лицо расплылось в той самой доброй и немного удивлённой улыбке. — Мисс Грейнджер! — вскинул руки хозяин лавки, — Как я рад вас видеть! Что у тебя так вкусно пахнет? Гермиона поздоровалась, снимая мантию и поставила тарелку на столик у прилавка. — Синнабоны, — ответила она и не удержалась от гордой улыбки. — Я сама испекла. Мистер Лестер восхищённо хлопнул в ладоши. — Ах! Да вы что? Сейчас только закончу с гостем и побегу заваривать ваш любимый чай! Она улыбнулась, и прошлась мимо стеллажей, провела пальцами по корешкам — потёртая кожа, золочёные буквы, и её рука остановилась на знакомой книге, что перечитывала уже не раз. Гермиона села на диванчик у окна, и не успела погрузиться в первую страницу, как рядом появился тот, кто, казалось, всегда находил способ появляться в самые неподходящие моменты. — Не удивлён, что ты выбрала именно эту книгу. Она закрыла глаза и едва заметно качнула головой. — Нет, Малфой. Моё настроение сейчас слишком хорошее. Даже ты его не испортишь. Он усмехнулся, подняв ладони и с напускной невинностью произнёс: — У меня и в мыслях не было. Кстати, читал её на днях. — Я рада за тебя, — не поднимая глаз, отрезала она. Малфой хмыкнул, опираясь локтями на спинку соседнего кресла: — Главный герой — конченный идиот. На этот раз Гермиона подняла взгляд и резко выдохнула: — Что, прости? — Идиот, — повторил он спокойно. — Бросить всё, ввязаться в авантюру ради «высокой идеи», а в итоге подставить себя и тех, кто ему доверился. Если это не идиотизм, то что? — Это называется храбрость! — вспыхнула она. — Он сделал выбор, зная, чем рискует. Он поступил правильно, даже если цена была слишком высока. — «Правильно», — протянул Малфой с насмешкой. — Ты серьёзно считаешь, что от глупой жертвы есть толк? Героизм ради галочки? Да он мог хотя бы задуматься о последствиях. — Ты свёл всё к прагматике, — её голос стал резче. — Иногда поступки нельзя измерять цифрами и результатом. Он показал, что честь и верность важнее страха. Малфой фыркнул, в голосе слышалась привычная насмешка: — Ну да. В стиле Гриффиндора. Глупая, ничем не оправданная, храбрость. Она сжала книгу так, что побелели костяшки. — Да. В отличие от трусости, в стиле Слизерина, прикрытой словами о «прагматичности». Он чуть склонил голову, глядя на неё с хищной полуулыбкой: — Трусость? Нет, Грейнджер. Это умение видеть дальше, чем один шаг вперёд. Умение выжить и сохранить силы для тех, кто ещё жив. Она резко выдохнула, чувствуя, как её сердцебиение подскакивает. Спор был бессмысленным, но в нём было что-то странно живое: она давно не чувствовала себя настолько вовлечённой в разговор. Но Малфой посмотрел в окно и оставив привычный яд продолжил: — Идиот он или нет — вопрос спорный. Слушай, Грейнджер… может, ты и права по части идеалов. Но иногда самое трудное решение — это не шагнуть в огонь, а остаться и нести груз того, что ты сделал. Эта фраза была не нападением, а наблюдением. В ней не было желания уколоть. Она сжала книгу в руках, внутренне готовая опротестовать — но слова застряли. Гермиона ощутила, как внутри проползло неожиданное смягчение. Она бы ни за что не признала это вслух, но эти слова имели вес. Ибо она быстрее спрыгнет с Биг-Бена, чем скажет, что он прав. В этот момент вернулся мистер Лестер с подносом в руках, на котором было две чашки и тарелка с ещё тёплой выпечкой. — О, мистер Малфой! — воскликнул мистер Лестер, ставя на стол поднос. — Вы ещё не здесь. Вы, вероятно, знакомы с нашей дорогой мисс Грейнджер? — Приходилось, — лениво протянул Малфой, ухмыльнувшись. — Замечательно, просто чудесно! — пожилой волшебник, не заметив напряжённой искры между ними, хлопнул в ладоши. — Я схожу за ещё одной чашкой и мы все вместе отведаем выпечки от Гермионы. Она прикусила губу, но лишь вежливо кивнула. Сказать «нет» мистеру Лестеру она не могла. Как только хозяин лавки скрылся в подсобке, Малфой чуть подался вперёд и вполголоса прошептал, усмехнувшись: — Ну, раз ты принесла это Лестеру, значит это, — он кивнул на булочки, — точно не отравлено. — Ты такой остроумный, Малфой, — процедила Гермиона, закатив глаза. Она хотела продолжить, но мистер Лестер уже вернулся с дополнительной чашкой. — Ну что ж, — хозяин лавки потёр руки, — давайте скорее пробовать! Малфой первый потянулся к синабону и Гермиона стиснула зубы. С кем угодно, но только не с ним она хотела разделить их. Он откусил большой кусок, и в ту же долю секунды его лицо, на котором только что играла ухмылка, стало неожиданно серьёзным. Брови удивлённо приподнялись, глаза на долю мгновения стали… честными. Он замер, словно пойманный врасплох. Гермиона прищурилась, наблюдая за ним. Уголок её губ дёрнулся, когда она поняла: Ему, чертовски, понравилось. Она хмыкнула и отпила чаю, стараясь не выдать своё довольство. — Ах, милая! — воскликнул мистер Лестер, попробовав выпечку. — Это великолепно. У вас талант, Гермиона. Настоящий талант! Он повернулся к Малфою, сияя: — Мистер Малфой, вы же, кажется, не женаты? Тогда вам стоит присмотреться! Гермиона поперхнулась и закашлялась, прижимая салфетку к губам. Малфой же, не моргнув, улыбнулся так невинно, что от этого у неё только сильнее закипела кровь: — Обязательно присмотрюсь, мистер Лестер. И, не отрывая глаз от Гермионы, медленно отломил ещё кусочек синнабона.